I
Широко раскинулась Великая степь. Ни конца не края ее не видно на много дней пути. Гуляет по степи вольный ветер; мчится по степи вольная, как ветер, песня.
Бежит по бескрайней степи красавиц конь, несет в седле молодого юношу. Ух! Хорошо! Ветер в грудь, сорвал шапку. Развивает густые черные волосы. Где-то позади на ожиревших лошадях плетется свита. Во всю жизнь не угнаться им за вороным скакуном; самому быстрому жеребцу не угнаться, где уж им.
— Эге-гей! Резвая свита, догоняйте! – задорно кричит им юноша и пускает коня в галоп. Ветер доносит неясные обрывки слов. Свита едет молча. Давно привыкли они к удальству младшего сына хана. Все равно ничего путного из него уже не выйдет. Все его старшие братья давно уже стали степенными и уважаемыми нойонами1, а этому уже 17 лет, а он все носиться по степи за кречетами да куланами. Один только кюйши2 Суюнбай3говорит, что когда сын хана повзрослеет, лучше нойона не будет во всей степи.
Скачет ханский сын Джучи по степи; нет-нет, а хочется ему свернуть за какую-нибудь сопку, попугать чуть-чуть свою свиту. Но строг был отцовский приказ. Ослушаешься – отец может отправить надзирать за беглыми рабами, или еще того хуже – работать вместе с ними.
Замедляется бег вороного жеребца, руки молодого наездника все слабее держат поводья. Перед Джучи встает образ девушки Айсулу – Лунный Цветок. Ярко-алые губы все ближе и ближе к нему. «Любимый мой! Жизнь моя!». Кажется ему будто на ветер, ласковые руки любимой теребят его волосы. Но вот губы ее все дальше и дальше, она уже не теребит его волосы. Она бежит по степи и смеется. «Скоро зацветут маки, любимый!». «Я подарю тебе целое поле маков и всех цветов, каких ты только пожелаешь!»,- отвечает юноша. «Подари мне плеть с рукояткой из ножки косули Джейран-Ай». «Хорошо, милая»,- шепчет он.
Воспоминания исчезают. Он открывает глаза, перед ним вновь весенняя степь. Конь остановился и пощипывает траву. Свита давно нагнала, но держится на почтительном расстоянии. Джучи поднимает на старейшин грустный взгляд.
— Скажи мне, достойный Бектыбай! Ты старший советник моего отца, давно живешь на свет и, наверное, знаешь все на земле. Скажи мне, где найти стадо косуль Джейран-Ай?
— О, достойный сын великого хана, — с поклоном отвечает Бектыбай, — о косулях Джейран-Ай мне известно лишь то, что резвее и красивее их нет на всей земле, но того, кто попытается убить хотя бы одну из них, неминуемо ждет смерть. Много юношей пытались найти их. Но никто не вернулся домой.
Глаза Джучи бешено сверкнули, вороной жеребец нетерпеливо заплясал под ним.
— Ты мудр, Бектыбай, но твои года, как видно, превзошли твою мудрость. Что сделают мне какие-то косули?! Ты наслушался старых сказок и вздумал пугать меня ими, как малое дитя!
— Одумайся, Джучи! Я не знаю случая, чтобы древние сказания оказывались ложью.
— Одумайся, о, сын хана! Твой отец повелел нам охранять тебя, и если с тобой что-нибудь случиться…
— О чьей жизни вы печетесь – о моей или о своих собственных?! Не волнуйтесь, аксакалы! Я вернусь с добычей, и ваши головы останутся целы!
И круто повернув коня, он в мгновение ока скрылся за холмами. Его свита, посовещавшись, поехала за ним.
Уже час они скакали, с трудом отыскивая следы в высокой траве. Смотря все время в низ, они не заметили, как въехали на большую сопку. Перед их глазами раскинулась обширная равнина. По ней быстрее ветра неслось золотое облако косуль Джейран-Ай и догонявший его вороной жеребец, на котором сидел бесстрашный юноша.
Джучи вскинул лук и уже готов был выпустить стрелу, как вдруг ему показалось. будто Айсулу зовет его. Он оглянулся всего лишь на мгновенье, но этого было достаточно, чтобы золотое облако окутало его со всех сторон. Косули звали его с собой, а их голоса звенели серебряным смехом, таким же, как смех Айсулу. Вдруг стрела пронзила его грудь, и он упал на мягкую траву. Одна из косуль превратилась в девушку невиданной красоты, нагнулась и поцеловала его. Вмиг тело стало как будто чужое, а все вокруг окуталось туманом, в котором мерцали радужные блики. Потом их стало все меньше и меньше, а сознание ускользало все дальше во тьму…
Только поздним вечером, когда стадо косуль давно уже скрылось из виду, усталые и напуганные спутники Джучи решились спуститься с холма к его бездыханному телу.
II
— Достойнейший Бектыбай, сегодня у нас большой той4, а у тебя такое лицо, будто ты собираешься кого-то хоронить. С тех пор, как мой сын Джучи уехал погостить в соседний аул5, ты ходишь чернее тучи.
— Ты прав. Великий хан, но горю моему не в силах помочь даже вечное небо. Прости, мне нужно идти.
— Ну что, Бектыбай? Как чувствует себя хан?
— Он весел, Наурызбек.
— Прости, достойный Бектыбай. Мы все понимаем твое горе, но вот уже три дня и три ночи думали я и все те, кто был в тот день с Джучи, но так и не придумали, как сказать хану о смерти его сына и не лишиться головы.
— Моей головы мне не жаль. Снимут ее с плеч, глядишь – перестанет мучить совесть… Но ваши головы, как вижу, вам дороги, – он помолчал, раздумывая, потом сказал – Моей мудрости не хватит, чтобы разрешить эту задачу… Я предлагаю обратиться к Суюнбаю.
— Да я скорее обращусь к харачу6! – запальчиво воскликнул Наурызбек, — он, по крайней мере, знает свое место!
— Верно!- поддержали остальные нойоны, — Этот безродный выскочка, у которого еще борода не успела побелеть то и дело лезет к хану со своими советами!
— Мудр ли наш хан?
— Как ты можешь спрашивать о таком, Бектыбай?! Мудрее его нет во всей вселенной!
— Если так, то станет ли мудрый слушать советы глупца, каким вы считаете Суюнбая?
— Нет, достойный – нехотя отозвались нойоны.
— Итак, кто пойдет к Суюнбаю?
— Ты самый старший, а, следовательно, самый мудрый из нас. Кто как не ты сумеет лучше договориться с ним?
— Ты, Наурызбек, самый молодой из нас, но хитрости твоей хватит на четверых. А с Суюнбаем и в самом деле, вряд ли кто из вас сумеет договориться.
— Салем7 тебе, Суюнбай!
— Салем, Бектыбай! Ты не частый гость в моей юрте. Что привело тебя ко мне?
— Тебе известно, что сын хана Джучи погиб, не послушавшись нашего совета. С тех пор, как постигло нас горе, прошло три дня и долее скрывать это известие от хана не возможно. Но всякому, кто как или иначе причастен к смерти ханских сыновей, грозит смерть, и …
— Достойный Бектыбай, этот вопрос и мне не давал покоя, но, мне кажется, я нашел выход. Сегодня на празднике я расскажу хану о смерти его сына, так, что ему не удастся меня казнить.
— А если ты ошибаешься?
— В жизни не в чем нельзя быть уверенным. Все в руках Вечного неба. Не будет на то его воли и волос не упадет с головы человека… А если я ошибаюсь и накликаю смерь, то возьму всю вину на себя, ибо тогда уже жизнь моя потеряет всякий смысл.
— Была неспокойна моя душа, а теперь и вовсе потерял я покой. Да поможет тебе Вечное синее небо! Да прибудет оно со всеми нами, в сей грозный час и да свершиться воля его!!
III
— О, достойнейшие нойоны моего ханства, праздник в самом разгаре, а лица у вас будто перед казнью.
— Позволь, о, великий, сыграть тебе. Быть может моя музыка сумеет нам всем чем-нибудь помочь.
— Сыграй, Суюнбай, возврати моим нойонам радость!
Суюнбай сел, скрестив ноги, на мягкий войлок, взял в руки домбру и мягко ударил по струнам. Солнечные лучи, зеленеющая степь, бег молодого коня звуками брызнули из-под гибких пальцев. Потом вдруг страстное томление, слова любви, веселый смех услышал хан в льющихся звуках.
— Твоя музыка становиться все лучше и лучше, — сказал он улыбаясь.
Кюйши играл, не останавливаясь, и нежные признания любви все лились и лились из-под его пальцев. Вдруг Суюнбай резко ударил по струнам. Хан услышал горячий спор, погоню и, наконец,… Глаза его налились гневом, улыбчивое лицо стало каменным. Он резко вскочил. «Замолчи!!!», — крикнул он, выхватив домбру из рук музыканта и отбрасывая ее в сторону. «Замолчи! Как смеешь ты играть о таком!» «Моя домбра никогда не лжет, хан», — ответил Суюнбай. Хан схватил его за отвороты халата, встряхнул и вдруг выпустил и без сил упал на подушки.
Несколько минут длилось грозное молчание, которое показалось нойоном вечностью. Наконец хан поднялся и заговорил. Голос его звучал глухо, словно и часть его самого погибла вместе с Джучи.
— Тебя, Суюнбай, за мудрость и храбрость твою я назначаю своим первым советником, а вас, — он обвел гневным взглядом нойонов, бывших в свите его сына, — я лишаю всего имущества и отправляю пасти овец.
— Смилуйся, повелитель! Тяжела наша вина…
— Молчите! Молчите!! Вы молчали, когда уезжал на охоту мой сын, молчали, когда он погиб, имейте мужество молчать и сейчас! Я сохранил вам жизни, но помните: если хоть один из вас скажет или даже подумает лишнее, все вы умрете!
-Хан…
-Ничего не говори, Суюнбай. Пойдем, я хочу последний раз взглянуть на своего сына…
1Нойон – князь, владетель племени. До XV века в Казахстане не было единой народности, и население состояло из различных племен, объединенных под властью одного или нескольких ханов.
2Кюйши – автор и исполнитель кюя – музыкального произведения, исполняемого на домбре.
3Суюнбай(1815-1898) – реальная историческая личность. Ученик Курмангазы – великого кюйши-композитора, основоположника классической игры на домбре.
4Той – праздник.
5Аул – селение.
6Харачу – безродный бедняк.
7Салем – привет. Искаженная форма традиционного приветствия.
21.04.2004