СКОРПИЙ

роман

Се даю вам власть наступати на змею
и на скорпию.
Лука

От автора

Тем, кому не терпится взять быка за рога, то есть сразу же уткнуться в детективную или эротическую канву моего пространного повествования, я рекомендую пропустить несколько начальных страниц романа: каждому – свое, и вольному – воля. Тем же, кто склонен наслаждаться, не торопясь, я предлагаю изысканную историко-фантастическую прелюдию.
Итак, вперед: каждый своим путем!

АНТИСКИФ

С Гомером, Гесиодом, Апполодором, Овидием и другими

1. Похищение Коры
Детям богов завидовать не следует, ибо с них спрос нечеловеческий. Часто бывает, что и не рады они cвоему дару бессмертия, а поделать ничего могут. Ведь если выпадает им что-то, даже противное их чаяниям, то – навсегда.
Так случилось и с этой сиятельной девчонкой, Персефоной.
Только что она превратилась в радужную бабочку, чтобы порхать над ароматными цветами степи, наслаждаясь их золотым нектаром. Этих душистых желтых тюльпанов по весне в окрестностях Пантикапеи – море. Несуществующей пока Пантикапеи, но которую способны видеть лишь Громовержец и олимпийцы, поскольку лишь богам хорошо видно и то, что свершилось на земле, и то, что грядет. Полакомившись, Персефона вновь оборотилась девушкой и пошла, торопясь, по росистой траве на голос источника, бьющего из-под горы, напоминающей своими очертаниями притаившегося воина, зорко вглядывающегося в ту сторону пролива, где начинается Скифия. И чем ближе подходила бессмертная к хрустальный струям родника, тем сильнее жгла ее жажда.
Слишком сладкий нектар нынче, – прошептала она и припала к звонко-ледяной воде. Напившись, легла на теплом склоне горы перевести дух, да и уснула.
В сладком сне иди наяву?
Увидела Персефона белокаменный город, окруживший гору со всех сторон. Он сверкал, словно весенний луг, цветами: красными черепичными крышами, голубыми стеклам витражей, зелеными пятнами клумб и бассейнов… Он утопал в садах, полных птичьего гомона.
–Пантикапея? – вопросительно прошептала юная Богиня.
–Ты не ошиблась! – был ответ мужественным голосом.
Пероефона испугалась, но тут же позабыла об угрозе, которую расслышала в этом голосе, ибо подумала; «Но мне ведь пока не положено видеть то, что видят взрослые боги».
– С этого мгновенья и тебе положено все, что положено олимпийцам, ибо скоро ты станешь женой одного из них.
–Но я люблю Садко!– отвечала неведимке девушка.
–Забудь о скифе-купце. Забудь гусляра-мальчишку, которого видела будучи в гостях у зятя моего Посейдона. Что может человек дать такой, как ты?! Став женой бога, ты познаешь радость и богатство богов, их власть и безнаказанность.
Так говорил с Персефоной Нерей, ведающий всеми сокровенными тайнами времени. Чуждый лжи и обмана – это он предупреждает богов и смертных о том, что их ждет, дает мудрые советы. Нерей же и посоветует Персефоне, как себя вести со своим мрачным дядюшкой, возжелавшем юной дочери брата своего Зевса. На горьком опыте знал Нерей, что значит олимпийское вожделение. Ничто не может остановить богов: ни разрушительность кровосмешения, ни зло многоженства.
Знал Нерей и то, что именно эти пороки и погубят в конце концов языческих богов, низведя их в разряд темных сил: выродится племя олимпийцев в ничтожных демонов или бесов. Знал Нерей да помалкивал, ибо не всякое откровение принималось богами Олимпа с пониманием и благодарностью.
Интриги, подкуп, заговор, подлог и коварство… – вот испытанные способы достижения целей. Именно таким образом в свое время похитил любимую дочь Нерея Посейдон. Увидел красавицу Амфитриту с сестрами нереидами в хороводе и пожелал увезти её к себе во дворец на дно морское в Эгах. Но девушка успела спрятаться у титана Атласа, того самого, что держит на плечах небо. Долго, упорно искал бог моря беглянку. Сулил великие награды тому, кто поможет ему найти Амфитриту. О том, где убежище дочери Нерея шепнул царю дельфин. За это Посейдон вознес наушника своего на небеса, сделав созвездием.
Держи, Атлас, небесный купол, который потяжелела на созвездие!
Знал Нерей, что Зевес решил отдать в жены брату дочь свою потому и поспешил предупредить Персефону:
–Не противься воле богов, дочь Деметры. Прояви благоразумие,
и твой будущий муж уступит одному из твоих желаний.
–Какому?
–Каждый год видеться с матушкой.
Между тем Аид, глядя, как резвится над цветами земли племянница, решил, что всего быстрее он сможет завладеть девушкой с помощью бабки своей Геи. Не отказала та просьбе самого близкого ей внука.
Словно дивный цветок, поднялся из горсти праматери олимпийцев город людей Пантикапея. Бросилась к нему Персефона, надеясь спрятаться, как в свое время скрылась хоть ненадолго Амфитрита от Посейдона у могучего Атласа, да ничего не получилось. Разверзлась земля у подножья горы. Заржали черные кони, впряженные в златую колесницу. Могущественные руки подхватили Персефону и унесли в недра земли.
Едва успела вскрикнуть Персефона.
Все слышали этот голос: и во дворце Посейдона, и на Олимпе. Но никто не увидел, кто и как похитил Персефону. Лишь Гелииос все видел, но до поры до времени молчал.

2. Инцест по-олимпийски
Донесся этот вопль и до матери Персефоны. Бросилась Деметра в долину на поиски дочери, но так и не нашла там Персефоны.
Догадывалась она, что не обошлось тут без ее братьев-олимпийцев: Тучегонителя Зевса, Колебателя вод и земли Посейдона, Теневика Аида. Неутомимая возделывательница нив и садов, плодотворящая Деметра боялась своих жестоких братьев и ненавидела их. И было за что. Например, Зевс! Будучи женатым на Гере, он овладел сестрой, после чего и родилась Кора.
–Кора! Девочка моя! – звала, стеная Деметра, – отзовись! Это я, твоя мать – Деметра.
Девять дней и ночей, проливая слёзы, ходила она, и все тщетно! На десятый явилась к богу солнца. Пала перед ним на колени, стала молить:
–О, лучезарный Гелиос! – Скажи, куда подевали мою дочь враги мои? Ведь ты все видишь и знаешь, ибо от твоего ослепительного взора ничто не спрятано ни в мире богов, ни в Ойкумене.
И Гелиос, чтивший трудолюбивую, неутомимую земледелицу Деметру, рассказал ей все, что видел.
–Смирись, великая богиня! Ведь отныне дочь твоя – жена могущественного брата непревзойденного Зевса.
Самые худшие предположения Деметры подтвердились. В гневе и печали покинула она Олмп, чтобы больше никогда туда не возвращаться. В траурных одеждах пошла она по Земле оплакивая судьбу своей дочери. И под слезами ее горючими высохли нивы, опала листва с деревьев, увяли цветы степей, стал горек воздух и серой почва. И начался голод. И стали умирать дети и старики, юноши и девы, воины и матери. Полная пения птиц умолкла Ойкумена, оставленная своей покровительницей и заступницей Деметрой.
Обеспокоился Зевес. Позвал Посейдона и велел ему найти и образумить сестру. Бросился Колебатель земли и вод исполнять приказ. А Деметра, прознав, кто ее и зачем ищет, превратилась в кобылицу и скрылась в табунах диких лошадей. Однако Посейдон сумел разгадать эту уловку. Оборотился жеребцом и овладел Деметрой.
Белотелая красавица, купая золотистую гриву свою в росных травах плоскогорного Тавра, водила по яйле охмелевших от восторга мустангов. Аромат, истекавший из-под ее подбрюшья, дразнил финиковые ноздри жеребцов, туманя хурмяные глаза кобылиц. Жеребята визжали от изобилия молока. Дойные кобылы, вопросительно косились на ошалевших отцов своих детей.
–Что это с ними? – Спрашивали полные довольства их фиолетовые взгляды.
Красавица, невесть откуда взявшаяся, привела этот охлявший табун сюда на плато, полное свежей, густой травы.
Вдруг всех, дико ржущих от предвкушения жеребцов, словно ветром сдуло. Синий, белогривый на изумрудных копытах конь ступил на яйлу. Под его сдержанной рысью тело горы гудело, словно полое.
Заржала испуганно и растерянно вздрогнула златогривая пришелица. Бросилась было прочь, да не успела и шага отупить, как настиг ее синий жеребец и возложил на прогнувшуюся белую спину передние ноги свои. Беспомощно вскричала златокудрая кобылица. Захлестнулись и смешались-сплелись гривы спелой соломы и морской волны…
В грот, наполненный терпким тягучим вином, ворвался иссиня-зеленый змей, исторгая во тьму изобильные горькие меды.
Хотел Носитель трезубца обременить Добрую богиню чудовищем, да пересилила в себе ношу Деметра. Явила на свет чудесного говорящего коня Арейона, который славно послужил Гераклу, праотцу скифов.
Пошла дальше Деметра, ничего не слыша и не видя: ни слезных молений людей, ни повелительного призыва Зевеса опомниться и вернуться к делам своим.
В таком вот потерянном состоянии и нашли Деметру дочери царя Элевсены – страны, соседней Афинам. Богиня, не призналась им, кто она есть на самом деле, сказав, что зовут ее Део, что она с Крита, пострадала от разбойников и что возвращается из плена домой.
Дочери царя Келея привели несчастную женщину к себе. Так и стала Деметра служанкой у царицы Метаниры. Поручено было ей воспитывать царевича-младенца Демофонта. В этом доме впервые за долгое время странствий улыбнулась Деметра непристойным шуткам служанки Ямбы. За что богиня посвятила эту смертную в свою тайну. И та помогала ей сделать так, чтобы стал Демофонт бессмертным.
Зачем это надо было делать? Видимо, замышляла Деметра с помощью бессмертного царевича посчитаться с могущественными богами-братьями своими. Втайне от Метаниры Деметра и Ямба закаляли младенца в огне печи, за чем их однажды и застала испуганная мать. Богиня открывается потрясенной женщине, чем успокаивает ее, а сама удаляется, приказав царю Келею построить храм Деметры. В этом храме она и поселяется навсегда, поместив около себя веселую Ямбу, которая со временем даст поэтам новой эры новый стихотворный размер.
Запустив свои земные дела так, что засуха, неурожаи и голод сделали Ойкумену похожей на царство мертвых. Деметра по-прежнему предавалась печали. Оскорбленная богиня не просто казала старшему брату характер, она решило погубить жизнь на земле. Даже Зевес испугался такого оборота дела.

3. Затворница аида
Человечество, столь необходимое олимпийцам не только для забав и развлечений, но и для божественных опытов, похоже, вымирало. Видя такое, Громовержец и Тучегонитель посылает к Аиду гонца, хорошо знавшего дорогу на тот свет, Гермеса. Лишь ему среди прочих обязанностей вменялось быть еще и посредником между людьми и богами, между жизнью и смертью, а также быть еще и проводником в Аид душ усопших. Выслушав психопотама, царь мертвых согласился с требованием брата вернуть Персефону матери. Но прежде чем отпустить жену наверх, Гадес дает ей съесть гранатовых зерен, которые не позволят Коре навсегда забыть о своих супружеских обязанностях. Вкусившая от плода, она полюбила не Аида, а возможность властно и безнаказанно править инфернальным миром. Чем не преминула воспользоваться сразу же, едва очутилась в кресле царицы. Первым делом она буквально растоптала прежних возлюбленных Аида нимф Кокитиду и Минту.
Радость свидания с возвратившейся дочерью у Деметры омрачилась, поскольку Персефона заявила, что сможет быть с нею только не более восьми месяцев, а остальные четыре обязана – так ей велит супружеский долг – проводить с мужем.
Пошла на уступку и возмущенная коварством Аида, Деметра. Она дает зарок прекращать свою заботу о земле только на срок отсутствия дочери.
Так с появлением Персефоны в доме матери расцветают цветы, зеленеют поля, покрываются листвой деревья, растут и созревают плоды, а с уходом начинают лить дожди, увядать растения, разлетаться птица и пчёлы.
Желая изменить положение вещей, царь лапифов Пирифой на пару с Тесеем попытались выкрасить Персефону. Но вкусившая непомерной власти повзрослевшая Кора не захотела покинуть царство мертвых, подняла шум, и верноклятвенные друзья Тесей и Пирифой были схвачены. Геракл с разрешения царицы того света освободил Тесея.
А Пирифой так навсегда и остался прикованным к скале у входа в аид. Успевший влюбиться в Персефону, он пребывал рядом с нею, так и оставшейся для него недосягаемой.
Войдя в роль вершительницы судеб, Персефона упивалась этим своим положением, чиня в зависимости от настроения те или иные деяния. Расстроганная музыкой Орфея, она вернула ему Эвридику. Но тут же безжалостно забрала назад, поскольку обезумевший от счастья поэт, нарушил условие царицы, оглянулся.
Все качества, свойственные Гадесу, то есть ужасному – так еще называли Аида – усвоила, переняла некогда пречистая дочь Деметры. Коварная, она согласилась спрятать у себя младенца Адониса, а когда тот вырос, не пожелала вернуть его Афродите.
И тот, как и сама царица мертвых, треть года был вынужден проводит а аиде.
И чем дальше, тем ужаснее. Персефона вступает в близость с обернувшимся в змия своим отцом – Зевесом и рождает Загрея, оборотня, превращавшегося в тигра, быка и дракона. Ревнивая Гера наслала на чудовище титанов и они растерзали Загрея. За что в свою очередь Зевес сбросил погубителей его чада в Тартар.

Кто… среди царей могущественнее Мифрадата?
Плутарх.

С Лакуной, Архелаем

1. Место под солнцем
107 год до Р.Х. Заключив симмахию с Херсонесом, Савмак лишь ускорил свое поражение. Вытесненные из Междуморья рабы обратили отчаявшиеся взоры к государству, укрывшемуся за высокими толстыми стенали. Но херсонеситы не желали портить отношения с Мифрадатом. Ещё до заключения военного союза, который был, конечно же, подстроен Архелаем и Дорилаем–греками из Каппадокии и Херсонеса,– исход восстания был предрешен. Ничего не подозревающие полчища рабов, отбиваясь от наступавших на них Ариарата и Макара – сыновей Мифрадата, устремились к Херсонесу в надежде, что откроются ворота, из которых выйдет свежая, хорошо вооруженная подмога, или – по крайней мере – в которые их пустят.
Ворота открылись, но из них вышли вовсе не херсонеситы, а броненосная конница Дорилая. Пятнадцать тысяч рабов, вопия проклятия Херсонесу, образовали замкнутый круг, изготовившись подороже продать свою подлую, но все-таки богом данную жизнь. Благодаря ярости отчаяния, охватившей это скопище обреченных на гибель, всадники Дорилая ничего не могли сделать: мечами не достать и дротиками не пробиться сквозь медные щиты. И только лишь когда Архелай снял с кораблей лучников, началась настоящая битва.
Савмак оставался в гуще боя. Это как бы о нем строка из Еврипида: «И груб, и прост, но в подвигах велик…» Без устали сражался целый день, а ночью отослал раба в Пантикапею с письмом царю. Окруженные измотанными войсками Евпатора, рабы среди ночи бросились в атаку, чтобы прорваться к источнику. Кто пил из родника, кто красил воду кровью. На следующий день в кольцо криницу взяв, рабы сражались с яростью титанов. Все меньше оотавалось у ключа тех, кто способен был стоять. Савмак же оставался невредимым и полным сил. Огромный громкогласый скиф он – час от часу – восклицал: «Довольно крови! Дайте нам уйти!» Ариарат в конце концов решился побоище кошмарное унять. Дорилай отвел конницу в тень скалы. Архелай приказал своим лучникам укрыться от зноя под деревья. И лишь Макар остался в оцепленье. С ним было двести пращников и столько же гоплитов.
Савмак, омывшись в роднике, пошел к Макару на переговоры. И в тот момент, когда его схватили телохранители коварного Макара, случилось небывалое еще. С вершины каменной, в тени которой конница стояла, скала свалилась с грохотом и дымом, поубивав бессчетно коней и воинов. Оторопевшие от ужаса солдаты, смотрели, как бегут сквозь оцепленье способные еще бежать рабы. Савмак тоже воспользовался суматохой, выхватил у Макара меч и начал крошить вокруг себя всех, кто попадался. Досталось и принцу. Савмак, уже оглушенный ударом камня сзади, пронзил ему плечо.

2. Последняя встреча
Тяжелый, красный шар проломил зыбкую серую стену, и все здание ночи рухнуло. Ночь распалась под ударами солнца. Сверкающая пыль осела на растения мелкими прозрачными каплями росы.
Побежали по Боспору публичные крикуны, понесли весть о назначенной казни.

Лакуна помогал царю облачаться. Мифрадат в это утро одевался как на битву. Сперва надел мягкую гипендиму с поясом, затем двойной льняной панцирь и стальную кольчугу, потом – железный шлем и железный щиток, укрывавший шею. Легкий китайский меч повесил на пояс, отделанный драгоценными камнями. А сверху накинул роскошный плащ, подаренный жителями Киликии.
–Ты остаешься здесь моим наместником. Боспор мы успокоили надолго.
–А как же Ариарат, мой государь? Ведь он достоин больше моего, – слабым от потерянных сил голосом спросил Макар.
–Ариарату хватит дел во Фракии и Македонии. Пусть покорит их и возьмет себе.
–Сегодня казнь, ты в силах встать и выйти?!
–О, нет, мой царь. Я погляжу в окно… Ариарат, надеюсь, будет рядом с тобой, отец, на празднике победы.
–Ариарат уж отбыл в Геллеспонт.
–Спасибо за доверие, отец? – Макар поймал руку царя и хотел поцеловать, но лишь оцарапал губы о тяжелое кольцо.

Палаццо. Мирт, виноград, хмель и лавра, розы, самшит, ликвидамбар, олива, розмарин, мандрагора, богородская трава, настурция, эбеновое дерево, киннамон, туя, нарфик, рай-дерево, миндаль, цикорий, бук, терн, кизил, фундук, глициния, гранат, ливанский кедр, акация, тамарикс, фисташка, тополь, кипарис, инжир, боярышник, рябина, тис, айлант, осина, лох, софора, гинкго, ива, дуб, хурма, можжевельник, граб.
Фрамуга времени. Вестибюль вечности. Трансконстанта. Мифрадатов сад.

Эбеновые глаза, тельняшка, порванная на сосцах, малосольный запах воды, аромат крепкого чая, легкая горечь подпревшего сена, укропный пот; легко загорелась всею своей сердцевиной; как долго и медленно горит! Пчёлы на цветах мелиссы. Осы в бутонах желтых тюльпанов. Шмель на голове клевера. Розово. Мягкая, сладостная медаль!
Евпатор

Тенистой Северной анфиладой Палаццо вели Савмака. Гремя кандалами, пятная белизну мраморного пода черной кровью, Отступник шел, уверенно поглядывая на конвой с высоты своего геркулесова роста.
Мифрадат сидел в тростниковом кресле. Высокая спинка в проникшем сюда солнечном луче сверкала, как золотая. Пронзив, но не разрушив ее, солнечный свет упал на пол. И в это прожженное светилом пятно стражники и поставили Савмака.
–Меня все время бьют, – сказал Савмак вместо приветствия.
–Неужели тебе больно? – Ядовито ооведомился Митрадор.
Он был в доспехах. Тяжкий дух его пота раздражал обостренное обоняние вождя рабов.
–Его унижают побои, – рассмеялся Архелай, изящный щеголь.
И царь, и эти двое – все в полной зрелой силе. Мифрадат среди них самый молодой.
–Государь! – воскликнул Савмак в недоумении, – Почему ты молчишь, почему не прикажешь снять с меня оковы?
Мифрадат поднял руку, унизанную драгоценными браслетами, перстнями в камнях.
– Ты смеешь, дерзкий раб, мне задавать вопросы?!
–Но я не раб. Я вольный скиф и воин, – Савмак не опустил глаз, – Но разве ты забыл?
–Я помню все! – прервал его Евпатор, Но ты, видать, забылся…
Возмущенный дерзостью Савмака, Митрадор ударил его мечом ножнах и рассек кожу на лбу.
–Вонючий перс! – вскричал Савмак, – Как жаль, что не попался мне в бою!
Кровь залила лицо и окропила плиты.
Мифрадат поморщился.
Архелай тут же подскочил к Савмаку и наотмашь ударил в сердце.
–Коварный грек. Будь счастлив, что я связан, – дрогнувшим голосом, отплевываясь от крови, произнес Савмак.
–А то бы что? – Гибкий красавец отступил от жертвы, вытирая руки шелковым платком.
–Мой царь! Пускай меня развяжут, я покажу каппадокийской шлюхе приёмы рукопашного сраженья.
–Уймись, Савмак, свое ты отсражался, – прогудел Митрадор. – На суд пришел, так жди свой приговор.
–Мой господин! Когда же кандалы с меня сорвать прикажешь?
–Вперёд я прикажу язык твой вырвать! – взревел вдруг царь. – Эй, кто-нибудь! – Пойдите к Дорилаю! Готово ль все, чтоб казнь скорей начать?!
Тут же опрометью выскочил Птолемей – доверенный из евнухов царя.
–Уж я устрою нынче Зиккурат, – пробормотал Евпатор.
–Колы, кобылы и колеса, царь, все заняты пока что… – Запыхавшийся евнух доложил негромко.
–Кола и дыбы, колёса, креста – всех мук, что ты придумаешь, Евпатор, я не страшусь… Мне страшен тот обман, в который ты меня вовлёк однажды.
–О чем он говорит, о, Мифрадат? – не удержался Архелай с вопросом.
–О чем ты, варвар?! – Мифрадат спросил. Да все о том, о чем ты вдруг забыл.
–Какая дерзость! – прошептали в свите.
–Твои намеки действуют на них, как неразбавленное старое вино! – рассмеялся Мифрадат. – О чем ты намекаешь, говори! – повысил голос царь.
–Сказать при всех? Но мы ведь, господин, с тобой договорились, что…
–О чем, когда?
–Когда твои исполню я условья, царем над скифами ты сделаешь меня…
–Вы слышали? – Мифрадат по очереди оглядел присутствующих.
–Он что-то бормотал невнятное со страху, – ответил осторожный грек.
–Он просто обезумел, – отозвался старший евнух Бакхид и набросился на Совмака, крича дискантом: – Ты сам хоть ведаешь, что говорил сейчас?!
–Нет ниже низости, чем недержанье клятвы! – Савмак вдруг понял, что спасенья нет.
–Кто клялся, в чем? – Царь подошел к Савмаку, стал пристально разглядывать его,
–Тебе я клялся, царь, что подниму восстанье… Я выполнил условия твои. Пора бы и тебе мои исполнить.
–Ты нужен был мне, – страшным голосом негромко царь ответил.– Но лишь до сих пор. С восстанием покончено. И лучше было бы тебе погибнуть в битве под Херсоном!
–Я жить хочу, я царствовать хочу!
–Уйдите все, – Мифрадат опустил голову и замер, ни на кого не глядя.
Анфилада опустела. Луч солнца, в огне которого стоял Совмак, подвинулся к царю и, поблекнув, исчез.
–Твое предательство – неискупимый грех! – начал царь.
–Я помню все твои слова и голос, когда меня ты посылал рабам: мне нужен тыл, Савмак, и ты его создашь! Не так ли, царь?!
–Ты не погиб, и мне теперь придется тебя казнить, как тысячу рабов, что бились под Херсоном.
–Так, значит, крест – вот вся моя награда? – голос вождя охрип от холода ужаса.
–А как бы ты хотел? Предстать пред скифами живым и невредимым? Что ж, я могу отдать тебя рабам, которые случайно уцелели, и в Скифию отправить вместе с ними. Ты, думаешь, они тебе поверят?
–Не думаю.
–А хочешь быть царем. Царь это тот, кто думает о всех, за всех, за каждого и даже за последнего раба.
–Ты хорошо подумал о рабах при помощи моей, – с ненавистью рассмеялся Савмак.
–Они бы все равно когда-нибудь восстали и погибли. Какая разница, сейчас или потом…
–Они рабы и недочеловеки, не так-ли, царь?
–Они рабы. И потому у них еще ни раз возможность будет жить.
–Ну, как же, как же! Ты их пощадишь?
–Не я, другой им даст возможность эту!
–Но кто он?
–Тот, кто и тебя спасает.
–Но кто он?
–Скоро явится, – Мифрадат неестественно рассмеялся, – лет через сто придет.
–Но кто же это?
–Всё! Иди на крест… – Мифрадат ударил в ладоши.
Явился Дорилай – в красной одежде, как и полагается распинателю. – Гвозди кончились, государь.
–Как так? – Изумился царь.
–Не хватило. Послали в Херсон.
–Когда привезут?
–Дня через два. У Архелая там купец приятель…
–Не будем ждать. Пеньковыми канатами привяжете к кресту. Подольше проживет, помучается больше.
–Ты хотел бы иметь дело с хорошим, справедливым, честным царем, не так ли?
–Я бы стал именно таким царем.
–Никогда бы ты не стал не то, что таким, а вообще царем.
–Почему это?
–Ты, даже побывав царем восставших, так ничего не понял.
Цари бывают разные: великие, могущественные, воинственные, жестокие, но никогда не было и не будет хороших царей.
–Слова царя – священные слова, – пробормотал Савмак.
–Вот видишь, ты во всем со мной согласен…
–Поскольку сам намерен быть царем…
–Готовьте крест! – вскричал Евпатор страже.
Бакхид ушел. А царь продолжил речь.
–Твое предательство – неискупимый грех. И я тебя на муку обрекаю, чтоб ты свой грех страданьем искупил. Порадуйся, что я тебя казню.

Тебя я мучаю во благо же твое.
Теперь тебе, не обойтись без муки.
Лишь мука крестная с тебя твой грех низринет.
Иди на крест, он упасет твой дух.

–Но разве сам ты чист? Не ждет ли и тебя, Евпатор, кара божья?
–Я – царь! А у царей – своя шкала грехов.

Кресты были высотой две оргии.

3. КАЗНЬ
Посох, сверкающий разноцветными камнями, пускающий блики наземь, словно жезл Зевеса – молнии. Двери в аид нараспашку. Харон озабочен. Стрелы, огонь, золото, сталь, пот, слезы, кровь. Дыбы, колеса, колы и кресты, кресты, кресты, словно дорожные указатели в ад и рай. Зелья на жаровнях источают аромат забвения. Дыщите рабы, не так больно и страшно будет. Копья, секиры, дротики, латы, кольчуги, щиты и мечи, фалеры сверком своим зрителям выжгли глаза…
Посох царя драгоценный поднят и…
Евпатор

Дорилай наполнил Савмаку большую бронзовую чашу забвения.
–Пей! И ступай к своим товарищам. Они уж заждались тебя, вояка!
Испив до дна, Савмак впал в состояние, хорошо знакомое всадникам на больших переходах. Оно было похоже на сон в седле. Пришел в себя уже на кресте. Тела не чувствовал. Не было ни боли, ни тяжести. Было ощущение огня. Было такое чувство будто там, где раньше ходило сердце, горит костер. И Савмак догадался, что хочет пить. И только осознал это, как жажда стала нестерпимой. И он закричал:
–Доридай! Дорилай! Воды хочу!
Он кричал что есть мочи. Но к нему никто не подходил. И, наконец он вспомнил, что с ним случилось, где он теперь находится и почему на его крик никто не приносит ему и глотка воды.
Савмак взмолился. Он истово просил у Персефоны, жены немилосердного Аида, поскорее забрать его в царство теней: «Матушка-красавица, дочь премудрой кормилицы нашей Деметры, забери меня поскорее, сними же меня с этого креста!..»

И был услышан.
На пыльную Пантикапею пал горячий ливень…
Закинув насколько можно было к небу лицо, стал Савмак черным ртом ловить влагу. Но дождь, хоть и густ был, не утолял жажды. Он был как дождь пустыни, что редко когда долетает до горячих песков. Их жар останавливает воду неба на полпути к земле и возвращает назад.

Мечом и голодом… Я изолью на них зло их. Иеремия. 14, 15–16.

То, что каждый имеет теперь право учиться читать да писать, портит надолго не только письмо, но и мысль. Заратустра.

Запытанным было легче. Едва очутившись на кресте, они тут же теряли память и, спустя еще час-другой, добитые солнцем, умирали.
Хуже всех было тем, кого начали мучить еще утром. Окровавленные розгами, они восходили на крест достаточно сильными, лишь одурманенные дымом мандрагоры. Но едва только действие наркотика прекращалось, казненные начинали выть, проклиная Мифрадата, Савмака и всех богов, которых знали.

–Вот и все! Это правильно, что я умираю. Я так поврежден, что жить нельзя. Помилуй меня, Мифрадат, я жить больше не смогу: порваны мышцы, глаза не видят…

4. Побег
Явились молнии, разя Пантикапею. До самой ночи, словно Зевес, разгневавшись на жестокость Мафрадата, искал его, чтобы наказать своим электрическим жезлом.
Однако Мифрадата здесь уже не было. Сразу же после казни он взошёл на корабль и отбыл творить свои великие дела дальше.

Остудит ливень пыл Пантикапеи
И смоет пыль с керамики лица.
Запляшут золотые скарабеи
На стеклах Мифрадатова дворца.
Распятий раб поймает дождь губами,
Вода смягчит ему последний вздох.
Верблюд грозы пронес между горбами
Пунцовый свет, который любит Бог.
Бог любит солнце и своих детей:
Ушла кефаль в Босфоре из сетей.
Прости, Господь! Ты пролился дождем,
Чтоб грязь и кровь убрать с лица земного.
Надолго ли прозрачен окоем –
Фрамуга в измерение иное?
Опять шары катает скарабей,
Поёт пантикапейский воробей.

А в полночь, когда дождь продолжался, но Зевес больше не метал свои молнии на замершую в ужасе пережитого Пантикапею, к кресту, на котором умирая Савмак, приблизился высокий бритоголовый раб в богатой одежде. Сноровисто освободив тяжелое вялое тело от пут, он не без труда спустил его наземь, а потом, взвалив на спину, потащил в тень Мифрадатова сада, откуда, спустя какое-то время выкатила запряженная двумя мулами, полная сена, двуколка. На вожжах сидела женщина. За пределы протейхизмы ее сопровождал все тот же бритоголовый. В город он не вернулся. Неподалеку от передовой стены Пантикапеи его ждала фулука, на которой он и отправился Босфором Киммерийским в Аксейнос и далее во след Мифрадатову флоту.

Обычай сумерничать в Боспоре не оттого, что когда-то нужно было экономить электричесмтво. Просто у нас на юге ужинают, не зажигая света из-за докуки летучих мелких кровопийц. Виктор Хрыстя.

К рассвету мажара с сеном была далеко. А к полудню надежно потерялась в ничейной степи за Меотидой.
Боль созидает сверхъестественное в человеке, – так считают мудрецы Востока.

Справочник автора:
Боспор Фракийский – Киммерийская переправа – Пантикапейский пролив.
Боспор Фракийский – пролив Босфор.
Боспор Киммерийский – Керченский пролив.
Понт – северо-восточная часть Малой Азии.

Боспорское государство
– возникло в 480 г. до Р. X. Столица Пантикапея, города – Фанагория, Феодосия, Горгиппия…
– стало частью Понтийского царства с конца 2 века до Р.Х.,
–завоевано Мифрадатом У1, Еваптором, который правил с 132 г.до Р.Х. по 63 г.

Все мне позволительно, но не всё полезно; всё мне позволительно, но не всё назидает.
1-е Коринфянам, 10,23.

Человек — самое холодное из чудовищ.
Ницше

С Плутархом

1. Первая и тайная измена
А дела Мифрадата ждали не малые.
Невеликими силами Сулла ворвался в Каппадокию, перебил армян и водворил на престол изгнанного Тиграном Ариббарзана. В свое время, отняв Азию у рг дян, а Вифинию и Каппадокию у тамошних царей, сам Мифрадат облюбова для жительства Пергам. Провинция Азия возникла на месте Пергамского царства. Занимала крайне западную часть Малой Азия Столица – город Пергам. Здесь разместился главный двор царя. Отсюда он управлял своей могущественной империей, наделяя своих друзей богатствами, землями и неограниченной властью; Макар – один из сыновей его – управлял старинными владениями в Понте и Боспоре вплоть до необитаемых областей за Меотидой; другой же, Ариарат, с большим войском покорял Фракию и Македонию.
Боспор, Боспорское царство – Восточная часть Крыма, Междуморье, или Керченский полуостров, побережье Азовского моря (Меотиды) и Северный Кавказ – с центром в Пантикапее было покорено Мифрадатом еще до начала борьбы с Римом. При всей своей мудрости и болезненной подозрительности Мифрадат вместе с тем оставался очень открытым и доверчивым, что, в конце концов, обернулось для него большими потерями. В старости один за другим его предали самые близкие люди. Но об этом – впереди. А пока… В иных краях, подчиняя их власти Мифрадата, действовали его полководцы, самым выдающимся из которых был Архелай (происхождением из Каппадокии). Ему и поручил Евпатор надзор за этой частью Понта. Корабли Архелая господствовали над всем морями, он подчинил Киклады и другие острова, завладел Эвбеей.
Военачальник Таксил во главе стотысячного соединения пехоты, десяти тысяч конников и девяти десятков серпоносных колесниц, соединясь с Архелаем, оттеснили Суллу в Беотию. Сулла был наместником в ранге претора (пропретором) в Киликии и по поручению сената занимался проблемами соседней Каппадокии. Архилай с Дорилаем последовали за Суллой и, сражаясь с переменным успехом, дошли до Херонеи. Армия Мифрадата в ту пору представляла из себя яркое и устрашающее зрелище. Воздух не вмещал крика и шума, поднимающегося над множеством разноязыких племен, когда они строились в боевые порядки. Даже чванливая пышность драгоценного снаряжения отнюдь не была бесполезна; сверкание оружия, богато украшенного золотом и серебром, яркие мидийские и скифские одеяния, сочетаясь с блеском меди и железа, – все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину.
В сражении при Орхомене римляне под натиском Мифрадатовых полчищ побежали. Положение спасла отвага самого Суллы, который выхватил из рук отступающих знамя, бросился на варваров, крича: «Римляне, здесь, видно, найду я прекрасную смерть, а вы запомните, что на вопрос: «Где продали вы своего императора? – Вам придется отвечать: «При Орхомене».
Слово «император» (повелитель) – первоначально было почетным титулом, который присваивался командующему после большой победы. В широком смысле это слово означало полководца, облеченного всей полнотой военной и судебной власти.
Сулла увлек за собой всех; взял штурмом лагерь, который варвары уже не отважились защищать.
Кровь убитых наполнила болота, озеро было завалено трупами…
Вот что произошло у Херонеи и при Охромене.
Быть может, уже тогда Мифрадат заподозрил что-то неладное. Но его любовь к Архелаю была такова, что он лишь выместил раздражение на слуге – Лакуна рискнул выразить свое сомнение в честности полководца в Хиронейской битве и о том, что Архелай просто-напросто продал победу Сулле.
С некоего момента завоеватель начинает отдавать завоеванное. Это какой-то закон, быть может. Даже Александр Великий отдавал. Правда, он не успел все сделать сам, рано умер. А все другие: и Аттила, и Чингис, и Наполеон… все, что завоевали, сами и отдали.

История любит смеяться.
Гегель

2. Горький процелуй
Мифрадат очень крепко разозлился на Архелая, когда тот привез требования победившего Суллы, но и только. Льстивый каппадокиец повалялся у ног царя, облобызал тяжелую от драгоценных перстней руку – тем и отделался. А условия для Мифрадата были унизительными. ему вменялось уйти из Азии. Отдать Пафлагонию и Вифинию, а также и Каппадокию, выплатить Риму 2 тысячи талантов в придачу к семидесяти обитых медью кораблей – всего флота Архелая. Горькую сию пилюлю Сулла подсластил тем, что объявил Мифрадата союзником Рима и узаконил за царем остальные его владения.
Мифрадат в наказание отослал Архелая назад к Сулле с полным своим несогласием с условиями мира. Пафлагонию и флот он требовал оставить себе. Однако опасение оказаться в клещах, которые возникали в связи с появлением в тылу Пергама еще одного римского соединения, возглавляемого Фимбрией, в конце концов, вынудили Евпатора принять требования Суллы. Вскоре после этого Мифрадат и Сулла ветретились. Было это в Триадском Дардане. Там царь понтийокий ещё раз попытался поспорить с Суллой.
Начал речь о войне, пытаясь одно приписать воле богов, а за другое возложить вину на самих римлян… Сулла, перебив его, сказал, что он давно слыхал сколь силен Мифрадат в красноречии и изобличил царя в совершенных им жестокостях.
В 89 году до Р.Х. во всех городах и провинциях Малой Азии в течение одного дня было перебито свыше 80 тысяч римлян без различия пола и возраста. Расправу учинили по приказу Мифрадата, затевавшего первую свою войну с Римом.
Мифрадату пришлось согласился с условиями Суллы и тот, обрадовавшись, обнял и поцеловал царя, а затем подвел к нему Ариобарзана и Никомеда и примирял его с ними.
Передав Сулле семьдесят кораблей и пятьсот лучников, Мифрадат отплыл в Понт.

Так в 85 г. до Р.Х. и закончилась Первая Мифрадатова война с Римом.

В прошлом было много и прекрасного, и ужасного, но оно… ушло, частично перейдя к нам в измененной форме.
Т. Елизарова

Они хотели бы превратить Боспор в однокомнатную квартиру.
Мифрадат

Ничего не является столь достоверным и надежным, как то, что возвещано сновидением.
Луций Корнелий Сулла

3. Вторая Мифрадатская
Мифрадат сдал Пергам Фимбрии, а сам заперся в Питане (крепость на западном берегу Малой Азии). И хотя это было уже симптоматичная неудача царя, он пока не понимал, хоть и проигрывал одно сражение за другим, что фортуна отвернулась от своего недавнего любимца если не навсегда, то надолго. Окруженный решительным противником, царь, не теряя уверенности, стал собирать свои морские силы. Фимбрия, не имевший достаточного числа кораблей, вынужден был лишь наблюдать, как к Мифрадату чуть ли не со всех концов Ойкумены потянулись пиратские корабли, а потом прибыла и часть флота из Понта Эвксинского.
Однако не в обычае было у римских завоевателей сидеть у моря и ждать погоды. Фимбрия послал к Лукуллу в Египет, где тот склонял к союзу Птолемея У111 Сотера II Латира. Но старая лиса пустыни, выродившийся потомок славного диадоха, понимал, что пока еще рано выступать против Мифрадата. Выжидать – вот мудрость, завещанная основателем династии Птолемеем I (сыном Лага), почти триста лет приносящая Лагидам богатую независимость. Предпоследний из них по счету восьмой, (отец той самой Клеопатры, которая, вскружит голову Юлию Цезарю, зная, что все одно не спасет эллинистический Египет от захвата Римом) умел отказывать так, чтобы просящий не обиделся. Одарив Лукулла, Птолемей проводил полководца своим флотом до самого Кипра, где они и расстались хорошими приятелями.
Лукулл рассуждал так: поскольку Мифрадат надежно заперт со стороны суши, взять его можно только перерезав подходы к Питане с моря. Уничтожить великого завоевателя Азии – значит затмить испанскую славу самого Помпея Магнуса.
Раздобыв корабли на Кипре, Лукулл однако не пошел к Питане. Если уж делить с кем славу победы над Искандером Понтийским, так лучше не с каким-то Фимбрией, а самим Суллой. Лукулл пошел к нему, стоявшему под Херсонесом (Босфорским), готовясь перехватить Мифрадата, бегущего из Малой Азии в Боспор. Сулла надеялся на Лукулла, который по логике вещей, должен был помочь Фимбрии и погнать царя морем. С обеих сторон римляне могли бы зажать Мифрадата где-нибудь в Пропонтиде или на Босфоре. Однако получилось так, что не Лукулл шёл вслед кораблям Мифрадата, но сам царь как бы преследовал его суда. Царю совсем не улыбалось ввязываться в бой с Лукуллом. Важнее всего было ему прокрасться в Понт Эвксинский, откуда до Боспора подать рукой. Лукулл, оглянувшись, увидал позади себя пеструю армаду понтийца и отважно бросился на Неоптолемову эскадру (военачальника Мифрадата), и чуть было не потонул в столкновении с тяжёлым царским кораблём. Тем временем Мифрадат проскочил — таки сквозь Босфор. А Сулле, не дождавшемуся Лукулла, из осторожности пришлось заключить с Мифрадатом перемирие. Ни тому, ни другому, хотя из разных соображений, воевать в тот раз не хотелось.
В конце жизни мудрого Суллы многие из сильных Рима сего, испытывали прямо противоположные желания, потому стремились снова и снова разжечь понтийского вояку на новые столкновения.
Оставленный Суллой в Азии экспедиционный корпус Луция Лициния Мурены вторгся в Мифрадатовы владения, надеясь пограбить опасного, но ослабевшего врага Рима. И получил жестокий отпор. Конфликт пришлось улаживать опять-таки Сулле (11 Мифрадатова война, 83-82 гг. до Р. Х.) Эта победа с новой силой возбудила интересы Мифрадата, который вознамерился, вдохновленный, вернуть оккупированные римлянами территории Малой Азии. Обязанный данным Сулле словом, царь стал искать подходящий повод для новой войны. И такой случай не заставил себя ждать.
Когда умер (74 г. до Р.Х.) царь Вафинии, завещавший свое государство Риму, Мифрадат объявил империи войну, мотивируя свои действия защитой интересов сиротки – законного наследника, малолетнего сына покойного…
Это отвечало интересам, и было на руку многим в Риме.
После кончины Суллы, который призывал соотечественников к политике разумной достаточности, многие устремили свои алчные и честолюбивые взгляды на Восток. И Марк сказал, что война «не умерла, а только задремала».

Ничто так не обогащает твой опыт, как мудрость врага твоего.
Мифрадат.

СКОРПИЙ
1.
«Рано утром в доме 107 по Второй Мифрадатской, на лестничной площадке у порога квартиры № 480 был найден труп молодого человека. Убитым оказался известный литератор, наш постоянный внештатный сотрудник…» – так начинался детективный очерк Жанны Савраскиной в популярном еженедельнике «Олимпийское спокойствие».
Маленький, о отдутловатым лицом очкарик, напряженно пяля сквозь толстые линзы очков рачьи глазки, медленно вчитывался в газетный текст, позабыв о сигарете, которая тлела возле самых пальцев. Забыл в этот момент Иван Варнавович Дакуда не только о сигарете и остывающем кофе. Случившееся касалось его самым угрожающим образом.
Было уже довольно позднее осеннее утро. И Дакуда, читая хладнокровные рассуждения репортерши, вторым слухом вдруг уловил голос, произнесший один раз, затем другой фразу: «Мы проедаем столы после пиров…» Дакуда оторвался от газеты, уставился на вечно неубранный обеденный стол, который был вплотную придвинут к письменному, за которым Дакуда сейчас сидел, и вспомнил. Вот здесь еще так недавно эту фразу говорил человек, которого Иван Варнавович не без основания считает своим учеником и другом.
Сумрачное осеннее утро, посветлев, превратилось в день. Пошел дождик, как это зачастую бывает в Пантикапее на исходе сентября. Дакуда, дочитав материл, отбросил газету в хаос неприбранного стола, откинувшись в кресле, снял очки и близоруко жмурясь, зашептал: «Бомжи – бонзы, путана – путина, мансарда – Массандра…»

ПСИХОМА
Спокойно, читатель! Постепенно все прояснится. Я все тебе растолкую. Мы, с тобой свяжем концы с концами. Главное, не тушуйся и не думай о себе плохо. Постижение тем и прекрасно, что непросто. Хотя, конечно, не всякому по вкусу такое чтение. Да-с! Не каждому нравятся трудности. Немало и таких, которые ухаживанию предпочитают спартанскую простоту, выражающуюся известной формулой: трах-бах – и в койку. Что ж, мое вам, господа, сочувствие! Да! Не все любят решать задачи, кое-кто предпочитает заглянуть в ответ и подогнать решение. Кое-кому покажется, что здесь все нарочно перепутано, что можно было бы все это как-нибудь попроще устроить. Наверное. Гм! С таким аргументом не поспоришь, потому что есть вещи, по поводу которых спорить бесполезно и даже, пардон, глупо. А лучше сказать – бесплодно. Того, кто имеет обо всем на свете свое мнение, переубеждать, бессмысленно. Алиби. Да, да! Это на первый, второй и даже на третий взгляд неподходящее к моей повести словцо очень характерно рисует таких мнениентов. Эти люди хорошо обусловлены. Их ни на чем не подловишь, не поймаешь, не уличишь. Даже если ты их за руку схватил, застукал на горяченьком. Все равно они отвертятся, оправдаются, открестятся, даже если вляпались по уши. И никакие свидетели с их убедительными, неоспоримыми аргументами не выбьют из колеи этих мнениентов. Так что, книга не о них, не про них и, разумеется, не для них. А только для вас, господа остальные!

2. Эгоисты
На его рабочем столе под настольной лампой, всегда днем горевшей, рядом с пишмашинкой постоянно лежала тонкая маленькая змейка.
–Она греется в лучах моей славы, – на недоуменные вопросы случайных людей отшучивался Дакуда.
Лапухтин, когда впервые был допущен в рабочий кабинет мэтра, спросил:
–Какой это вид?
–На что Дакуда, не задумываясь, брякнул.
–Заяц – русак.
Лапухтин женоподобно рассмеялся, давая понять, что в юморе он рубит, но с вежливой настойчивостью повторил вопрос. Дакуда посмотрел на него странно туманным взглядом и спросил в свою очередь:
–А вы (тогда в те минуты они были еще на «вы») во всем такой дотошный? Все обо всех и всяких хотите знать? Наверное, записываете?
Лапухтин почему-то покраснел, кашлянул в розовые свои пальчики и тоже отуманился взором:
–Она, как живая, гадючка эта. Я даже опешил, когда увидел. Она что у вас, как символ мудрости?
–Зовут это существо Медея. Совсем неядовитая змея из семейства ужей. Подарил мне ее мой неверный друг и бес… толковый ученик, – (предпоследнее слово Дакуда нарочно разорвал на две части, подержал на этом разрыве паузу, как бы испытывая на остроту слух гостя, которого, как ему казалось, он раскусил уже достаточно хорошо), – бестолковый однако весьма одаренный обормот Хрыстя в год Змеи. Вот с тех пор мы сочиняем совместно с Медеей.

Лицо Галерия Лапухтина – моченое яблоко. Губы цвета розовой недоваренной свеклы, глаза – траченные черешневые ягоды. Весь он какой-то неживотный, консервированный, растительный…
–Лапухтин, а детки у вас есть? – фамилию эту Дакуда произносил с наслажедением. Его забавляло, нет скорее занимало столь прихотливое и вместе с тем гомерическое это сочленение разных начал, заложенных в слове. Лопух? С виду вполне. Апухтин? Этакий женоподобный пиит пятого разряда? Может быть…
– Девочку выращиваю.
–Большая?
–В садик ходит.
– Господи! Это ж сегодня бешеных денег стоит!
– Мы бесплатники.
– Вот как? Что значит – льготы!
– Просто мы попали за черту бедности…
– Никогда бы не подумал.
–Я ведь нигде не служу в штате. Перебиваюсь гонорарами, жена у меня инвалид второй группы.
–Ты, открываешься, Лапухтин, с неожиданной для меня стороны.
–Нет денег? Не беда. Главное, не думать об этом совсем. А если «совсем» не получается, тогда, как говорят, не бери в голову. Однажды мне сообщили, что на мой счет переведен гонорар. Довольно долгое время я не мог пойти в банк, чтобы взять наличность. Не помню уже, что мне мешало это сделать. И все это время, несмотря на полное безденежье, у меня держалось отличное настроение. А когда я, наконец, пришел в банк, то выяснилось, что никаких сумм на мой счет не приходило (и что же?), настроение мое не изменилось. Я остался весел и беззаботен, возможно, потому что познал чувство богатого человека.
Дакуда слушал и смотрел. Перед ними сидел новый человек. Что он принесёт к нему в жизнь? Зачем он явился к нему в дом? Дакуда всматривался и думал…
Чистый выпуклый лоб – узок. Отбрасывая косую пегую челочку, Лапухтин излучал слегка рассеянное обояние.
–Для этого тоже немало надо, – не сразу отреагировав на рассказ гостя, заметил Иван Варнавович. – По меньшей мере, богатое воображение. А это – насколько я понимаю – не такое уж малое достояние.

В порядке бреда:
Самшит смешит
Беременские музыканты
Мангусты не лангусты.

–Только что в троллейбусе наблюдал сцену, – продолжил гость.– Несмотря на жуткую тесноту, кое-кто решил усадить старушку. Благородно? Несомненно. Стали тычками и окриками сгонять с кресла молодую женщину. Она, естественно, возмутилась. И тут женский голос принялся, что называется, истерически призывать: «Мужики! Дайте этой твари по голове!»
Желающих все-таки не нашлось. Получилось даже наоборот. Какой-то интеллигент встрял:
«Зачем вы, мадам, ведете себя так?»
«Я тебе не мадам!» – почему-то обиделась истошная баба.
Интеллигент продолжал вякать:
«Зачем вы, немадам, или как вам будет угодно, ведете себя, как эссесовка?»
В ответ немадам покрыла его таким диким матом, что у меня уши завернулись.
«Из какого ты дурдома, хлюпик?!» – между тем орала истошная. А кто-то совсем рядом со мной пробормотал:
– «Точно, ненормальный какой-то! Ну, зачем же связываться с дурой?!
Интеллигентный голос больше не обнаруживал себя. Видимо, возмутитель спокойствия вышел из троллейбуса.
Мимолетные гримасы слушателя сменяли одна другую: от веселой к – хитрой, через едкую к вредной и назад к веселой. Эти метаморфозы физиономии делали порой облик гостя зловещим.
Наконец и он разговорился:
–Что, что они с нами сделали?! Нам дышать неохота. Мы ходим, мы тыняемся, влачимся. Нам тошно и пусто. Прочь, сгиньте, пропадите напрочь! Тьфу! – плевался Дакуда, – Наказание вы наше. Провалитесь вон!
«Фатальный старик!» – подумалось Лапухтину.
–Я остался невостребованным нашей замечательной действительностью, в чем – в отличие от тебя – мне несказанно повезло. Я остался самим собой. Поэтому мне наплевать на бронзы многопудье и прочие ордена и премии.
Нос с чувственно выпуклой к губе перепонкой. Губы клювиком. Подбородок с ямочкой и тяжелый для такой – довольно хрупкой головы – подбородок. Возбужденный Дакуда выглядит живописно.
–Порнографию я ненавижу, но не за то, что она разлагает бедняжку мораль. Глупую, ее постоянно осаждают какие-нибудь напасти. Порнографию я ненавижу всегда как подмену, а в данном случае еще и как гнусного монстра, сожравшего бумагу Боспора.
–Но почему же правительство не запретит производство?
–Порнография порнографии глаз не выклюет.
(За все приходится платить. Но почему так дорого?)
–Бастуют все, кроме поэтов. Бастуют лишь те, кто уверен, что они необходимы в этой жизни. Поэты никому не нужны, поэтому – бастуй они или не бастуй – никто в их сторону даже не оглянется.
(Похоже, он более не нуждается в собеседнике!)
–«Не бойся!», – наиболее часто употребимая Евангелием заповедь Господня.
–Есть в мире вечные изобретения – такие как, например, костыль. Его придумали раньше колеса, однажды и навсегда.
–Как это ни странно, я всегда пытался создать идеальный мир. Иногда мне что-то удавалось. Но всегда я отдавал себе отчет: это далеко не то, чего бы мне хотелось добиться в творчестве: не та правда об этом подлом государстве!
–Дайте право каждому народу иметь своих подлецов! Не так ли?
–Что такое, по-твоему, хорошо жить?
–Я знаю, что это такое, но не желаю перед кем бы то ни было объясняться на этот счет.
–Не объясняйся, ради бога. Я и так знаю, что знаешь ты. По-твоему, хорошо жить – это хезать пирожными, – Дакуда смотрел на Лапухтина с самодовольным превосходством.
Лапухтин же в свою очередь думал:
«Каким же все-таки этот Дакуда может быть недалеким! Это потому что Дакуда постоянно самонадеян, самолюбив».
–Детей не выращивают, их растят. Запомни, Лапухтин. Усвой это на будущее. Из тех, кого выращивают, дубы вырастают!
(Наконец-то поменял тему!)
–Зачем я был там нужен? В этой семье у меня была одна маленькая, но важная обязанность. Я отрывал листки календаря. Каждый вечер, регулярно,– на сбеге букв «р» у него звучала по — французски.– В крайнем случае – рано утром, если вдруг забывал это сделать накануне. Вот и вся необходимость во мне. А когда дочка вышла замуж, необходимость эта отпала. Они собрались и уехали к более молодому отрывателю листков.

Мужество мужчин – в командовании, а женщин – в подчинении.
Аристотель

–Младшие в семье всегда агрессивнее старших детей. Они обижают старших не потому, что сильнее их, а потому, что те добрее этих. Младшие идут напролом против тех, кто взрослее и выше. Обычно войны развязывают молодые народы. Но, как правило, захватнические амбиции не в силах превозмочь умироворенный опыт. А если такое случается, то рано или позже история, восстанавливает прежний порядок вещей.

Доверяй себе.
Эмерсон

Менторский тон, форсированный голос, безапелляционность суждений Дакуды выдерживал не каждый. Хрыстя, о котором тут уже вскользь упоминалось, на этой почве постоянно с Дакудой цапался, что существенно отравляло отношения.
–Раньше я думал, когда они еще жили здесь, в этом доме, не лучше ли мне поискать иной дом, где мне за эту мою работу станут платить добром и снисхождением, где, в конце концов, оценят мое хобби, на которое я содержал их все эти годы да и теперь продолжаю это делать; к тому же, и нового отрывателя листков в придачу?
–Какой же ты, Варнавыч» эгоист! – изумился Хрыстя. – Даже больше, чем я сам.
–Брось. Не надо юродствовать. Творчество – это плод эгоистичности. Неэгоиот ничего не умеет делать хорошо. Неэгоист – всегда посредственность. Речь, конечно, только о мужчинах. У женщин все по-другому.
–Ладно! Чего уж теперь-то говорить. Все мы такие, эгоисты проклятые. Иначе ведь нас и не называют. Помню, как только изворачиваться не приходилось, чтобы дома, не приведи Боже, не то, что узнали, но почувствовали бы, что у тебя есть вторая жизнь, что где-то тебя ценят превыше всего, любят и ждут как солнышко. Во имя гармонии в семье, ты и воруешь, и ловчишь, и мошенничаешь, и врешь, как последний мерзавец… Чтобы только не нарушилось равновесие в семье, ты грешишь. А во имя чего, в конце концов?
–Ну, вот мы, и поплакались в жилетку. Пора бы выпить чего-нибудь этакого! – ухмыльнулся Дакуда и полез в буфет.

–Мой талант – это все, что у меня есть! – кричал, напиваясь, Дакуда, а супруга его при этом вжималась в самое себя и смотрела, смотрела на него во все глаза, как будто видела его таким впервые.

Чище паросского мрамора.
Гораций

3.
–Она дура, деревяшка она у нас. Господи! И почему, за что? Ведь все бабы нашего племени красотки, обольстительницы, а эта, тьфу, да и только. А глупа -то как!
–Это невинная глупость, – заступалась Аля, испуганно оглядываясь на дверь, хотя и знала, что дочери нет дома, что придёт не скоро.
–Хоть бы дефлорировал ее кто! – Вопил Дакуда в пароксизме негодования не столько на дочь, сколько на ее мать.
И та, понимала, что это он так изощряется, прежде всего, ее адрес,
–Невинности глупость очаровательна, – кудахтала супруга, поводя роскошными плечами матроны. Он всегда думал, глядя на ее формы, – тебе бы детей рожать, ордена на этом поприще зарабатывать, а ты…
–Если этого не случится в ближайшие годы, она превратится в деву: вредную, фригидную…

–Уволь! – вдруг вспыхивала Аля, ибо знала, что если Дакуду не остановить, он потеряет всякую меру.
Она всегда использовала не те слова: «уволь» вместо «позволь», «скромный» вмёсто «скоромный» и тому подобное (см. далее по тексту), на что Дакуда когда-то реагировал самым беспардонным образом, а со временем перестал таким же беспардонным образом обращать и малейшее внимание. Такая глупость прекрасна, как дитя, и безвредна, как березовый сок.
Довольно длительное время он полагал, что Бог не дал его ребенку и малой толики отцовских качеств. Дочка же постепенно развенчала большую часть его подозрений. Етта, однако, была по-своему чуткой девочкой. Очень рано, в отличие от мамы, она разобралась, что ее родителю приятно, а что нет, как себя вести при нём, а как ни в коем случае. Она совершенно не понимала юмора, но очень точно знала, когда надо улыбнуться, а когда стыдливо потупиться. Папа очень ценил в ребенке это качество, полагая, что его Еттка удалась всё-таки в него: анекдотчика, большого юмориста, ядовитого ироника – каким он и был на самом деле. И сознание этого скрашивало нашему Скорпию, как его за глаза называла Аля, полную в этом плане анемичность жены.
–Белая – одна только фамилия обо всем говорит. Я на ней женился исключительно из-за ее натуральной блондинистости. Уж очень хотелось мне разбавить нашу смуглоту чернокнижную, – как-то признался Дакуда Христе. Однако белизны в Белой было столько, что она напрочь вытеснила дакудинокие красители из Етты – полное имя Джульетта. Девочка оказалась даже не беловолосой, а что называется белобрысой: не только ресницы, но и роговица отливала молочной голубизной. Правда, в отличие от мамы, которая и в молодости была пышной, Эт – именно так любит называть свое создание Дакуда – оказалась гибкой и тонкой, как все женщины в роду чернокнижников, что впрочем мужчинам этого племени не мешало из поколения в поколение рождаться через одного коротко — шеими, -ногими, -рукими.
Хрыстя одно время бросил пару косяков на молочно-кислые прелести дакудинской дочки, но дальше этого не пошел. Ему почему-то вспомнилась одна из заповедей о жене ближнего. Странное дело, он относился к Дакуде так горячо, как к брату, или, быть может, как к родному отцу, и поэтому смешивать кровь с его дочкой считал недопустимым. На что, как потом выяснилось, Дакуда крепко досадовал, особенно в годы, когда Эт явно пересиживала все сроки для замужеского момента. Когда «снегурка» все-таки выскочила за приблудного изобретателя-провинциала и уехала с ним в его Тьмутаракань, Дакуда со свойственной только ему иронией однажды за чашей доброго домашнего вина попенял Хрысте: мол, промямлил ты деваху- апельсин, то есть мою Етту. На что Хрыстя плоско скаламбурил, мол, Етта – дочка поэта, мне с такой не ужиться было б. На том и заглохла тема, хотя каламбур Дакуде понравился, потому что он им щеголял, выдавая за свой. А может быть, так оно и было, что его каламбур. Уж очень он, Скорпий наш, того… незауряден.
Дочку свою Дакуда не только переоценивал, но и недооценивал. И этот второй случай значительно преобладал. Эттка несколько лет встречалась, а затем и негласно сожительствовала с провинциапом-изобретателем Дотепманом, пока тот учился на инженера, пока он устраивался на службу, пока, изгнанный за нереалистичные проекты из одного места, устраивался на другом, пока, наконец, родственники купили ему квартиру… Прошло немало времени, прежде чем Дакуда смог увидеть зятя и сказать ему свое сакраментальное:
–Для меня не важно, сколько ты получаешь в неделю. Я ценю человека по его духовности. Не доходы, не образование, а степень интеллекта имеет для меня решающее значение, – сказал Дакуда, сверля сквозь очки жениха.

Этих двоих можно было часто видеть на бульварах Пантикапеи. Приметная пара. Он – высокий, сутулый, всегда понурый. Держал правую руку кренделем, чтобы она могла сунуть в крендель свою стрекозью лапку в серой перчатке. Она с пунцовыми щечками, круглозадая, с форсированным голосом, с неожиданными движениями, порывистыми гримасами и нелепыми жестами. Он в темной тройке, она в серо-голубых с оборками, рюшками нарядах. Их всегда хорошо можно было разглядеть на фоне жизни бульваров, словно нарисованных на заднике театральной сцены. Они были неприкаяннее самих этих пыльных бульваров с до срока увядшей, а то и пожелтевшей листвой.

Дакуда время от времени повторял: «Листва на наших бульварах тускнеет раньше времени по двум причинам. Корни деревьев достигли подземной скалы, да и сами деревья быстровянущих пород». И правда, акация желтеет еще в июле, а на липах листва плохо держится. К тому же соленые испарения пролива подтачивают черешки.
Но вернемся к нашей парочке. Многим, глядевшим на них, – даже если мимоходом смотрели – казалось, что они и не люди вовсе, а какие-то механические манекены, кибернетические клоуны, в которые конструкторы забыли вложить элемент, отвечающий за то, без чего и человек, не человек, а так заводная глупость.
Имеется в виду хотя бы чувство юмора.
Миражи, тени, проекции – как еще можно их назвать – из иного измерения, где все такие, как эти двое, где и природа под стать им: зной мокрый, дождь серый, свет нездоровый…

Как же субъективен бывает человек! Когда это кто-то один из нас, куда ни шло. Когда же субъективизм отдельных совпадает и, солидаризируясь, становится общим, так сказать, мнением, он необратим, а значит опасен, разрушителен.
Именно эти два нелепых бульварных существа и породили Дотепмана.

Так никогда и не довелось Дакуде узнать, сколь давно является его нахлебником провинциальный гений. Эттка и ее мама задолго до официального явления Дотепмана пред очи тестя делились с молодым человеком всем своим достоянием по-родственному. Непризнанный в Боспоре, Дотепман отправил свои идеи в Рим, и там их высоко оценили. Вскоре стало известно, конечно, в весьма узком кругу, что молодое дарование может потихоньку собираться на выезд.
Дакуда с видом рискующего головой заговорщика обо всем этом поведал Хрысте и перессказал одну из идей гениального зятя популярным, доступным Хрысте языком:
–Энергия всюду. Ее много. В колоссальных объемах она растворена в атмосфере земли. Ею мы питаемся, она дает жизнь растениям. Это благодаря ей, существует гравитация, держится вокруг земли атмосфера, но особенно ноосфера. Однако эта титаническая сила связана. Она как бы расфасована в крошечные ампулы газового коктейля, которым дышит все живое. Сконцентрировать ее в более емкие порции можно только одним способом – разрядкой воздуха. Чем глубже вакуум емкости, тем больше свободной энергии в ней содержится.
Для того, чтобы идея воплотилась в работу, необходимо материальное обеспечение, то есть дело, как считал Дотепман, оставалось за малым –найти, создать сверхпрочный сплав, способный выдержать колоссальное давление. Короче говоря, Дотепману для этой работы нужна была лаборатория, которую, как надеялся он, ему смогут предоставить лишь богатые заграницы.
Что такое вакуум? – С видом профессора вопрошал Хрыстю Дакуда. – Это способ концентрации космической энергии. Научимся создавать абсолютный вакуум, научимся собирать целительную или созидательную, а также и разрушительную энергию. Приложил к больному органу такой конденсатор, излучатель, накопитель – называйте его как хочется – и болезнь отступит. На вакуумных двигателях в мгновения ока можно будет преодолевать ультрасветовые расстояния, плавить металлы, резать, как пирог, кору планет…
Да мало ли что еще! – восклицал горделиво Дакуда.
При этом не забывал провести некоторые параллели, сравнивая свою непризнанность с зятевой невостребованностью. Говорил и о том, что одарённых людей некая сила собирает вместе, видимо, для того, чтобы им легче дышалось и что за собой он давно замечает уникальное предназначение быть центром таких коллективов.

4.
Потом у Дакуды появится внучка – награда за неведение и долготерпение. Награда, потому что с ее рождением маэстро как бы вновь обрел свободу. Странная женщина Аля со всей неизвестно откуда в ней взявшейся страстью отдалась ребенку. Бабушка заменила девочке мать, быть может, больше, чем того хотелось собственно матери.
И правда, подумал он, свобода приходит нагая. Старый ловелас принялся за старое. Теперь он мог беспрепятственно покидать дом, когда ему заблагорассудится. Дом, в котором он был столько лет невыездным. Теперь он покидал дом надолго, он уезжал от него далеко. И никто за все это время ни разу не поинтересовался: куда это и зачем он исчезает.
Там вдали он и обрел ее, свою, быть может, последнюю женщину. Она была молода, что само по себе Дакуду крепко вдохновляло. Она была красива, что делало Дакуде комплимент. Она была умна, чем Дакуда гордился, как никогда и ничем в своей жизни.
Она пахла зеленым абрикосом. И на вкус была кисло-сладкой.
Чуть-чуть сахара и немного кислоты.
Поначалу, когда это сокровище очутилось у него в руках, он сгоряча решил подождать, когда сахара станет побольше. Но стоило ему пригубить из этого сосуда, как недоигравшая буза ударила в голову. У Дакуды заболело сердце, он испугался, что умрет, не дождавшись, и он изменил решение. Ничего, что зеленоват плод. Очень сочный плод утоляет голод, но не жажду. Но со временем формула отношений претерпела некоторую деформацию: главное, не торопиться, охлаждал себя Дакуда, тем чаще, чем чаще у него пересыхало в горле.

Нет хуже пьяни, чем пантикапеяне!

–Держитесь гипербореев: с ними ваше будущее!
–Почему именно гипербореев?
–Потому что они из вас, а вы – из них!

–А я знал, что ты сегодня придешь, – сказал вместо приветствия Дакуда и посмотрел, как всегда, поверх очков, но как- то все-таки не так.
–С чего ты мог знать, я ведь уехал в деревню и вполне мог бы еще и сегодня оставаться там.
–А мне был сон…
–Ну и что за сон такой? Вещий?
–Боже избавь, – замахал руками Дакуда, потянулся к бутылке, налил себе и гостю.
–Только не вещий…
–Бабы снились?
–Хуже. Мне снился ты, распятый на кресте…
Хрыстя повел большими плечами. Это означало – он поежился.
–Ты снился мне, распятый на кресте! – произнес он задумчиво. – Хорошая строка для сонета! – И тут же добавил: – Жутковатый сон, ничего не скажешь. Тем более, что в самую масть…
–Там было много крестов с людьми. Я шел, – продолжал Дакуда, – все распятые мертвые. Мухи гудут. Жара. Белая пыль… Гляжу – ты. Губы разбитые. Я скорее наливаю тебе – откуда и бутылка взялась. Даю. Ты глотнул и не узнаешь меня. Не узнаешь, а просишь: помоги. Ну, я засуетился. Крест высокий. Вижу, что самому мне не справиться. Оглядываюсь, девица какая-то идет. Вроде знакомая, а узнать не могу. Я к ней: помоги, мол. А она и говорит: грешники – и ты, и друг твой. Но помогла. Придержала тебя за ноги, пока я тебе руки отвязывал…
–Я как раз об этом пишу, – оказал Хрыстя, трясущейся рукой, наливая бокал.

…будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет. Пс.1,3.

С Гесиодом, Еврипидом, Диодором, Павсанием
О, эта блюстительница нравственных устоев, супруга самого Зевеса Гера! Как ревностно она преследует незаконные связи своего мужа – непревзойденного любодея.
Особенно досталось Геркалу, за которого в конце концов она отдаст любимую дочь, вечно юную Гебу.
Но это будет потом, после того, как незаконнорожденный сын Зевеса был за свои подвиги обожествлен. Еще в чреве матери испытал козни зловредной тетки будущий герой. На целых два месяца ханжа-олимпийка задержала роды Алкмены, согрешившей о Зевесом. И на такой же срок ускорила роды Никиппы, – жены микенского царя Сфенела. Родившийся Эврисфей и получил власть над Пелопонесом. Ужо отомстила мужу Гера. Самонадеянный Тучегонитель как-то на собрании богов, зная, что Алкмена вот-вот разродится, опрометчиво объявил, что в такой-то день в мир придет младенец, которому суждено править греками. Супруга же испортила ему всю эту игру. Но то было лишь начало. К едва родившемуся Гераклу Гера наслала двух змей… Но и Зевес не остался в долгу. Обманом принудил Геру покормить будущего героя и зятя грудью. Младенец сосал о такой силой, что сделал богине больно и та отшвырнула его, разбрызгав божественное млеко так обильно, что из капель образовался Млечный путь. Уже взрослого, уже героя продолжала преследовать Гера Геракла. Обернувшись амазонкой, она решила испортить племяннику репутацию справедливого и непобедимого. Подговорила царицу амазонок Ипполиту напасть на Геракла, утверждая, что тот замыслил ее похищение. Царь Пелопонеса Эрисфей поручил Гераклу добыть волшебный пояс Ипполиты. И Гераклу удалось вполне полюбовно договориться с воинственной дамой насчет пояса для дочери Эрисфея. Гера же поломала ему всю его дипломатию. Возбужденные обманом Геры амазонки бросились на Геракла. А тот, полагая, что эту атаку коварно подстроила сама Ипполита, убил ее.
Гера была третьей – после Метиды и Фемиды – и последней женой Зевеса. Так официально считалось на Олимпе. Однако сама Гера с этим положением никогда не соглашалась. Она считала себя самой первой, поскольку еще задолго до брака имела с братом тайную связь.
Да! Это были те еще детки. Вполне удались в папочку своего. Мама Рея рожала их: Гестию, Деметру, Геру, Аида, Посейдона, а отец Кронос пожирал малюток. Он боялся, что и его постигнет участь Урана – его же отца, которого именно он хитростью низверг с престола.
И не зря боялся.
Родив Зевеса, Рея подала Кроносу завернутый в кровавые пеленки длинный камень. О том, что обманут, Пожиратель Времени, догадался только после того, как выросший Зевес явился в нему с требованием вернуть на свет всех проглоченных им детей.
Так они родились снова: Гера, Деметра, Аид, Посейдон и другие, признав Зевеса не только старшим, но и главным на Олимпе.
Извервергшиеся из уст титана дети начали войну против отца.
Долгая и тяжелая война эта кончилась победой Зевеса, поскольку на помощь к нему пришли титан Океан с дочерью Стикс и внуками Рвением, Мощью и Победой, а также циклопы ж гекатонхейры. Эти последние – сторукие великаны – вышли из недр земли и помогали низвергать титанов в Тартар. И там, в вековечной тьме, за медными, непробиваемыми воротами сами же и стерегли их.
Конец войны, однако, не стал концом битвы. Бабка олимпийцев Гея разгневалась на внуков. Старушка вступила в брак с самим Тартаром и произвела на свет чудовище Тифона. Лай собак, рев хищников, человеческие голоса слышались в вое, который исторгало это создание. Моря закипели, едва поднялся из недр Геи Тифон. Но, дышащий бурным пламенем ,родственник не испугал Зевеса. Сотнями обрушивал он на драконьи головы стрелы-молнии, пока не рухнул Тифон обессиленный. Зевес поднял его к небу и с большой высоты швырнул туда же, откуда он вышел. Но и в Тартаре не угомонился Тифон. Это он породил с Ехидной полуженщиной — полузмеей, псов Орфо и адского Цербера, Лернейскую гидру и Химеру.

5.
–Что за дешевый академизм, Витя! – воскликнул Дакуда.
Хрыстя слишком хорошо знал своего оппонента, чтобы удавиться этой реакции.
Конечно, мэтр узрел в этой работе ученика своего предмет, достойный похвалы, а это значит, Дакуда не мог остаться безучастным в деле, которое сулит успех. Слушая эти, в разном качестве исполненные (но качество всегда можно улучшить!) главы из жизни богов, Дакуда лихорадочно соображал, искал зацепку. Пока не нашел то, чем бы мог, как ловкий альпинист, уцепиться за довольно отвесную и гладкую стену, обрыва. Этим нечто являлось, конечно же, название будущей книги.
Хрястя, с такой точностью вычисливший Дакуду, однако вздрогнул, когда тот заявил:
–Измени название. Некоммерческое оно. Ну что это такое – «Толкователь мифов?!»
–А что ты предлагаешь?
–Продаю! – Дакуда с превосходством, как всегда, из-за верхнего края очков поглядел на собеседника. – Продаю тебе заголовок, который сделает твою книгу бестселлером.
В маленьких подслеповатых глазах его блеснул огонек того самого, Хрыстей так и неразгаданного удовлетворения, хоть и связаны эти двое друг с другом немалые годы. Быть может, известный мастер наслаждается возможностью стать причастным к удаче товарища? Возможно, лишённый чувства зависти – признак подлинно одаренных людей – Дакуда переживает в такие моменты гордость за успех ближнего, ученика, который благодаря ему, учителю, а может лишь только учителю благодаря, смог подняться к такому качеству? А может – о, капризы настоящего таланта! – Дакуда, увидев драгоценное творение – в чьих бы руках оно не находилось – считает его достоянием всех, а значит и своим, бескорыстно дарит ему подлинное имя, тем самым усовершенствуя это всеобщее достояние, торопясь отчистить его от заусениц, оставленных незрелым соискателем успеха, в руках которого совершенно случайно (везет же дуракам!) оказалось сокровище? Сияние, исходящее от подлинного творения искусства столь магнетично, что всякому – и тем более мастеру – хочется погреться в его лучах? А, скорее всего, это проявление сродни необоримому детскому желанию оставить на скале – высокой и всем открытой –имя свое…
Так думал Хрыстя и мысленно плевался на себя за столь подлое мнение о Дакуде. Гнусен человек, пошл и циничен. Недостоин человек – ни любви, ни дружбы! – Клеймил себя Хрыстя и чем беспощаднее, тем приятнее ему казался сидящий перед ним Дакуда, тем благороднее и бескорыстнее.
–Назови свою книгу «Эротика мифов». С таким названием вещь с руками оторвут и за любую цену.
–По-моему, это как раз более моего дешевое название.
–Зато броское.
–Не эротика у меня, а публицистика.
–Тогда назови книгу «Рассусольник!» – хихикнул Дакуда. – Очень уж ты рассусоливаешь, уж очень ты рассуждаешь…
–Я философствую.
–Ну, хорошо, пусть так, но зачем?
–Философствовать – значит учиться умирать.
–Ну, вот снова. Не можешь никак обойтись без красивой фразы.
–Это не я. Это – Платон.

Мы работаем, чтобы угождать публике.
Жан Расин

–Я всю жизнь творил в угоду спросу! А надо было угождать душе.
–И что бы это дало? Награды, безмерную известность?
–Пойди я тем путем, – вздохнул Дакуда, – возможно, не так бы, а, скорее всего, и вовсе не мучился тщеславием.
–Ты сказал это! – Воскликнул Хрыстя.
–Ну и что?
–А то, что меня со свету сживал, стоило мне только намекнуть на твое болезненное честолюбие.
–Правильно. Подобные свойства натуры, если они есть в человеке, его интимная тайна, касаться которой никто, кроме него самого, не должен, не имеет права. Эту тайну показывают лишь очень близкому человеку, либо лекарю. И хотя ты мне не жена и не врач, я тебя в нее посвятил.
–А почему?
–А чтоб ты не повторял моих ошибок. У тебя и своих полно.
–Я человек не злободневный и незлобивый…
–Ты и не добрый человек, – вставил Дакуда, – А если говорить до конца: ты никакой. Отсюда и все твои проблемы, Витя.
–Трудно с этим не согласиться. Но мне не нравится, как ты это говоришь. В словах твоих есть привкус превосходства и в то же время презрения. Хочешь выказать сочувствие, а лезет злорадство. Твой комплекс неполноценности – он так и прет из тебя, перегаживая все твои благие намерения…
–На сегодня, пожалуй, довольно, – остановил себя Дакуда, – Хорошо потренировались. Достанет ведь для твоего нового опуса словесного материала…
–Будет, будет! Благодарствуйте за щедроты. Осчастливили, как же. Из сокровищницы щедрой горстью, золотым запасом поделились, маэстро! – согласился с предложением Хрыстя.
–Мужлан с извращенными мозгами! – огрызнулся Дакуда и закурил.– Ты хоть замечаешь, что в твоих романах…
–Рассказах, – перебил Хрыстя.
–В твоих недописанных романах (потому ты их и называешь рассказами), кроме, конечно, этих последних мифокомпиляций, никто никогда не рождается.
–Да?! – удивился Хрыстя.
–Хоть и делается в них все, после чего обычно получаются дети, у тебя полное бесплодие.
–И что ты в этом усматриваешь? – насторожился Хрыстя, – Если у такого здорового мужика нет детей хотя бы в его сочинениях, значит наше дело швах.
–О чем ты говоришь? – Хрыстя уже сообразил, что к чему и потому недоумевал и злился одновременно. – К чему ты клонишь? О чем ты?
–Мы в тупике, заблудились все скопом. Наше искусство никому не нужно, оно становится бесплодным, как порноролик, где женщины не рожают, ибо в них не попадает семя. Наши правители – самоубийцы, ибо ничто иное, кроме собственной жизни, им не подвластно.
–А чего ты хотел?! Именно дурные люди и занимают наилучшие места.
–Да кто ты такой, чтобы так говорить о людях?! Что ты знаешь о них?
–Увы. Я знаю о них все, потому что я такой, как все.
–Что это ты о себе вообразил? – Дакуда лихорадочно затянулся дымом сигареты, – Не такой, не такой ты, как все. Ты особенный. Можно сказать, урод… Ты в этой семье урод! Понял?
«В который раз я вдруг почувствовал, как презираю его этого самодовольного тщеславного коротышку. Я почувствовал, как я устал мирить в себе уважение к его таланту и с презрением к нему – человеку. Утомленный этим несоответствием, я начинал перегружать одну из чаш. В данной ситуации горькую. Я говорю себе: да, он талантлив, но не глубоко. Потому что он циник и мелочный. В такие минуты более всего меня раздражала в нем его неуемная жажда верховенства. Я вспоминал моменты, когда его охватывали припадки честолюбия. В пароксизме неудовлетворенных амбиций он превращался в жалкое зрелище, отдаленно напоминающее театр теней. Он брызгал желчью, исходил ядом, изрыгал матерщину зависти, пошлости и дурного вкуса».

–Ты хочешь быть как все. Я же хочу быть со всеми, но ведь и это ошибка. Мы оба заблуждаемся. Не надо быть как все и со всеми, ибо ни то, ни другое невозможно для таких эгоистов, как ты и я. Быть самими собой – вот что для нас. Иного не требуется. Но ты спрашиваешь себя: почему, и не находишь ответа. А он прост – ты скрываешь его не только от себя, но и от иных, потому что боишься и других, и особенно себя.
А я – недалеко от тебя ушел – считаю себя лучше иных, и потому всегда что-нибудь из себя корчу. Я избегаю быть самим собой, поскольку знаю, что давно уже – и чем дальше, тем больше – хуже себя самого.
«Какой-то беспорядочный разговор. Пьяный разговор. Неужели так быстро мы напились? О чем это он?»
–Ты хочешь, всего: и денег, и славы. Разве тебе мало того, чем ты одарен? Зачем ты злишься и завидуешь сирым? Тем, у которых всех благ, что зарплата; художник не должен завидовать!
–Это ты обо мне?
–Ну не о себе же!
–А мне все казалось, что это ты о себе.
–Давай-ка лучше выпьем кофия! – Смягчился Дакуда. – А то мы так и вовсе рассоримся.
О пауза продолжаласт недолго. Дакуда снова постепенно возбуждался и егео несло, что называется дальше, причем с нарастающей силой.
–Это я тебя научил видеть и слышать. Я научил тебя ходить и говорить. Да. Да! И не смотри на меня так, словно подавился. Дети не благодарны еще и потому, что их сознание устроено эгоистично. Они думают, что всему, что умеют, они научились сами; ходить, говорить, думать, защищаться… А ведь без меня тебя бы просто-напросто не было. Сейчас ты мне не поверил. Но придет день и час, когда ты вспомнишь этот разговор, а затем того, кто тебя породил. Это случится тогда, когда ты очутишься на моем месте в аналогичной ситуации.
Я понимал его. Я знал, как прав он в этот момент. Но что мешало мне согласиться с ним, хотя бы вежливо кивнуть. Вместо этого я сам разразился монологом. Меня что называется, тоже понесло без руля и без ветрил.
–Тщеславный, ты человек, – нахально заявил я, – Тебе, а не мне хочется славы. Но ты ее не получаешь, потому что она, тебе не по зубам, как импотенту женщина…
Он вздрогнул. Сел. Вернее, осел в кресло. И стал на самом деле маленьким и жалким. От его напыщенной важности ничего не осталось. А мне даже не стало стыдно. Тут бы мне как раз и остановиться, но я не смог. В тот момент это было выше моих сил. По инерции я что-то продолжал говорить, я нес несусветную и, самое главное, несправедливую чушь.
Постепенно темп и тон стали снижаться. В конце концов, филиппика превратилась в лепет.
В детстве, когда не видел выхода, когда осознавал, что деваться некуда, я с какой-то сладостной отчаянностью начинал думать: «Лучше мне умереть!» А через какое-то время детский рассудок подсовывал уже нечто иное. Я начинал размышлять более спокойно и рассудительно: «Лучше пускай умрет тот, перед кем я виноват…»
–Мне, увы, не удалось многое. Но это вовсе не значит, что литература могла бы обойтись без меня. Я нужен сегодня, как тонкая приправа к блюду на этом варварском пиру жизни. Я нужен буду всегда и потом как пример неоцененного достояния. И если, Витя, о тебе когда-нибудь и вспомнят, то лишь потому, что ты был около меня.
Хрыстя озадаченно глядел на Дакуду. Сейчас он рассматривал его.
–Это похоже на шутку, но мне почему-то не смешно, – сказал он, спустив пар.
–Ты что, не согласен? – Напирал Дакуда.
–Почему же! Я согласен, что я никчемный, но и ты не такая уж величина, чтобы этак себя рекомендовать будущему.
–Понятно, – Дакуда зажмурился, словно собирался прыгать с большой высоты или кричать, – Моя трагедия в том, что даже близкий мне человек меня не понимает, не ценит, не любит.
–Ну почему же! Я тебя и ценю, и понимаю и даже по-своему люблю.
–А меня не устраивает это твое «по-своему»! – Завопил Дакуда.
–Ладно! Не ори, как резанный! А лучше разуй глаза и посмотри вокруг, да и на себя критично. Вон в прихожей у тебя зеркало. Для чего-то же оно поставлено там… Ну, какой из тебя гений, Ваня! Ну, придумываешь ты эти свои смешные, а иногда и очень смешные «козявки!» Ну, любят их не только малыши, но и взрослые, главным образом из тех, у кого имеет место некоторая повернутость сознания, – Хрыстя при этом покрутил головой, как бы показывая в какую сторону и как выглядит эта повернутость.

–Как? Как ты сказал? – возбудился Дакуда; лицо у него налилось розовым туманом, очки вспотели, – козявки?!
–А что! По-моему, отличное название, – попытался смягчить обстановку Хрыстя, – Бери! Дарю. Потом еще и спасибо скажешь. – Вот! – прошипел Дакуда, – Он привстал и, тощим старческим телом, зависнув над креслом, крикнул из-за очков. – Чтоб ноги твоей, Скиф вонючий, тут больше не было!
Христя поднялся, снисходительно посмотрел на хозяина.
–Ладно! Отваливаю. Бывай, гений!
–Постой! Последнее слово мое. И оно такое.
Дакуда сел, снял очки, снова надел и лишь затем выдал куда-то в солнечное сплетение своего амбалистого собеседника:
–Целые поколения детей… Уже есть родители, которые по памяти читают своим ребятам мои нескладушки, скороговорки, абракадаберки, нелепилочки…
–О, да! Конечно! Я тоже помню одну, в детском саду когда-то учил:
Когда абракадаберки
распахивают жаберки,
напоминают грабельки…
–Это один из моих шедевров! – с высоты гордой позы констатировал Дакуда. И комично опустив плечи, заявил: – Несомневаюсь, эта вещица не случайно до сих пор сидит в твоей динозаврьей башке. Уверен, сия миниатюра и есть то зернышко, которое, несмотря на совершенно неподходящую почву, дало росток. Правда, росток так и не развился в большой талант. Но это не вина семени, а беда племени.
А нелепилочки –
такие милочки,
поют, как пилочки? –
Уже выходя спросил Хрыстя. – Кажется так? Но мне помнится, мы пели последнюю строчку иначе: «Едят опилочки», – какая концовка твоя? – и совсем нахально добавил, – А по-моему, и так и этак гениально!
–Тля беспардонная, неблагодарная, варварское отродье! – Вопил в спину ученику огорченный учитель.
Спустя полчаса, успокоившись чаем с розовым вареньем, Дакуда сел за свой священный стол и, посмотрев в никуда, вдохновенно, единым, что называется, махом сочинил:

В телеканал проникла тля,
Трансляцию собой продля.

Мгновенье помедлив, вложил в миниатюрную пишмашинку листок мелованной бумаги, выщелкнул на ней слово: «Козявки», а ниже беспрерывной очередью высек только что созданную миниатюру. А следом прямо набело ещё одну:
Вороватый варвар врёт,
Что отвар Варваре варит,
Варит этот варвар вар
Для варвариных ворот.
Причём, в пространстве, оставшемся после первого стишка втиснул посвящение: «Другу Вите от благодарного за идею автора»

Бывает нечто, о чём говорят: «смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас.
Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Екклисиаст, 1.10,9.

6.
Всякий раз, едва Хрыстя входил в комнату, с полки или со стола, или ещё откуда-то (место не имеет значения) падала книга и раскрывалась. Он долго не обращал внимания на это ставшее постоянным явление. Поднимал её, захлопывал и клала куда-нибудь. И так продолжалось какое-то время, пока не заметил, что падает все время одна и та же книга. Хрыстя настолько привык к происходящему, что стал даже разговаривать с падучим фолиантом, укоряя его за неустойчивость. Но когда заметил. Что фолиант открывается на одном и том же развороте, он, конечно же, подумал, что у непоседы, видимо, разломился корешок и что надо бы его как-то починить. Подумал и зацепился за кусочек текста, бросившегося в глаза с распахнутой страницы. Хрыстя прочёл короткую всего в несколько слов фразу «Апокалипсиса». Закрыл беспокойную Книгу. И позабыл о ней, поскольку она больше никогда не падала. А вот слова те не позабыл. Слова те не покидали его память: «Будь верен до смерти». (2.10).Шло время, и Хрыстя в конце концов принялся искать источник. Библия нигде не продавалась, даже в церкви. Хрыстя превратился в одержимого, Библиомана. А когда ему все-таки удалось найти Вечную Книгу, он долго не мог понять, почему в ней нет Апокалипсиса.
–Ищи, ищи! Он спрятан в ней! – Сказал ему Дакуда. И Хрыстя искал путем чтения Книги Книг, пока не добрался до Откровения Святого Иоана Богослова и не понял, что эта книга и есть Апокалипсис.
Так Хрыстя открыл Писание в прямом и священном смыслах слова.

Открыл Писание наугад и прочел первую вставшую перед глазами фразу: «Теперь пойди, начертай это на доске у них, и впиши это в книгу, чтоб осталась на будущее время», навсегда, навеки». Исайя, 30.8.
Второй раз отворил Библию и открылось: «Смотрите, презрители, подивитесь и исчезните; ибо Я делаю дело во дни наши, дело, которому не поверили бы вы, если бы кто рассказал вам». Деяния, 13,41.
В третий раз Вечная Книга сказала: «То теперь, когда негодные люди убили человека невинного в его доме на постели его, неужели я не взыщу крови его от руки вашей и не истреблю вас с земли?» 2-я Книга Царств, 4,11.

Эти три абзаца, оказались связанными ответом, который искала моя душа. Бившееся весь день сердце мое, давившее на меня невыразимой тревогой мигом успокоилось, ибо я обрел в Книге Книг то, что обязан был знать. И стало мне ясно, что cлучилось и что, и как мне следует делать.

Они убили его. Они будут за это наказаны. А я должен написать книгу об этом.
Благодарю тебя, Господи, что не забыл обо мне, что снова, призвал меня потрудиться во имя Твое?

Итак, я продолжаю, помолясь!
Я живу на земле, которая с трех с половиной сторон омывается морем. Пантикапея – прекрасное место для отдыха. Быть может, потому, что она покоится на своих руинах, заваливших один из входов в Царство мертвых – Аид.

7.
В лесу пахло добрым старым хересом. Я дышал им, идя сквозь осеннюю тишину, изредка нарушаемую чуть слышным перестуком дятла, невнятными шорохами падающей листвы, влажными соприкосновениями ветвей, похожими на звуки поцелуя… Пахло хересом, потому что путь мой лежал сквозь дубовые заросли. Горный дуб юга, засыпая, дышал винным духом. Все как раз наоборот. Херес пахнет дубовой бочкой. Но эта подмена причины следствием произошла так, давно, что не имеет больше никакого смыслового значения.

Недостаток отделки римские авторы склонны выдавать за гениальность.
Гораций.
Богатый писатель – это чаще всего плохой писатель.
Виктор Хрыстя
Метафоры прозапас:

Не вышел ростом. Толст писака.
На тонких ножках бабья с…ка.

Все, что они делают – это грехи.

Вместо креста – на шее свисток.

Амнистия – по-гречески «забвение».

Жрущие и ржущие.

С женским именем виноград.

О, эти руки! Ее потрясающие прикосновения. Источники тока, который пронизывает кожу, мышцы, сводит скулы, звенит в ушах, костях, щекочет нёбо, основание языка, гортань… шевелит волосы, холодит затылок… Электричество ее прикосновений сотрясало меня, но не убивало, хотя бывало мне под ним больно. Но то была переносимая боль: она туманила и затмевала сознание, но не убивала.
Я ощутил себя окутанным холодным зноем.
Шёл сырой снег. Ноги мои промокли, – эта импортная спортивная обувь, красива, легка, но не про наши тротуары. Я мерз, покрытый испариной.
Снег сочился.
Так не хотелось оказаться больным. Так некстати начиналась простуда. Иной раз хочется заболеть. Хочется поваляться в кровати, окруженный тишиной одиночества, изредка, нарушаемого ворчанием труб отопления. Читать что-нибудь из того, на что в иное время и смотреть не хочется. Читать вперебивку с горячим чаем и дремотным забытьем. Лежать, занося в дневник кое-какие ощущения. То ли ослабевшей, то ли обленившейся рукой набирать номер телефона какого-нибудь теплого человека, чтобы пожаловаться ему на жизнь, посплетничать, обменяться новыми, оказавшимися устаревающими тут же, анекдотами.
Сладко, мило, очаровательно так вот поваляться. Но только не сегодня, только не в эти дни.
Снег мелкий, словно мошкара.

Ночь. За окном полыхает метель. Морозно, дико на земле. А я в уютном доме, сижу, пью чай и сочиняю роман…

Так я никогда не скажу о себе, потому что я никогда больше не смогу так жить. Теперь я не пишу по ночам. А в доме моем – тоска. Из окна и из-под двери свистит ветер, батареи еле теплятся. Какое уж тут сочинение, если меня в этом доме почти не бывает.

Деревья в саду с подбеленными на зиму стволами напоминают руки, по локоть торчащие из-под земли с растопыренными верх ладонями. Этакие кресла на ножках-стволах. Кто придет и сядет на эти мокрые холодные серые ладони декабря?! Разве что вороны.
–Каждый год имеет свою атмосферу. И месяцы, и дни дышат своим ароматом.

8.
Под светящимся зонтиком фонаря плясали снежинки, летали капли дождя. Из-под плафона шел дымок, как от кадила. Кажется, открой окно и услышишь аромат ладана или амброзии.
–Отчего дым? – опросила…
–Это пар.
–Пар?
–Фонарь горячий и мокрый, снег испаряется, садясь на абажур.

Я знаю, когда я, что называется, в ударе. Я знаю это наверняка лишь тогда, когда все, что ни говорится вокруг, даже не имеющее ко мне касательства, так или иначе годится для меня. Если бы я мог все упомнить, все записать… Творящееся вокруг целыми кусками становится в рукопись. Все окрест (не только во мне самом) охвачено самотворчеством, а точнее сотворчеством. Это как молочная река с кисельными берегами. Садись и, не уходя далеко, ешь и пей. Все готово, все для тебя, твое. Конечно, если они по вкусу тебе: молоко или кисель.

Лучше подделывать монеты, нежели истины.
Диоген

С некоторых пор не люблю зиму. Это время года в общем-то и раньше любить было особенно не за что. Южные зимы – сырые, грязные. На рождественской открытке и то снега больше, чем во всем Боспоре.
А с тех пор, как это юное государство-экзот пережило ту самую, прогремевшую на вою Ойкумену, передрягу или катавасию, как хотите это называйте! жить здесь, особенно зимой, стало просто невыносимо. То с водой перебои, то электричество отключают, то цены подскочили так, что бедному крестьянину ни поесть по-людски, ни одеться… Буквально на каждом шагу всякие проблемы, неприятности, разочарования, потрясения…
И куда ни кинь, всюду какие-то жуткие аналогии. Теперь мое зрение так перевернулось, что во всем, что ни происходит, усматриваю – себе на беду – параллели, символику, намеки.
Вот и совсем недавно иду я, значит, мимо вивария. Снежок только что выпал. Чисто, светло, и знаю, что через час-полтора таять начнет и грязи станет еще больше, чем было. Ну и вот. Есть в мединституте целый корпус, где содержат подопытных животных, главным образом собак… Всегда запах около этого здания жуткий. Но самое ужасное то, что постоянно слышится из-за стен этого помещения собачий плач… Эта псовая тоска душераздирающа.
В виварии их кормят, но, очутившись там, они тоскуют по воле, потому что воля – это жизнь, хоть и голодная, хоть и холодная, но свобода.
На воле они гибнут от болезней и под колесами: больно, тяжело, страшно. В виварии тепло. Сытно, чисто и смерть во сне, а они плачут и скулят, воют и рыдают.

Поэтому я мимо вивария стараюсь пройти как можно быстрее. А тут вижу на запорошенной лужайке двух бродячих собак. Одна уже сыто позевывает, а другая что-то грызет…
Повезло четвероногим бомжам. Кто-то расщедрился, косточкой угостил. Приглядываюсь – не косточка. Что же это? – подумалось мне со странным чувством. Сорока скачет вокруг да около. Нетерпеливая птица, а тут молчит, ждет. И зачем, зачем я подошел? Собаки разодрали кошку, обедают. А сорока ждет своей очереди.
КОГДА СОБАКИ ЖРУТ КОШЕК, ПЛОХИ ДЕЛА БОСПОРА.
Все! О зиме больше ни слова!
Хотя бы потому, что все события, о которых рассказано в этой книге, происходят в теплое время года…
Хрыстя отодвинул старенькую «Киммерию» – пишмашинки этой марки больше не выпускают – и с унылым раздражением еще раз отметил, как ненавистен ему не только вид этой развалины, не только ее скрипучий стук, но и шрифт: буквы, какие-то круглые, пузатые. Хрыстя давно уже не мечтает о компьютере, ксероксе. С некоторых – тех самых! – пор он пере стаял думать даже о новой пишмашинке. Того, о чем он мечтал в юности, так и не произошло: Хрыстя не стал ни знаменитым, ни богатым. А в свете того, что случилось с Боспором в последние несколько лет, ничему подобному в жизни Хрысти, судя по всему, более и не суждено произойти. Более того, он стал терять и то немногое, что имел. И, прежде всего, семью.

Осознав, что поэзия не кормит, стал сочинять прозу. Счастье ему это занятие не принесло, но заработок кое-какой появился. Однако при всем при этом долги Хрысти росли. И когда, в конце концов, достигли необратимой величины, он перестал сочинять для заработка. Он стал работать по вдохновению. С тех пор, как его покинула его последняя женщина, вдохновение – это чувство, делающее, человека хоть чуточку, хоть ненадолго похожим на Творца – и вовсе оставило бедного сочинителя.

Самшит – медленно растущее дерево с тяжелой драгоценной древесиной. Я – медленно растущее дерево.
Автор

АНТИСКИФ

Реплики на полях:
Белград не Белгород и, конечно же, не Белогорск.
Больница не бойница.
Доннер, не донор.
Мифрадат – сын Мифры.
С Плутархом

1.
Всякий раз накануне битвы Мифрадат горячил потроха свои порохом.
Лакуна – верный раб царя, живший более вольно, чем иные свободные, готовил этот порох из красного перца и мака, смешанных и перетёртых в кумысе, для чего в обозе Евпатора всегда находились две-три дойные кобылицы. Макитру, макогон и мешок с маком Лакуна держал при себе и берег эти вещи, как святыни. Царь вкушал это огненное яство ложкой и запивал белым вином пополам с водой.

К своему сожалению, Лукулл в это время был в противоположном конце мира. Он правил в Галлии. Хотелось же ему быть поближе к Понту. Распаленная легкими победами Рима над Мифрадатом жажда славы не давала покоя честолюбивому прокуратору западной провинции. И, когда прошло известие, что Октавий правитель Киликии, умер, Лукулл стал делать, чтобы занять его место.
Киликия рядом с Каппадокией – провинцией Понта. И уж если затеется новая война, рассчитывал Лукулл, никого другого воевать с Мифрадатом, кроме прокуратора Киликии, не пошлют. Лукулл начал борьбу за это место, не брезгуя ни подкупом, ни помощью некой женщины Преции, имевшей влияние на Цетега, от которого зависело это дело в сенате, и добился своего.
На охрану Пропонтиды и для обороны Вифинии сенат послал флот во главе с Коттой – другом Лукулла.
Сам Лукулл отправился в Малую Азию с легионом, лично набранным в Италии. Вся армия, над которой Лукулл с радостью принял командование, была насквозь поражена дурными привычками и в первую очередь роскошью, в которой буквально утопал восток. И хотя эти воины (еще их называли фимбрианцами от имени известного нам Фимбрии) были и весьма храбры, и обладали хорошими воинскими навыками, но все они были испорчены долгим безначалием, давно забыли, что такое дисциплина и подчинение приказам командиров. Лукуллу предстояло заново строить армию. И он много преуспел в этой своей деятельности, но до конца избавиться от опасных пороков ему так и не удалось, что в последствии и погубило карьеру Лукулла, перечеркнуло все его блистательные успехи, многие из которых были приписаны его великому преемнику на восточном театре военных действий Помпею.
Не лучшим было состояние и Мифрадатова воинство. На первый взгляд блистательное, по тем же причинам, что и римское, оно прогнивало и от гордыня за свою былую славу, и от непомерных вознаграждений, и от участившихся предательств командиров. Последние, как мухи на мед, летели – только помани их – в объятия сладкоречивых, не жадных на посулы римских дипломатов.
Замышляя войну во второй раз, Мифрадат отказался от пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, которые всегда сопровождали его атаки – конные и пешие. Царь запретил изукрашенное золотом и драгоценными камнями оружие, которое не прибавляло мощи своему обладателю, но только жадности врагу. Мечи теперь ковались по римскому образцу. Готовились длинные щиты. И кони подбирались только хорошо обученные. Пехоты у него набралось сто двадцать тысяч, кавалерии – шестнадцать, не считая серпоносных колесниц. Были еще и корабли, на сей раз без раззолоченных шатров, без бань для наложниц и роскошных покоев для женщин, но зато полные оружием, метательными снарядами и деньгами.
Победоносно войдя в Вифинию, Мифрадат, казалось, снова обрёл себя былого, снова стал непобедим, словно Искандер Великий.
«…всю Малую Азию охватил приступ прежнего недуга, ибо то, что она терпела от римских ростовщиков и сборщиков податей, переносить было невозможно…
Частных лиц они принуждали продавать своих красивых сыновей и дочерей, а города – храмовые приношения, картины, кумиры. Для всех должников был уготован один финал – рабство, но то, что, людям приходилось вытерпеть перед этим, было еще тяжелее: их держали в оковах, гноили в тюрьмах, пытали на «кобыле» и заставляли стоять под открытым небом на солнцепеке, а в морозы, в грязи или на льду, так что после этого даже рабство казалось им облегчением».
Жители оккупированных Римом территорий встречали Мифрадатг как защитника и оовободитедя.
Более всего Евпатор любил каленых на походном костре змей. Это блюдо, приготовленное верным Лакуной, он запивал неразбавленным вином.

2.
Не дожидаясь Лукулла, Котта решил, что настал, и его счастливый час, и начал готовиться к битве с Мифрадатом. Приходили вести, что Лукулл уже на подходе, что однако не радовало Котту. Он, воображая, что триумф почти в его руках, и боясь, что придётся делить славу с Лукуллом, поторопился со сражением – и был в течение дня разбит и на суше, и на море, потеряв шестьдесят судов и четыре тысячи пехотинцев. Сам был загнан в Халкедон (город напротив Византия на азиатской стороне Босфора) и осажден в нем.
Архелай (тот самый, что возглавлял войска Мифрадата в Бетии, но затем отложился от него и перешел на службу к римлянам), заверял потрясенного Котту, что стоит только Лукуллу появиться в Понтийском царстве, тотчас все оно окажется в его руках. Льстивые речи перебежчика, хоть и приятны были Лукуллу, но действия не возымели. Он ответил, что не станет обходить зверя, чтобы идти войной на его опустевшее логово.
Имея тридцать тысяч пехотинцев и две с половиной тысячи всадников, Лукулл смело пошел к Мифрадату, и был поражен многочисленностью противника. Теперь у него хватило мудрости, чтобы не лезть на рожон. Он решил затягивать время, надеясь на подкрепление, за которым послал. Но подкрепление раньше пришло к Мифрадату. Это были отряды кривоглазого Мария, посланные Серторием из Испании. Марий, желая произвести на царя впечатление, что называется попер на пролом, даже не оценив обстановки, что называется с корабля на бал. Он вынудил Лукулла выстроить свои войска в боевые порядки.
И тут случилось некое явление, которое обе стороны не могли не оценить. «…противники должны были сойтись, как вдруг небо разверзлось, и показалось большое огненное тело, которое неслось вниз, в промежуток между обеими ратями; но по виду своему оно более всего походило на бочку, а по цвету на расплавленное серебро. Противники, устрашенные знамением, разошлись без боя».
Им бы разойтись по своим пределам, более не продолжать кровопролития, ибо к тому времени столько было её пролито во имя мелочных страстей как римских аристократов, так и Мифрадатовых бояр, да и него самого, грешного. Но ни Лукулл, ни Искандер Понтийский не вняли знаку неба. И каждый в свой час примерно поплатились.
Между тем у Мифрадата продовольствия оставалось всего на несколько дней. Подоспевший Лукулл применил свою излюбленную тактику, отрезал противника от его продовольственных источников. Чтобы пополнять запасы, царь замыслил напасть на город Кизик, который в битве при Халкедоне тоже понес большие потери (4 тысячи солдат и десять кораблей). Осаду Халкедона снял ночью и к утру уже был у стен Кизика, заперев его кораблями с моря и обложив десятью лагерями с суши.
Осажденные кизикийцы ошибочно приняли подошедшие за Мифрадатом Лукулловы войска за армянское и мидийское подкрепления Мирафдата. Однако долго не сдавались, поскольку их дух укрепляла сама богиня Афина.
В ночь после победы у Кизика, когда Мифрадат вынужден был отводить свое оголодавшее воинство, Лукуллу приснилась Афродита, которая подсказала, как ему действовать дальше. Еще не расцвело, а Лукулл вышел из Ахейской гавани, где перехватил тринадцать царских пентер, плывущих на Лемнос. Затем он с берега напал на остальные корабли Мифрадата, стоявшие на якоре. И хотя понтийцы яростно боролись за жизнь, все они, в конце концов, были перебиты превосходящими силами римлян. Обоз и сухопутные, части Мифрадат спешно отправил Вифинию. Но Лукуллу удалось их и настичь, и уничтожить. После чего Мифрадат бежал морем. Говорят, что если считать вместе и обозных и воинов, то погибло немногим меньше трёхсот тысяч человек.
Лукулл полагал догнать Мифрадата еще в Вифииии. Но царь благополучно добрался до Понта-Эвксинского, где его, однако, все-таки настигла буря. Она рассеяла и, потопила многие корабли. Грузовое судно, на котором находился Мифрадат, дало течь. И царю пришлось перебираться на пиратскую фулуку.
«…говорят, что бурю на понтийский флот наслала Артемида Приапская», которая была разгневана на Мифрадата за то, что его воины разграбили ее храм и похитили из него ее изваяние.
Поручив осаду Амиса (приморский город западнее устья Ирия – реки в долине Темискира) Мурене, Лукулл по окончании зимы двинулся на Кабиры (сильная крепость в юго-восточной части Понтийского государства), где в это время стоял Мифрадат.
В конном сражении у реки Лик римляне не устояли. Но эта победа все равно не смогла удержать царское войско от распада. Опьяненные победой варвары принялись бесчинствовать. Мифрадат, видя, что с такими солдатами ему Лукулла не остановить, приказал своим служителям потихоньку начать эвакуацию царского имущества. Прознав об этом воинство впало в ярость. Варвары стали требовать это имущество себе. «Полководцу Дорилаю, у которого только и было, что пурпурное платье на плечах, пришлось из-за него погибнуть. Жреца Гемия насмерть затоптали в воротах. Сам Мифрадат, брошенный всеми… насилу выбрался из лагеря… Лишь позднее евнух Птолемей уступил свою лошадь царю».
В этот момент как раз и появились римляне. «Погоня уже настигла, было, Мифрадата, как вдруг между царем и преследователями оказался один из мулов, на котором везли золото…» Солдаты набросились на золото, что и позволило царю уйти от посланных Лукуллом по его душу.
Так Мифрадату удалось бежать к зятю своему, царю Армении, Тиграну.

Я знаю многое, мне многое дано, поскольку имя мое из имени божьего.
Мифрадат.

Справочник автора:
Мифра – древнеиранский бог согласия, организующий землю и жизнь на ней. В авестийской мифологии Мифру сопровождают следующие эпитеты: «исполненный собственного света, сияющий, блестящий. В парфянском, других древних текстах Мифра – божество, освобождающее свет. Но он же бог войны, бог плодородия… Словом, фигура, полная противоречий, о которой можно сказать: ничто человеческое ей не чуждо.
Авеста – древне-иранский религиозный памятник; в зороастризме – собрание священных книг, – создана в первой половине 1-го тысячелетия до Р.Х.

В исторических событиях… Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда де понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Лев Толстой

СКОРПИЙ

1. Желтуха
–Что это с тобой, Варнавыч? – воззрился на Дакуду Хрыстя,– Зеленый, словно марсианин, Дакуда пришибленно сидел на скамеечке. В полосатой одежке, исхудавший, постаревший, Дакуда вызывал сочувствие. Его было жаль до слез.
–Говорят, у меня желтуха.
–Я бы сказал, что у тебя зеленуха, – схитрил Хрыстя и не ошибся.
Дакуда ценил юмор, он кисло улыбнулся.
–Курить охота, а не разрешают.
–Так я пойду куплю. На остановке цыганка ошивается. Кажется, какие-то продает. По-моему без фильтра.
–Давай, только недолго, а то хватятся меня, заругают. Тут, знаешь, какие лютые бабы! Так и следят, чтобы никто не вылазил на контакт.
–Я их обояю, – самоуверенно ответил Хрыстя и бросился с больничного двора. И вскоре воротился, вручил болящему пачку «Ушу».
–Ну, и чего ты такой зеленый, а? – Чтобы завязать разговор, поинтересовался Хрыстя, понимая, что звучит его вопрос бестактно.
Однако Дакуда не обиделся:
–Желчь разлилась.
–А чем это лечится?
–Принеси абрикосов. А еще мне рекомендуют тот свет.
–Я вижу, цвет кожи сильно отразился на твоем остроумии, – пытался развеселить друга Хрыстя.
–Скоро меня разрежут, чтобы выкинуть источник желчи. Может быть, не выживу.
–Недеешься? – Ржал Хрыстя.
–А что остается? – Поддался ему Дакуда.
– Без желчи, какой ты мужик. Нет в таком мужике перца.
–По-моему, перец это что-то другое. А мужик определяется наличием в организме совсем иного вещества.
–В доме повешенного не говорят о веревке! – Взвился Дакуда.
–Что-то рано повесил его! – Не согласился я, думая, что все обратится в шутку. Но не тут-то было.
Дакуда нервно закурил еще одну:
–Ты же поэт, какой ни есть. Должен быть тонким!
Озлился и я: он, видишь ли, великий, а я какой-то… Однако сдержался. И правильно сделал. Потому что через несколько дней Варнавыч и в самом деле чуть не отдал концы. Ему удалили желчный пузырь, полный камней. Спустя несколько часов после операции открылось кровотечение. Набралось крови полный живот. Случайно это заметили, едва спасли. Я ходил в церковь, зажигал свечу во здравие Дакуды.
А он, едва оклемался, заявил:
–Все камни, что носил за душой, изъяты. Теперь я безопасен, как евнух…

2. Кандаларик
В переходе на ворохе тряпья сидело маленькое сгорбленное существо. Напущенный на лицо платок скрадывал возраст. А рядом – девчонка, лет четырех-пяти, неумытая, запущенная.
Хрыстя высыпал горсть монет в кортонку из-под торта, стоящую перед нищенкой. «Милостыня от смерти избавляет» – мелькнуло когда-то прочитанное. Подумал: как же это можно? Держать ребенка в сыром подземелье, так ведь и до чахотки не далеко. Дитя на мокром, бетонном полу, Господи! Да что же это такое творится?
……
Хрыстя метался по городу, приставая к мужикам с просьбой, которая многим казалась идиотской. Кто-то шарахался от него, как от ласта, ищущего повод познакомиться. А просил Хрыстя об одном – рассказать свеженький анекдот.
Массивный, широко облысевший атлет в годах остановился, выслушал Хрыстю, и согласился:
–Расскажу кое-что. Но и ты мне ответь, с чего это тебе так загорелось?
–Умирает мой друг. Он всю жизнь угощал меня свежими анекдотами, пока мы не поссорились. Сейчас я иду к нему. Я хочу хотя бы напоследок ответить ему тем же. Он всегда так ждал, что и я расскажу когда-нибудь что-нибудь новенькое. Но у меня совсем нет памяти на анекдоты.
–Один, два у меня найдется, – поощрил Хрыстю атлет.
–Больше не надо. Я все равно не запомню.
Атлет тут же принялся рассказывать. Но даже Хрыстя видел, что это были анекдоты с бородой.
Однако рассказывал мужик весело, в лицах и Хрысте подумалось, а не взять ли этого кадра с собой. Вот бы обрадовался Дакуда! Но пойдет ли эта библиотека анекдотического антиквариата в гости к умирающему? К тому же незнакомому?
Атлет вдруг смолк. Посмотрел в никуда, представился:
–Кандаларик! – и протянул могучую длань.
Хрыстя машинально пожал ее и уточнил:
–Так тебя зовут, надо понимать?
–Это фамилия такая, – ответил Кандларик и заторопился. – Пойдем, что ли?
И они отправились к Дакуде.
–Сколько ему лет? – спросил Кандаларик уже в троллейбусе, которого – вопреки обыкновению – ждать не пришлось, сразу подкатил, к тому же полупустым оказался.
–Сегодня за шестьдесят.
–Сердце или?..
–Или… – ответил торопливо Хрыстя, желая избежать названия болезни.
Кандаларик вздохнул, и Хрыстя вдруг понял, как этому атлету почему-то нелегко идти туда, куда они отправлялись.
«Что ж, я его туда не тащил насильно. Он сам, едва я заикнулся, согласился», – оправдывался перед собой Хрыстя.
–Давай войдем к нему как ни в чем не бывало! – предложил Кандаларик. – Ты представишь меня и всё, – тут они вышли из троллейбуса. – Ну, и кем же ты меня представишь? – задумался Кандаларик, – Послушай! – Он хлопнул себя по просторной лысине ладонищей. – О чем этот твой друг всю жизнь мечтал, но так и не дожил. Я не сразу сообразил, чего же мой Дакуда не дополучил в этой жизни.
Кандаларик требовательно глядел на меня, нетерпеливо хмыкая.
–Ему всегда хотелось, – вспомнил Хрыстя, – Он всю жизнь желал награды. Большой, настоящей, чтобы потом о нем громко, с восхищением говорили, писали…
–Тогда нам надо зайти в одно место, – Кандаларик резко свернул в сторону. – Давай скорее, – он почти бежал.
На радио они явились перед самым перерывом. Там Кандаларика знали все. И никто ему ни в чем отказать не мог, да и не хотел.

Через час все было готово. После чего заскочили к Кандаларику домой. Он переоделся в новый дорогой костюм -тройку. И распорядился:
–А теперь звони своему другу.
Дозвонился я сразу. Дакуда взял трубку, как всегда, лишь после третьего гудка.
–Слушаю вас! – голос в отличие от обычного для него тембра, был слабее и как-то бесцветнее.
–Ваня! – Боясь сорваться, заорал я без передыху, – у меня зашибательская новость. Только что по радио передали, что тебя…
–Але! Але! – Дакуда, как всегда, перебил на самом оргазном моменте. Он любил растянуть удовольствие. – Плохо слышно! Это ты, Хрыстя?

–Я, а кто же еще!? Как слышно меня?
–Да вроде теперь получше,
–Тебя удостоили…
–Але! Опять ничего не слышно! – продолжал хитрить Дакуда.
И это меня вдохновляло. Значит, не так уж и безнадежно его дело, если привычек не утратил.
–Тебе дали премию! – проорал я, да так что и сам вдруг на миг уверовал в то, что так оно и есть. – Только что по радио… Я едва успел записать. Хочешь, прокручу по телефону?
–Ничего не слышу! – продолжал выпендриваться умирающий. – Я ничего не слышу, приезжай ко мне, поговорим. – И положил трубку.
Известный приемчик для перемирия.

Мифрадатская ул., 132, кв. 63, Дакуде Ивану Варнавовичу:
Тел/факс: 254- 4-107.

Я снова набрал его номер. Говорю:
– Я приеду с одним…
–Кто это?
– Кандаларик…
–Тот самый?
–А какой же еще? – Брякнул я, не понимая, о каком это Кандаларике знает Дакуда, если мой Кандадарик знать ничего не знает о моем Дакуде.
–Неужели он уже здесь? – Почти кричал Дакуда.
–Прилетел только что! – С подсказки Кандадарика говорил я в трубку, – У него есть для тебя некая штучка.
– Что там еще за штучка? Дай-ка ему трубку! – Потребовал Дакуда.
Но тут я схитрил:
–Ничего не слышу, Ваня. Через двадцать минут мы у тебя.

4. Кое-что об импотенции
–Зачем она – эта парочка – нужна в романе о легендарном Мифрадате? По ходу повествования всплывут все на то причины. Я же – тут, в сей момент – хочу сообщать лишь некоторые основания, которые роднят их. Это: тяжелый характер, непомерное самомнение, большой талант и страшная невезучесть.

Отношения этих двоих никогда не были безоблачными. Нередко они прерывались холодными и довольно протяжными паузами, чтобы так же неожиданно и для того, и для другого возобновиться и захлестнуть обоих ещё более горячими чувствами.
– Любовь на это не способна. Такое свойственно лишь дружбе.

Мифрадат, конечно, прочесть мою рукопись никак не может, ибо, как это наверняка многие уже поняли, мы с ним несколько не совпадаем по времени. А вот эти оба-двое все-таки сумели сунуть в нее нос. Судя по их реакции, я многое понял и даже извлек немалую пользу, которая пригодилась в дальнейшей работе над сочинением. Эти два эгоиста отнюдь не разливались в мой адрес, комплиментами. Напротив, их высокомерное ворчание довольно-таки крепко испортило мне настроение. Чего, к примеру, стоило одно, конечно же, единодушное требование показать поглубже их непростые – а я бы сказал, вздорные отношения. Слишком уж эксклюзивно! – заявил Дакуда. А Хрыстя добавил: если так, то лучше и вовсе никак.
Вот и пришлось мне в рассказе о них вернуться, ну если не к самому началу их истории, то хотя бы к той поре, когда начался в Боспоре распад, поименованный пересотворением.

–Что поделываешь, Витя? – Дакуду снедало любопытство. И этот свой вопрос он выдерживал, как мог, подольше. Потому и спросил, наполнив голос ленивым равнодушием. И смотрел особо, выглядывая из-за очков.
–Сочиняю.
–Прочтешь? – вежливо спросил Дакуда и зевнул. – Сыровато пока.
–До сих пор? – взвился вдруг Дакуда, – Сколько можно? А ты резинщик. Ведь когда мы с тобой читали те две главы?!
–Ах, вот ты о чем? – В свою очередь начал входить в роль Хрыстя. – То я бросил. Сейчас другим занят.
–Бросил? «Эротику мифов?» – поперхнулся Дакуда.
– «Толкователя мифов» – поправил друга Хрыстя.
– Ну, мы же договорились насчет названия! – Стал заводиться Дакуда.
–Мы ни о чем таком не договаривались, – наливая себе чаю, меланхолично отвечал Хрыстя. – Да и не имеет это теперь никакого значения. – Я пишу другую вещь. «Мифрадат» называется.
–Как называется? – живо переключился Дакуда с негодования досады, на неподдельный интерес.
Хрыстя повторил:
–Есть такая транскрипция, или, это не то, что я имею в виду?
–Если ты имеешь в виду Евпатора, то как раз попал в точку.
–А почему ты исказил это слово – имя царя?
–Есть, есть и такая транскрипция. А взял я ее, потому что звучит богаче и как бы маскирует подлинник. Ведь имя царя – производное от имени бога Митры или Мифры…
–Почитаешь?
–Очень почитаю этого бога и этого царя, – улыбнулся Хрыстя.
–Ладно! – вдруг обиделся Дакуда. – Я тебе о другом говорю.
–Рановато читать. Все пока еще в конспектах, но, – Хрыстя зажмурился и щелкнул языком, – может получиться!
–Может, может! Сколько раз я уже от тебя слышу это! Сколько ты вещей начинаешь! А где они?! – Дакуда откинулся в кресле и перевел дух. «Сейчас набросится!» – только и успел подумать Хрыстя.
–Импотент! – рявкнул Дакуда. – Да ты погляди на себя.
Вот зеркало в прихожей. Пойди, глянь в него. И ты увидишь.
–Ну и кого я там увижу? – озлился за импотента Хрыстя.
–Великовозрастного балбеса, который никак не может кончить!
Хрыстя принужденно рассмеялся.
–Угомонись, Ваня! Еще не вечер! Ну что ты на меня все время накидываешься? Может, пришел я к тебе посоветоваться как раз по этому поводу, а ты, как Минотавр или Цербер, кидаешься на бедного христианина…
–Все перепутал, всех перемешал, язычник несчастный, – отмяк Дакуда. – О чем ты пришел советоваться.
–Да не советоваться даже, а так… Я решил объединить эти два начала: олимпийцев и царя Боспора.
–Ну и что это будет? – Насупился Дакуда. – Это ж опять божий дар с яичницей?!
–Почему же? – повеселел вдруг Хрыстя, словно сказанное Дакудой и в самом деде было верхом остроумия. – Мифрадат – это тоже в определенной степени миф.
–Допустим. Восточный завоеватель, мрачная личность… Вполне может лечь рядом с развратными олимпийцами…
–Только, не надо! – Вскочил Хрыстя, едва не опрокинув столик с чайным прибором. – Он у меня неудачник, поэт, ранимая личность…
Дакуда смотрел на гостя с болезненным сочувствием:
–Ты больной, Витя. У тебя запор… в мозгах. Какой Мифрадат поэт? Откуда ты взял это?
–Мне так хочется, мне так приснилось, кажется… Какое кому дело? Я пишу художественное произведение. Я с о ч и н я ю.
–Допустим. Мифрадат великий человек, но зачем же мебель портить?
Тут нужно было улыбнуться, что Христя и сделал. А Дакуда, оценив это, смягчился.
–Ну и как ты будешь это лепить, как ты стыкуешь царя с Олимпийцами?
–Не знаю пока. Чувствую, что можно, но пока еще не нащупал стыковочные узлы. Предчувствую, есть они и там есть, но пока не нашел…
–Ты больной на голову, – тяжелым очкам на покрасневшей переносице, кажется, не удержаться. Да, они и слетают с нее, открыв маленькие выпуклые воспаленные глаза. – Прекращай это, – Дакуда, словно нечто одноразовое и уже использованное отодвинул двумя пальцами от себя подальше рукопись. – Зачем ты это пишешь? Славы мировой захотел? Что ж, может быть, если успеешь докончить, она и придет к тебе, но только без тебя.
–Ладно стращать! Авось пронесет мимо, – хохотнул Хрыстя, радуясь тому, как неподдельно запереживал Дакуда. Подобное с метром бывает исключительно редко. Выходит, произвело впечатление, – Так писать о фигуре такого масштаба, да еще тогда, когда она действует и является столь могущественной, да сверх того писать, сочиняя, знаешь ли, Витя… По меньше мере сесть можно…
–Пока напишу, пока то, да се, авось и переменится что-нибудь: то ли власть, то ли жизнь. – Хрыстя чувствовал себя победителем, достал-таки Дакуду, зацепил за живое, ишь как паникует – похохатывал, да сухое вино потягивал. Красная изабелла рубином горела в бокале, капала кровью.
–Писал бы ты о бабах, – Дакуда вдруг опрокинул свой бокальчик, белая салфетка ало набухла. – Так у тебя это сладко получается, – говорил он движением хирурга сбрасывая покрасневшую салфетку в корзину под столом.
–Мы, как те дворняги, разодравшие кошку, пируем на краю пропасти. В любой момент из дома собачьей печали выдут белые халаты и заманят лакомым куском в тепло и сытость подопытных вольеров.

–Бойтесь ваших желаний – они осуществляются! Знаешь, кто это сказал? – тоном экзаменующего спросил Дакуда.
–Небось, какой-нибудь умник из теперешних…

–Большая литература отмирает, – в порыве самомнения утверждал Дакуда. – Тиражи падают, объемы уменьшаются. Будущее за миниатюрой!
–Это тебе так хочется, – оборвал его Хрысвя. И хочется небескорыстно, мол, вы все кончаетесь, а я остаюсь, ибо у меня такой жанр.
Хрыстя вдруг вспомнил нечто и смолк. Он вспомнил, как Дакуда послал супруге Дирижера очередную свою книжицу в надежде на то, что властительная семья хоть таким образом узнает о нем и оценит по заслугам. И несколько месяцев ждал реакции. Но то ли бандероль не попала в руки Первой мадам, то ли не понравились ее внукам «заплетушки», ответа никакого не последовало, что, конечно же, больно ударило мэтра по самому уязвимому его месту. И вот теперь издалось таким довольно запоздалым воплем обиды.
–В основе твоего организма, Варнавыч, лежит женский гормон, – оказал Хрыстя. На что Дакуда недоуменно хмыкнул, но и только. Видимо, та давняя обида была на столько для него всё ещё злободневной, что это, допущенное Хрыстей, как всегда по легкомыслию, оскорбление, осталось без реакции.
–Почему ты перестал работать?
–Потому что время перестало работать на меня. Жизнь стала скверной. А я не могу, да и не хочу писать о том, как людям плохо.
–Не пиши сегодняшний день, пиши вчерашний, грядущий, в конце концов!
–А я так и делаю – занимаюсь толкованием мифов. Все ведь относительно. Счастье тоже. Оно не зависит от того, как ты одет – дорого или не очень, комфортно ли твое жилище, изысканно ли ты питаешься. Счастье не зависит от внешних обстоятельств. Оно – твое внутреннее достояние (или состояние). И вот приходит Некто и, не спросясь, забирает у тебя это твое состояние (достояние). Он, лишает тебя самого дорогого – внутреннего комфорта, заодно и того, что поддерживало в тебе чувство (состояние) исключительности. Твоей, пусть малой, пусть провинциальной. Посулив золотые горы, забрал и ушел, не выполнив обещания. А как тебе теперь жить дальше? – говорил Хрыстя, – Я так долго и упорно, поднимался на свой творческий Олимп. Я достиг его высот: меня узнали, стали издавать. И вот этот Некто забрал у меня мою возможность. Могу ли я простить ему это беззастенчивое мародерство?! А ты? И ты? и Вы? Все вы, оказавшиеся в большинстве своем в таком же, как я, положении? Конечно, мы не хотим прощать его и не простим никогда. А что это значит? Во что это выльется для нашего грабителя? Что мы можем? Немного: никогда не вспоминать его добрым словом, хотя и говорят, мол, что-то было хорошее и от него, ведь есть среди нас – пусть их меньшинство – которые получили при нем то, чего не имели. Мы ведь знаем, что произошло перераспределение общего достояния, причем не только материального, которым обладало большинство и в равной мере. Теперь это достояние у большинства этим самым меньшинством экспроприировано, поскольку это меньшинство, как нам было объяснено, обладает особым даром преумножать малое в большое. И то малое, что взято у тебя, было сказано каждому из нас, вскоре вернется сторицей. Жди! А если ждать некогда – жизнь кончается, а если ждать не умею – поскольку нетерпелив и не в силах мечтать, а если не верю, а если знаю, что так не будет, что обманут?
И проклят стал этот Некто сам и в потомстве своем до седьмого колена. И завещана память об этом проклятье тех, кто проклял сегодня, семи коленам своих потомков. Вот и все, к сожалению, что может, чем в силах ответить тот, кого лишили счастья.
Господь наш Иисус родился в 7 году до новой эры.

Клочок бумаги из романа Хрысти:
–Я не Савмак.
–Кто ж ты?
– Я сын его!
–А Савмак где?
–Он жив. Он слепой. Он очень старый и давно ничего не видит.

5. Провинциальные страсти
В другой раз Хрыстя оказался более резким:
–Ты, просто ненавидишь тех, кто пишет толстые книги. Для тебя критерий один: коль твердая обложка, так и графоман. Самовлюбленный литературный карлик.
Дакуда не стерпел:
–Я? Карлик? И этак ты говоришь мне… со мной? С тем, кто тебя, недоросля, в люди вывел?!
–Думать о себе невесть что – твоя отличительная черта. Но перечеркивать творчество иных, не менее твоего талантливых, замахиваться на всю литературу, желать ей гибели, предрекать ей конец только потому, что тебя не оценили по достоинству, то есть так, как бы тебе самому хотелось – это мания величия, паранойя.
Так они поссорились, в очередной раз. Причем Дакуда клялся, что на этот раз никогда ни за что не простит мужлану. Вскоре в газете «Олимпийское спокойствие» появилось сообщение том, что в подъезде дома, где живет известный писатель Иван Дакуда случилось нечто угрожающе-многозначительное. Кто-то сжог почту уважаемого деятеля. Хрыстя, читая эту информацию, живо представил себе реакцию пострадавшего и улыбнулся. Конечно же, маэстро рвал и метал, а потом по обыкновению быстро успокоился. Сел на телефон и стал обзванивать потенциальный своих респондентов, ориентируясь на останки писем, на почти сгоревшие строки, признаки почерков. Не столько чтобы выяснить, писали они ему и о чем, а вполне хладнокровным голосом, правда, не без нотки страдальца и даже обреченного сообщать, что случилось в его почтовом ящике. Тонкий психолог, он умело настроился на некий иронический лад: этакий маленький пожарчик в почтовом ящике, однако небезызвестно, что из искры возгорается пламя, – что давало несомненный и вполне определенный эффект. И уже через несколько дней крошечное дело обросло невероятными деталями и откомментированное неравнодушными людьми в центральной прессе, на радио и телевидении получило вполне солидную квалификацию. Вполне удовлетворенный столь звучной оглаской, автор и думать забыл о безобразном поведении, слоняющихся без дела подростков из его же дома, уже и сетовать переставший на тему пожара в почтовом ящике, как на балкон к нему невесть откуда свалилась дымовая шашка, от которой чуть, было, не задохнулись старички-инвалиды из соседней квартиры. Самого же Дакуды в этот час дома не оказалось. Появилась еще одна заметка. В ней, как и в первой, автор – а это был никто иной как Лапухтин – силясь остаться безучастным информатором, все-таки сочинил свой материал в таких тонах, что вскоре в Пантикапее, а затем и в Риме дружно заговорили, припомнив нечто подобное из случившегося в других городах и весях, что в стране зарождается волна происков против интеллигенции.
Дакуда был на вершине молвы. Он буквально купался в её щадящем круговороте. Ещё ни одно из его произведений, как бы щедро Дакуда не расценивал некоторые из них, не поднимало его на столь сладострастную высоту. А когда непристойностями была расписана дверь знаменитости, Лапухтин разразился статьей, в которой прямо говорилось, что Дакуда – первая жертва морального прессинга, ширящегося в стране против инакомыслящих инородцев. Не потому ли они так сегодня активно потянулись за кордон, увозя с собой не только свои талантливые рукописи, но и бесценные мозги!?
Хрыстя, который всё это время пребывал со своим коллегой в распре, причина которой очень быстро стерлась из памяти и того, и другого, позвонил и спросил:
–Дакуда! – Ты, что это всё сам придумал или, в самом деле, собрался уезжать и для того лишь затеял эту кутерьму вокруг да около собственной персоны? На что Дакуда отреагировал самым приличествующим для вопроса тоном: он залихватски отослал приятеля по адресу, признаки которого еще просвечивали сквозь свежую краску на его двери.
Хрыстя зачем-то эту отповедь принял близко к сердцу. Притащился пьяным под эту самую дверь, стал стучаться, а поскольку никто не отзывался, то он самым категорическим образом помочился на, только что тщательным образом выкрашенную в бурый цвет филенку. Делал он это не спеша, даже продрог, пока застегнулся. И тут-то его взяли. Наученные горьким опытом старички-сооеди Дакуды, вызвали наряд милиции, который и явился. Не так чтобы уж очень оперативно. Но ведь и Хрыстя не торопился.
Короче. В радиоинтервью Дакуда публично простил хулигана, что, разумеется; никоим образом не отразилось на мере наказания. Хрыстя получил-таки свои пятнадцать суток. В том же радиоинтервью мэтр много шутил, выражал сожаление о том, что уж теперь-то никто больше не поверит в то, что интеллигентов в этой стране не уважают. А ведь это на самом деле таки так. Но между делом вполне нешуточным тоном заметил, что Хрыстя, как типичный интеллигент, страдает комплексом неполноценности, отсюда эта его защитная реакция – время от времени проявляющаяся некая агрессивность, окрашенная эксцентричностью.
Потом были другие интервью: в газетах, на телевидении, в подтексте которых, ушедший в тень первооткрыватель всех проблем Галька Лапухтин ненавязчиво обижался на Дакуду, который в своих откровениях так ни разу не вспомнил его, зато обормота Витьку прославил на всю оставшуюся его несуразную жизнь. При встрече Дакуда сказал со свойственной ему безапелляционной прямотой:
«На твоё паблисити, Лапухтин, я работать не намерен. Делай себя сам. Хотя бы так, как Хрыстя».
«Помочиться на дверь?» – одурело уточнил Галька.
«Только не на мою, плагиатор несчастный!» – какой вопрос такой и ответ.
Однако Христю Дакуда от щедрот своих скорпионских добил, а потом размазал по всё той же той же своей двери. Иван Варнавович договорился до следующего откровения: мол, всё, что случилось у меня на лестничной площадке с неким талантливым литератором, наше – художников – внутрицеховое дело, что этот Хрыстя, он хоть и с придурью, но человек милый, безобидный. Его освободить надо из каталажки, иначе враги отечества станут распускать слухи теперь ещё и о том, что у нас слишком сурово обходятся с молодыми творческими личностями.
В конце концов, Дакуда заявил, что несмотря ни на что уезжать из страны не собирается. На чем интерес к нему оказался исчерпанным. Так вот интервью эти и прекратились.
Заскучавший мэтр вскоре пригласил Хрыстю, с которым они окончательно выяснили свои отношения: мы, больше не друзья, но товарищи по цеху. Под это дело было выпито до непристойности много, что чуть, было, не привело к новому конфликту, не вмешайся супруга Дакуды. Это Аля выперла из квартиры красноглазого от слёз, всклокоченного как Бетховен, огромного Хрыстю: «Иди, Витя, ради Бога, надоел…»
Тот без препирательств выбрался из дома, совсем не подозревая, что обрел в результате премирения с Дакудой нового врага – тихого, расчетливого, умеющего выждать… Кого? Догадаться не трудно. Но об этом будем говорить еще и не однажды.
Какими бы незначительными ни были события сегодняшнего дня – какими бы мизерными не являлись их участники, а страсти их слабыми – всё это векторы из прошлого, всё это проекции некогда более значительных событий, людей и страстей…
И только когда эти лучи, окончательно истончившись, угаснут, сойдут на нет, на освободившееся место явятся воистину великие события, гигантские фигуры, могущественные страсти, которые, разрядившись, отправят в грядущее новый пучек энергии, свет которого долго будет лететь сквозь время, слабея и мельчая, пока не рассеется вовсе, освободив место для нового взрыва.

6. Не сон ли это?
–Что же вы меня так подло и нагло обманули?! – Дакуда смотрел поверх очков, и Хрыстя, хорошо изучивший все приемчики Дакуды, соображал: прячет подлинные чувства, а для чего? Если злится, думал Хрыстя, то маскироваться незачем. Значит…
–Мы думали, ты умираешь, – всё разгадав, смело ответил Хрыстя.
–То есть, пока правда всплывёт, я концы отдам и ничего не узнаю? Подонки!
–Правда не дерьмо, она не всплывает. Она прячется в подворотнях нашего сознания.
Дакуда искренне хрюкнул и зааплодировал:
–Вот сукин сын, как может иногда выразиться! Афорист, да и только. Анахарсис! – тут же хлопнул себя по лбу, – Это же псевдоним. Причём роскошный, Витя! Дарю. Не сглупи! Откажешься. Гальке Лопухтину отдам! – Дакуда бы весел и щедр. Христя счастлив этому так, как давно уже с ним не бывало.
–Беру! Почему бы и нет! Шикарный псевдо в самом деле, не так ли, Кандалдарик?!
Тот кивнул своей окладистой лысиной и уселся, и взял бутылку и стал наливать изабеллы всем. Хрыстя смотрел на эти манипуляции. И удивлялся тому, что Дакуда, который сам любит это делать, из собственных рук, так сказать, угощать, не останавливает подлого обманщика.
–А я и в самом деле умирал. Вы не ошибались. Но как же вы посмели так со мной поступить?! А ведь посмели, потому, что думали, творя свой мерзкий обман: он подыхает, пусть хоть перед смертью порадуется. – Дакуда скроил гримасу оскорбленной невинности. И заплакал. И, подхватившись, бросился обнимать Хрыстю, потом Кандаларика. Бокалы с вином упали, сметённые его размашистыми порывами. Вино окрасило скатерть, залило белую рубаху Кандаларика. Он сидел, забрызганный избеллой, ошарашенный столь бурным проявлением чувств, покряхтывая, покрякивая, тряся лысиной.
–Спасибо! Ты, Христя, лучшим образом в жизни своей больше никогда не поступал. Ты мне такой отвали подарунок, что я вмиг выздоровел. Ну и что, что брехня с премией! Пусть хоть так, поскольку в натуре её никогда не будет. Зато, благодаря вам, други мои. Я пережил этот миг: великого удовлетворения, миг триумфа, миг высокого взлета…
Христя тоже рыдал. Он тискал тщедушного старика и голосил:
–Но ты ведь, не умер и всё узнал! Ты матерился, ты клял нас почем свет стоит. Я позвонить боялся. Представляешь?! Я тебе и боялся! Во как бывает!
Дакуда ударял Христю кулаком, еще неокрепшим после изнурительных недель ожидания смерти.
–Да ты знаешь, – брызжа слезами, кричал Иван Варнавович, – почему я не умер! Я так свыкся с, тем, что мне хана если не сегодня, то завтра, что даже растерялся. – И тут вы… А когда узнал, что это ваш розыгрыш, я озлился, я. Ты прав, освирепел. Я захотел дожить до встречи с вами и выругать, отматерить, облить вас помоями… А потом успокоился. Неделю никому не звонил, не писал. Перестал прислушиваться к себе,– Дакуда вернулся на своё место, откинулся на спинку кресла, – И стал думать, что из жизни надо уходить красиво, то есть пристойно, так, как это свойственно человеку моего таланта. Мэтр умирает, ему звонят, и поздравляют с наградой… Ах, негодяи, ах паразиты, поминал я вас, такой возможности меня лишили! Я продолжал играть сам с собой, я понимал, что крыша едет и мне нравилось, отсыхающим голосом отвечать по телефону, демонстрировать, что заканчивается моя многострадальная житуха, что, несмотря ни на что, я остался равнодушен к славе и почестям… – Дакуда расхохотался. – А когда я понял, что стал посмешищем, я стал звонить к тебе, искать, чтобы выразиться в твой адрес адекватно твоему поступку… Тебя не нашел, стал звонит на радио. А там нашего друга никто ни сном, ни духом не знает. Какой-такой Кандаларик, что-то вы путаете, – отвечают мне. У нас есть работник со странной фамилией Халабударь. Нет, говорю, не он мне нужен. В премерзком настроении звоню врачу. Спрашиваю у него, в чем дело, почему я до сих пор не умер?
В ответ: молчание. Я давай орать: почему я жив до сих пор, все предполагаемые сроки давно истекли? Наконец он отвечает: сейчас приеду.
Приехал в машине скорой помощи. Повезли меня в клинику. Просветили, взяли все анализы. Экспрессом обследовали: ничего предосудительного не нашли. Оказалось, я здоров. Ну не как бык. Но вполне. Оттуда я уже без них добирался. На такси, как белый скиф.
–Медицина у нас – лучшая в Ойкумене! – Вставил Хрыстя.
–Хватит! – Гаркнул Дакуда, – Довольно придурка из себя корчить! – Он откинулся в кресле. – Я то ведь знаю, что врачи тут не причем. Это вы меня с того света своим обманом и вытащили… – Вы меня так обдурили, что я поверил. Я так возрадовался, что чуть сознание не потерял. Веришь, когда вы ушли, я выпил бутылку сухого, что после вас осталась. И уснул, как младенец у материнской сиськи. И уже на следующее утро у меня прекратились боли.
Они пили. Дакуда не мог остановиться, говорил. Гости молчали. Христя не заметил, как заснул. А когда открыл глаза, Кандаларика уже не было. Дакуда спал. Похрапывая. Свесил седую – более нечесаную, нежели курчавую голову на плечо.
У Хрысти сновав замокрели веки. Он зашмыгал и разбудил Дакуду.
–Где, где он? – Толком не проснувшись, обеспокоено спросил Иван Варнавович.
–По-моему ушёл.
–Как так ушёл?
–Он странный человек. Я его не знаю толком, а вернее сказать и вовсе не знаю.
–Где он живет, адрес. Телефон?
–Понятия не имею.
–Ну, как же так? Я не спросил, у меня эйфория. Но ты то, ты ведь мог и обязан был это сделать!
–Ты мне скажи, уважь, кто этот Кандаларик где он?
–Увы! Ничего о нем не знаю. На том месте, где, как мне кажется, был его дом, ничего нет: поломали буквально на днях. Теперь там стройплощадка, что-то собираются сооружать.
–А в паспортном столе спрашивал?
–И в столе не знают такой фамилии…
–Наливай, ничего больше не остаётся, как выпить за его здоровье.

Иногда Время сродни влажной черноземной почве, которая цепляется за ноги, пачкая и отрывая подметки. Ты рвешься на сухое – в грядущее, а грязное прошлое не отпускает, тащится за тобой, пятная опрятное настоящее.

7. Бесконечное застолье
Новый век начнется в понедельник.
Не могу вдаваться в подробности первого, исцелительного визита Хрысти и Кандаларика к Дакуде, потому что сам там не был. А они – Хрыстя и Дакуда – никому ничего не рассказали, поскольку сами ничего не помнили. Одно твердили, мол, в тот день так перепились, что начисто никто из них ни бум-бум не помнил. Очнулись они наутро, но лысого атлета, который весь вечер рассказывал в разных вариантах анекдот о перчатках, превращавшихся в колготки, в квартире уже не было. Когда он ушел: в тот вечер иди ночью, а может быть, рано утром натощак, – тоже оба очевидца затруднились удостоверить. Одначе Докуда, особенно после того, как почувствовал себя лучше, буквально навалился на Хрыстю: найди ему этого самого Кандаларика, вынь да положь… И то? Понять человека можно. Как тут ни объясняйся, а дела у Варнавыча шли на поправку. Он перестал чахнуть. Он снова стал без проблем есть и нить. Он опять закурил и вскоре вновь дымил, как пароход. Голос у него тоже окреп – вернулась в него былая зычность…
Дакуда не у м е р! Он продолжал жить вопреки прогнозам Боспорокой медицины. И это чудо стало достоянием не только местной прессы. И это чудо старый жуир напрямую связывал с появлением в его доме, в его жизни Кандаларика. Он и только он – этот странный, лысый атлет – вылечил Дакуду на радость его маленьких читателей. А так же их мам бабушек и пап. Быть может, своей мощной энергетикой… А возможно – не без того – шокирующей ложью, в которую Дакуда поверил, как ребенок, и был счастлив вплоть до похмельного пробуждения на следующий после целебного обмана день. Скорее всего – Дакуда склонялся к этому выводу всё настойчивее – мужик, приведенный Хрыстей – неземного происхождения. Явился он в Пантикапею из самого что ни на есть Космоса. Боги не пожелали досрочной смерти грешникам – поэта Ивана Дакуды – Хвала им! – Вопил пьяный Варнавыч – Прислали ангела-спасителя!
Постоянно требовал от Хрысти:

–Найди его, приведи его сюда снова! Хочу видеть моего покровителя! Хрыстя обещая, искал Кандаларика. И не находил. О чем и докладывая Дакуде. Тот не верил. Выходя из себя, требовал свое. Сам названивал на радио. Но оттуда отвечали, что никогда никакого Кандаларика там не работало. Что есть у них человек с интересной фамилией – Халабударь. Но Дакуда требовал другого, бросал с пароксизме трубку и ругал Хрыстю за то, что он оказался таким раззявой. Словом, канул человек в воду. Что ещё больше в глазах Дакуды подтверждало его смелое предположение о божественном посланнике.
Но, несмотря на столь отважную и, я бы сказал, самонадеянную гипотезу, Дакуда не терял надежду вновь увидеться со звездным пришельцем. С этой целью, чтобы не оказаться неподготовленным к встрече, он и накрыл праздничный стол, подвинув к нему письменный – собственноручно воздвиг сооружение в форме буквы «Т» – и стал ждать. Авось-небось появится. Войдет, а тут его ждут. Добро пожаловать, дорогой!
Так возникло однажды это застолье, длящееся до сих нор.

8.
Два измерения, как две ладони, переплетаясь пальцами, соединяются. Когда это ладони одного существа – одна картина. Если это руки разных людей – совершенно другая картина.

–Зачем пожаловал и почему снова один?! – Победоносно прижмурившись – теперь он прижмуривался только так – открыл Христе дверь Дакуда.
–За моральной поддержкой, – подавляя усталость и тут же возникшее чувство протеста, ответил гость.
–Хорошо, что хоть не за материальной, – продолжал в том духе Дакуда.
–От тебя дождешься, – в тон ему ответил Хрыстя и подумал, как же всё-таки быстро я срываюсь.
«Никто не может быть убедительнее и логичнее в борьбе против порока, нежели сами носители порока. Тем самым: первое, они с самих себя снимают стресс; второе – ловко скрываются и уходят от разоблачения» – На экране тоже никогда не выключающегося телевизора разглагольствовало существо, пол и национальность, которого не поддавались определению.
Дакуда слушал, курил, хмыкал в наиболее понравившихся ему местах.

…Он способен на многое, но чем больше я узнаю этого человека, тем вернее мне это видится. И по тому, как пристально он всматривается в собеседника, и по тому, как вслушивается в него. Миниатюрный, ладно скроенный, он говорит мало и улыбается скупо, как будто способности радоваться у него, как и плоти, минимум. И если уж он начинает говорить, то говорит наверняка, если радуется, то со смаком.
Однажды я увидел, как это у него начинается. Привстав на цыпочки, он, полуприкрыв слегка выпуклые глаза, стал нащупывать (именно это слово здесь наиболее подходящее) «тему». Так музыкант нашаривает пальцами мелодию, перебирает их одну за другой, не зная на какой остановиться. У него их сотни, тысяча. Одна другой лучше. Нет, не так. Они все хороши. Но лишь одна ему сей момент нужна. И музыкант, пустив пальцы по клавишам, ищет ее, ищет… И всё не может остановиться на какой-либо одной. Почему не может? Потому что дал волю пальцам. А у них, у каждого, свои любимые мелодии. И вот они – бродяги нот – никак не хотят посчитаться друг с другом. Все бродяги – эгоисты. А о хозяине и вообще не хотят думать, ибо знают – воля их кратковременна и дана им в награду. Но вот музыкант встрепенулся, сжал пальцы в кулаки, хрустнул ими и, словно упряжку послушных коней, пустил по дороге, которую выбрал.

Дакуда заговорил.
–Почему бы тебе ни заняться ею?
Я понял, о ком он говорит, но прикинулся:
–О чем ты, или о ком ты?
–О Пенелопе, – он рассмеялся…
Когда речь заходила о женщинах, он смеялся как-то не так, пожалуй, можно сказать, он смеялся непристойно. Но в этом его смехе я увидел и нечто другое. Я увидел, что он полон ревности.
Неужели он ревнует эту девчонку? Неужели ко мне? Он смотрел на меня, и в его близоруких, искаженных очками черных роговицах метался адский огонь отвергнутого. Не меня к ней он ревновал люто и жалко. Он ревновал ее ко всем иным возможным поклонникам.
–Переспал бы с нею. Она, видимо, очень хороша в… этом аспекте
–Тебя, я вижу, это очень, занимает, а если так, сам займись крошкой, – ответил я не очень вежливо, и потому попытался ту же смягчить тон и текст жестом – легкомысленным, мимикой буки и усмешкой слабака. Улыбка не получилась такой, как я хотел. Но он увидел всё и оценил эти мои усилия. Пожалуй, он меня и ценил за деликатность, даже ту минимальную, на которую я бывал иногда способен.
–Старый я для нее, – кашлянул, метнул в меня взгляд, всё еще черный, словно оливка в масле.
Ловить этот взгляд я не стал. Молча отклонился и тот пролетел мимо. Влип в стену между картинами, некогда подаренными к его пятидесятилетию мною и Лапухтиным. Дакуда же полагал, что я из деликатности, которую только что так топорно продемонстрировал, проглочу его жирные оливки. Говорят, что косточки оливы полезны для желудка. Но, слава Богу, в ту пору я не страдал пищеварением. А лечиться без надобности, впрок – не в моих правилах иди привычках. Я жил тогда одним днем. Да и сейчас не коплю впрок ни здоровья, ни денег. Тогда я впервые подумал о нем – и, как выяснялось, не без основания. – Дакуда из тех мужиков, которые, если хотят чего и не могут получить вожделенного, все равно не успокаиваются. Дойдя в этом своем хотении до абсурда, они с упорством, достойным более пристойного применения, принимаются навязывать предмет своего страстного вожделения другому, чаще всего близкому другу. И если этот друг добивается того, чего от него добивался Докуда, тот начинает выпытывать из счастливчика подробности, получая при этом удовольствие почти – удовлетворение. И чем интимнее те подробности, тем выше кайф. Дакуда не отстает до тех пор, пока не вымотает все до последней нитки. И чем больше он узнает, тем все сильнее ему кажется, что это он сам всего добился. И тем крепче начинает ненавидеть счастливчика «Ну от меня он никаких подробностей не узнал бы…» – решил я, пока еще далёкий от того, на что он, пыхтя и вожделея, толкал меня.
А чтоб Дакуда отстал, я ответил ему:
–Ладно, попробую. Хотя я тоже, как ты сам понимаешь, не молоденький. А нашей Пенелопе нужен мальчишка.
–И ты так думаешь? Если ты так думаешь, значит ты сам еще сосунок. Сегодняшние молодевки ищут мужиков. Нынешние пацаны слабаки. Не с их носом и вспахать, и засеять, и сжать… Бабы любят бабки. А у пацанов ни денег, ни работы, ни хаты, ни потенции.

9.
Пенелопа – так Дакуда называл Мону из соображений конспирации – жила с матерью в его же подъезде, этажом ниже. Аромат плода он слышал иногда и сквозь стены. Этот, дух поднимался к нему в квартиру, когда девочка делала по утрам зарядку, когда потела над уроками, убирала в квартире, мылась в струях душа. Он просыпался среди ночи от запаха этой свежей как цветок плоти, распустившейся под горячими звездами девичьих ее снов, подобием ночной фиалки. Он только по одному дуновению – столь ему хорошо знакомому – догадывался: одна ли она дома и что делает наедине с собой. Он так жаждал чуда, что порой казалось ему, что и она слышит тепло его мятущейся души, крик его сердца, боль скованного безнадежным ожиданием естества.
Не потому ли Дакуда так и не смог никогда простить своему ученику, без особенного труда получившему этот плод.
«Бездарный малый. Он чуть было не подавился этим совсем еще зеленым абрикосом!»
Так иногда самоутолялось вожделение старого ловеласа Дакуды.

Когда Моне было четырнадцать, Ида – её мать – повезла ребенка в Москву: Третий Рим поглядеть. Остановились у подруги Иды, еще по торговому техникуму. Разведенная – она, уезжая на курорт в Горгиппию, заглянула к Иде, чтобы отдать ей ключи от квартиры. Много открытий сделала в ту поездку тихая провинциалка Мона. Все-таки в столице мира побывала: театры, картинные галереи, музеи… Но помимо, так сказать, духовных откровений посетило её и вполне материалистическое.
Уже перед самым отъездом домой, когда Ида отправилась по своим последним делам в город, Мона включила видак. Однако то, что на кассете было, она уже видела, поэтому, покопавшись, поставила какую-то в ярком облачении, касету. И увидела то, что, быть может, так рано ей и, не следовало бы смотреть. Едва всё началось, как Мона сразу же поняла, что происходит. Но не испугалась, не растерялась, а попыталась понять: почему это бывает так, этак и даже вот эдак…
Она, смотрела запретное зрелище, этот – невыносимый для стороннего взгляда труд людей. Она вдыхала аромат сладостной самозабвенной работы и думала – лихорадочно, впопыхах, ведь мне уже можно т а к о е видеть. И сознание этого права пугало, радуя, радовало, пугая. Она глядела на оголтелых, стыдясь и стыдя самое себя за подглядывание… И вдруг на нее, как света удар, как, миг пробуждения, момент выхода из забвения в явь, мгновение перехода из сна в реальность на нее обрушилось: а ведь и мне можно так! Не только смотреть подглядывать, но и самой делать, когда хочется, делать такое… это.

…Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной.
Как туком и елеем насыщается душа моя, и радостным гласом восхваляют Тебя уста мои.
Когда я вспоминаю о Тебе, на постели моей, размышляю о Тебе в ночные стражи.
Ибо Ты помощь моя, и в тени крыл Твоих я возрадуюсь.
Пс. 62.2,6,7,8.

10.
Она улыбалась так, как дети юга улыбаются первому снегу. Горячие, не по возрасту чувственные сердца их восторженно радуются ослепительно-белому чуду севера.
Всегда говорил медленно и внушительно: «Спокойно! Это тебя не касается. Ступай себе мимо!» Всегда так говорил, когда видел эту девочку, девчонку, а спустя совсем недолгое время, девушку. Говорил и с каждой встречей с нею чувствовал, что спокойствия ему как раз и недостает. «Что же мне делать? – Спрашивал себя с нарастающей тревогой, – Ведь оно иссякает – это мое трудное спокойствие. Ведь оно вот-вот кончится».
Ответа не было. Хрыстя сжимал челюсти так сильно, что становилось больно. Он шел, уходил из опасной зоны как можно быстрее и дальше. Несмотря на крупную грудь, широкие бедра и даже легкий пушок над ртом, тесно сжатым, противящемся то ли улыбке, то ли рыданию, было хорошо видно: это очень молодое существо, девушка-ребенок, распираемая силами древней, перенасыщенной гемоглобином крови. Есть, есть такой тип среди детей юга, среди узкоглазых особенно. Всё на ней, то есть снаружи, вполне в зрелой форме, а вот внутри до самой встречи с неизбежным будет оставаться детским.
Круглое белое лицо с черточками глаз и нежным пучком губ. Прямые жесткие волосы. Это Пенелопа – ароматный плод моего вожделения. Мне снился этот аромат и цвет. Таков цветущий шиповник!
Во сне вкушал его лепестки.
–Не пора ли нам проснуться, детка? – Спросил, догнав девушку неподалеку от дома.
Она удивленно распахнула щелки глаз и фарфоровое личико оживилось.
Но только на миг. Она не ответила ему, но ускорила шаг. Миниатюрные стопы, обутые в изумрудные лодочки торопливей и звонче застучали каблучками.
–Не делай вид, что не знаешь меня!
–Не приставайте! – Голос у нее оказался низким, словно у курильщицы.

Свобода! Она меня обманула. Легко не больно, но как потом выяснилось, жестоко. Пьяный свободой, я упал в бездну по имени женщина. О, та женщина была вовсе не похожа на иных, которых знавал раньше или о которых подозревал, полагая, что все, мол, они одинаковы.
–Ты что куришь? – Спросил он, не желая допустить паузу.
–А ты куриц, то есть петух?
–А ты! – Он схватил ее за руку – крошечную, хрупкую.
Она замедлила шаг. И он отметил машинально, боится, что я поврежу ей руку.
–Я не знаю тебя.
–Странно, а ведь мы с тобой встречаемся почти каждую ночь.
–Вы меня с кем-то спутали. Каждую ночь я встречаюсь с моей подушкой.
–То не подушка, то я.
Она остановилась и засмеялась негромко голосом певицы. Пахнуло сиренью, шиповником…
–Я не клюю так быстро. И потом – имей в виду, дядя, я еще малолетка.
–А на что клюют мальки в этом озере?
–Мальки? – Она повела тонкими, словно нарисованными бровями – Во всяком случае, не на такой грубый юмор.
–Хорошо! К следующему разу я приготовлю что-нибудь помягче.
–Ну, и где ты расположишься со своей удой?
–Там, где постоянно проплываешь ты.
–Тогда до встречи, – она сошла с тротуара.
Послышался характерный стук. Это захлопнулась за нею дверка роскошной легковой машины, из-за стекла которой на Хрыстю в упор смотрела взрослая женщина, в которой Хрыстя безошибочно признал если не маму, то старшую сестру Пенелопы. «А тоже ничего…» – машинально отметил.

Гетеры – отборная конница Александра Македонского.

Так много женщин и так мало радости.
Табурецкий

11.

В бокалах темное густое вино.
–Красное не пью, – сказала она, охорашиваясь.
–Это не красное, а фиолетовое, – немного смутился Хрыстя.
–Чернила тоже не пью, – Мона уже сидела нога на ногу, покачиваясь в качалке.
–Чем же мне тебя угощать? – Растерялся хозяин.
–Можно и без вина обойтись, – руки ее не знали покоя, вились над ней, словно два ангела-хранителя, – А вообще-то я люблю прозрачное с пузырьками и чтобы зеленоватое чуток или желтенькое.
Пальцами она выловила крошки пробки, попавшие с вином в зеленого стекла бокал.
Он, прежде чем выпить, поцеловал пахнущую хмельным туманом кисть ее руки. Тонкими, залитыми розовым соком пальцами Мона сдирала смуглую кожуру с граната, обнажая туго набитое рубинами нутро. Сама ела с горсти и подавала ему на узкой золотистой от загара ладошке.
–Знаешь, чего бы я хотела и чего боюсь? – С набитым ртом проговорила Мона.
–Скажи на милость.
–Я бы хотела ребеночка родить, но боюсь.
–От кого же это? Не от меня ли?
–Только от тебя. Я хочу красивого мальчика родить.
–Что я могу тебе на это сказать. Одно лишь: не бойся.
–Легко оказать. Ведь это же очень больно, ведь при этом тело рвется. Я не переношу кровь и когда больно.

Эта сверкающая страхом плоть, это юное тело, излучающее неуверенность! Он смотрел, нутром чувствуя, вибрации этой души.
–Ты несвободна?
Она едва шевельнула губами.
«Даже губы у нее парализованы!».
–Я птица вольная, – наконец донеслось до него, словно по телефону из другого города.
–Ты давняя моя жаджа, – заговаривался Хрыстя.
–Такого слова нет: «жаджа».
–У меня рот пересох.
–А, ты выпей ещё…
–Такое слово есть. Я его придумал, ожидая тебя. Я жа – это значит, я жду. Я жадно жду. Мне жарко и я жду. Так вот и получилось это слово ЖАДЖА.
Дальше я захлебнулся чем-то горячим и горьким.
Розовая медаль!
Не кровью ли?
Но кровь не бывает кисло-сладкой. Она солона. Она пахнет невыносимо сладко, хоть и горько-солона.
О, эти руки! Они уже владеют тем, с чем я пока еще не знаю, как поступить. Они вынуждают меня. Они приговорили меня…
–Ты не сняла цепи.
–Какие цепи? – изумленно, слегка отстраняясь, спросила Мона.
–Цепи возраста твоего.
–Так порви их! – всхлипнула она. Лицо ее порозовело. Она изо всех сил поднатужилась.
«Люблю!» – это слово прозвучало, окрасив ее губы, словно прилипший к ним лепесток чайной розы.
–И я тебя давно.
–А за что?
–За многое.
–Ну, скажи.
–Ну, хотя бы за то, что ты узкоглазая. К тому же у тебя красивый рот. –Узкие глаза – это разве красиво?
–Очень.
–А что значит красивый рот?
–Твой рот пахнет амброй.
–Ты что думаешь, я боялась тебя?! – это были ее первые, спокойно сказанные слова, с того самого момента первые и спокойные, как вошла она к нему, а он вошел к ней.
–Мне так тогда казалось. Но ты пришла, и я испугался сам.
–Я никогда не боялась того, что случилось. И не боюсь, а только немного смущаюсь того, что мы делаем.
–Я стар для тебя.
–Ты взрослый очень. Но я быстро тебя нагоню. Женщины взрослеют быстро.
Никогда тебя не забуду! Это, наверное, потому… за то, что ты, сделал со мной?
–Я сделал тебе больно.
–Бывает и больнее боль.
–Но как же ты, все-таки решилась прийти ко мне?
–Я тебя люблю с восьмого класса. Я так любила тебя уже тогда, что не выдержала, призналась подружке. Показала ей тебя как-то. А она говорит: такой верзила, он же тебя раздавит, как червяка. А я в ответ: пусть раздавит…

12.
–Это неописуемое, Хрыстя, состояние! Ты прав, – сладко жмурясь, говорил Дакуда, – Она уже твоя, но еще не понимает этого. Это состояние я называю состоянием подлёта.
–Всякий, раз, когда попадается мне женщина что надо, я наслаждаюсь этим своим подлётом. Мне тогда кажется, что я возвращаюсь из космоса. Словно бы я после долгих скитаний во тьме вижу Землю: крутится, вертится шар голубой! Понял ты?

Да, я его понимал. Я видел, куда он клонит. Хотя бы по тому, как заговорщицки он оглядывается, разводит руками, даже ушами двигает. В минуты опасности он умеет казаться веселым.

–Ладно, не тяни, Варнавыч, – сказал Хрыстя.
–Ты, как всегда, весь кайф норовишь испортить.
–Ну, хорошо, не весь. Оставь себе сколько хочешь, на забаву. И выкладывай,

Хрыстя заводился. Но и Дакуда не отставал.
–Ты, как всегда, очень толсто намекаешь.
–А ты не смотришь на меня. Ты даже глаз не поднимаешь. Посмотри мне хотя бы в переносицу.
Я заводился в этот раз не долго,
–Ну! – взревел кто-то не моим голосом из самой глубины моего возмущенного естества. – Ну-ка! Всади мне в лоб из двух стволов! А?
–Это у меня никого не было, кто бы мог дать мне полезный совет, – с горячностью проворчал Дакуда. – А у тебя есть я, – и посмотрел снизу вверх из кресла на мечущегося по комнате Хрыстю.
–Ты?! – Хрыстя оживился, но в этом его порыве сквозил холодный огонек отчуждения приговоренного.
Дакуда видел, что Хрыстя совсем не нуждается в его советах, но все равно изрек свое, поскольку не мог себе позволить роскошь не проявить мудрость. – Не женись на ней! – Дакуда поднялся, поправил подтяжки – ярко-зеленые широкие, туго натянутые на покатых плечах и круглом животе, глянул на Хрыстю поверх очков и рявкнул.– Прорицаю! Через пять лет максимум она станет рыхлой, неряшливой, надоедливой и скучной. Я знаю, что говорю, ибо сам женился на такой же.

Ну, разве не смешны или не жестоки проявления самцов в брачных играх! Как глупо скачет журавль вокруг своей избранницы!
Как трещат рога и кости оленей, когда они бьются за право продления рода!
Однако глупее и жестче поведения мужчины природа не знает.
Павлины, индюки, цесарки, гуси, куры…
Черный треугольник! У каждой из них он есть – независимо от цвета, он по сути своей черный.
–Это вопль кастрата!
Дакуда подвигал полными злости губами, облизнулся, а что ему ещё оставалось, как не проглотить эту пилюлю?
–Неблагородно? Да-сс!
–Как бы сказал Табурецкий, – добавал я.
Но не тут-то было. Опытный боец словесных баталий, он не собирался сдаваться.
–Никакая женщина не способна затмить наслаждение творчеством. Но это понимание доступно только настоящему художнику, настоящему мену.
Я решил оставить последнее слово за ним. О, сколько раз я это делал, понимая, что чувство меры – это тоже качество подлинного мужика. Дальше способности преодолеть сопротивление женщины продвинуться не умел. В ближнем бою, как бы сказали боксеры, он работать не умеет.
Розовая медаль, кремовая медаль, ароматная медаль…
Это было похоже на танец. Она шла лёгким переменным шагом. Она переодевалась на ходу. Тут же на улице, на виду у всех. Но делала это так,что никто не обращал на нее внимания, потому что никто ничего не замечал.
–Не могла потерпеть до дома, или хотя бы до какого-нибудь укромного места? – слегка опешив, спросил Хрыстя.
–Терпеть? – Изумилась Мона, – Это сверх моих сил! Я так, бежала к тебе сквозь эту жару, что просто взмокла, хоть выкручивай. Я когда волнуюсь в жару, всегда потею. На такой случай всегда ношу с собой запаску.

Неделя самых длинных ночей

…Потом, как всегда, ему задали вопросы, и, как водится, среди прочего у него спросили о его отношении к происходящему в Боспоре. Он понимал, что их интересует, и потому сказал не то, что думал: «К правительству я отношусь безразлично», – хотя политиков ненавидел.
По дороге домой в электричке он розы, которые ему подарили на встрече, отдал старшекласснице, сидящей напротив, чем необыкновенно смутил малышку. Она – ко всему прочему еще и узнала его – пробормотав благодарность, вскочила и убежала в соседний вагон.
За окнами, проплывал ландшафт с высоченными соснами, а потом березами. А когда лес кончился, обнажился просторный обрыв с рыжей изнанкой и сиреневым каким-то верхом. Это впечатляло, прежде всего, размерами, дыханием этих размеров. Да! Это страна! Это масштаб! Такие формы не представимы в какой-нибудь Тавриде или Чухони, где тесно, камерно, а формы игрушечные, нарошечное пространство. То ли дело тут! Здесь все всамделишное, все размашисто сильно. Он воспринимал ее, как большой мир, который родил его, без которого он не может и не сможет никогда нигде и ни с кем.
Это её полные обожания глаза увидел Хрыстя за стеклом, когда выходил на своей остановке. А поскольку к тому моменту успел позабыть и о цветах, и о девчонке, усомнился: на него ли так смотрит это очаровательное существо – немолодого и, как всегда, слегка нетрезвого?
–Ты смотрела на меня тогда, как на чудо. Ты думала, я сплю, и смотрела без всякого. А я не спал. Я увидел, как ты на меня смотришь …

Шумный, как дождь, он врывался в её жизнь. Он струился по липу. Он лепетал невнятицу, облизывая ей руки. Он плясал на ее ладонях, трещал, разбиваясь о ее плащ, бурлил у ее ног. Он хотел большего – он рвался к ее телу. Иногда ему удавалось проникнуть к ней за ворот. Он целовал ее открытые части ног. Он влипал в ее горячие, всегда курящиеся ароматом степных цветов губы. Но ему хотелось большего. Ему хотелось омыть ее плечи, проникнуть в подмышки, сверкать на сосцах, кипеть и пузыриться в паху, стекая ложбинкой позвоночника, словно горный ручеек, завиваясь в углублении над крестцом. И далее – раздваиваясь, по внутренним сторонам бёдер, по шелковистым мускулам все ниже до щиколоток, обувая собой – сверкающим и прозрачным – пятку, стопу, распадаясь далее на пять узких струек по числу лучевых косточек пальцев и кончаться на слегка выпуклых ноготках.
Он давно хотел этого.
И однажды ему это удалось.
Он обнимал ее всю. Это было далеко от людей, посреди степи, полной головокружительных ароматов. Она плакала и пела, она кричала и смеялась…
Это счастье свалилось на него, как снег на голову.
И однажды он стал снегом.
Беззвучный, как снег, он слетал, он опускался на нее. И всякий раз удивлялся тому, почему она при этом шепчет так жарко: Христя, Христя! Чистый, словно снег, он окутывал ее с ног до головы, и ей было тепло и радостно.

–Что ты делаешь в полумраке и одиночестве?
–Медитирую.
–Ну и в чем смысл жизни?
–Смысла жизни в нашем понимании не существует.
–Ехала к тебе и возмущалась: какие вы все-таки гады – мужики!
–В троллейбусе и такие страсти? К тебе кто-то нагло приставал?
–На спинке кресла написано: Катька и Маринка – строчки!
–А-а!
–Ну что «а-а!» Ведь сами же эти «писатели» уговаривали девчонок, приучали их делать то, да се. А за все доброе, что те сделали, взяли и ославили.
–Катек да Манек много.
–О чем ты говоришь? Сколь бы их ни было, те, кого это касается, знают: это их оскорбили…

–Что это ты о себе воображаешь, Хрыстя? – Мона разозлилась оттого, что он снова подшофе.
–Ничего такого, если не считать, что я с Седьмого.
–С какого?
–Не с какого, а откуда. Я с неба № 7.
–Умора! – рассмеялась девушка, – тобой не соскучишься.
–Разве ты никогда не слыхала о таком небе?!
–Ах, да! Это небо счастья. Слыхала, как же! Это как санаторий для начальства. Никогда не приходилось бывать.
–Как так? Меня спровадила, а сама что ж? Обижаешь!
–Ладно, нельзя уж и прикинуться.
–Могу устроить по знакомству. Хочешь там побывать? Вместе со мной!
–Согласна. Надоело прятаться по вшивым гостиницам.
–А кто говорил, что с милым рай в шалаше?
–Мало ли чего говорится, когда припечет.
–Жить там, – ретировался Хрыстя, – нельзя. Там можно лишь бывать время от времени.
–Ну вот. Только собралась, сразу же условия. Ничего знать не хочу! В чем еще дело? Поехали!
–Не поехали, а пошли. Туда надо восходить не торопясь, не спеша…
Он взял ее на руки и понес туда, куда она хотела, захотела только что.
–Ты Водолей, не так ли?
–Родилась седьмого января.
–Ты хоть знаешь цену себе?
–Я многое знаю про себя. А что?
–Ты независимая птичка. Ты все видишь и слышишь, даже если это делается за твоей спиной. Ты все, знаешь наперед. Ты можешь работать редактором, потому что в состоянии разобраться в любой словесной головоломке.
–Ты хочешь предложить мне стать твоим редактором? – улыбнулась Мона.
–Хотел бы. Как только появится возможность что-нибудь издать, буду требовать, чтобы ты редактировала.
–А если они не согласятся. Тогда что?
–Но ты же знаешь, что.
–Ты не будешь о ними ругаться. Ты покоришься. И тебя снова изувечит какая-нибудь Эмма Жонглерова.
–Да, когда-то она работала в издательстве. Но, к счастью, вскоре ушла в газету, и многие вздохнули с облегчением.
–А ты у нас кто? Господи, неужели ты Лев?
–Именно так.
–Тогда гороскопы врут. Ведь мы с тобой антагонисты: Лев и Вододей.
–Зато хорошо рифмуемся. И потому у нас все получается вопреки звездам.
–И еще как! Только брака у нас не будет никогда, – грустно заметила Мона.
–Потому что я старый для тебя?
–Причина в другом.
–В чем же?
–Кто-то из нас уедет и далеко и надолго, а может быть, навсегда.
–Значит, уедешь ты. Выйдешь замуж за иностранца и…
–Недурно было бы, – усмехнулась Мона, – Если еще ко всему он будет таким сильным и добрым, как ты. Ну и, конечно, он должен, ну, просто обязан быть богатым! Я хочу жить в роскоши.
–Значит, уедешь! – Вздохнул Хрыстя. – А как же я без тебя тут буду? Я ведь без тебя тут пропаду окончательно.
–Не хнычь. Пока это случится, а я чувствую, что произойдет это несчастье не так уж скоро, мы с тобой еще опротивеем друг другу и расстанемся без слез и сожаленья.
Это был не просто праздник плоти. Это было торжество любви двух миров, долго летевших навстречу друг к другу и теперь слившихся в ослепительном объятии взрыва.

–Оставь в покое моего ребенка, – жалобно проговорила Ида.
–И тут же, словно бы спохватившись, продолжила с ненавистью.
–Ты – большой и старый, исчезни из ее жизни!
У них была одна общая черта. У них была абсолютно похожей линия рта: грустно-суровая, подвижная и нежная.
–Мама! Эта твоя возрастная дискриминация на меня не действует…
А Хрыстя промолчал, потому что сказать ему на это было нечего.
–Ведь это грех! Я подам на тебя в суд за растление малолетней.
Христе по-прежнему нечего было сказать. Зато Мона не молчала:
–Подавай! Беги скорее, а то не успеешь. Через месяц мне исполнится восемнадцать.
Ида – маленькая, моложавая, как многие женщины ее племени, ударила дочку по лицу. Мона вспыхнула, на шаг отступила от матери. А мать схватилась за щеку, словно не она ударила, а сама получила пощечину.

Тельняшка, прорванная на сосцах.

Олимпийцы еще та семейка: кровесмесители и убийцы – все как на подбор.
Из газеты «Олимпийское спокойствие»

Синекудрый колебатедь вод Посейдон, разозлившись на Критского царя Миноса, решил отомстить своему племяннику, да так, чтоб тот десятому заказал. Околдовав его жену Пасифию, внушил ей любовь к Быку, в которого сам же и превратился. Несчастная родила людоеда Минотавра, чем навлекла на свой остров немало бедствий, которые продолжались, пока не явился Тессей и не убил чудовище. Тот самый Тессей, которого произвела на свет Эфра не без участия того же неуемного интригана. В течение ночи бедняжка побывала не только под пьяным в стельку царем Афин – только обретенным супругом Эгеем, но и в объятиях Посейдона.
Минфа – нимфа, растерзанная Персефоной из ревности. Там, где пролилась кровь несчастной наложницы Аида, выросла мята.
Мелисса – жрица Деметры, тоже была растерзана. Но уже соседками за то, что не раскрыла им таинства своей госпожи. В останках жрицы родились пчелы. Даже Артемида (Диана), миловидная богиня охоты, защитница зверей и птиц бывала по-олимпийски жестока к людям. Всего один пример. Несчастного Актеона, у которого всего-то радостей было, что псовая охота, за то, что он совершенно случайно увидел вечно юную девственницу, дочь Зевеса, нагой, обрекла на мучительную смерть. Превратив юношу в оленя, спустила, на него его же собак.

13.
–Я – твоя ошибка. И если ты на мне женишься, это ничего не изменит.
–Ты успокойся, угомонись. Не такой уж я дурак, чтобы… – он устало вздохнул. – Дело вовсе не в тебе.
Есть числа, которые не делятся без остатка. Я такой. Как бы я не раскололся, то бишь, как бы я не полюбил или не возненавидел, все равно что-то остается. Из-за этого остатка, все думают, что решение неправильное. Я тебе подсказываю ответ. Ты можешь сверить о ним свой, то, есть то, что у тебя получилось. И если не сходится, у тебя есть возможность перерешить.
–Подогнать под ответ? Но ведь этак не годится! Надо решать с сознанием дела, осмысленно.
–Не усложняй. Постепенно разберешься, осмыслишь. Главное, чтобы решено было правильно.
–Но ведь это элементарная математика. А жизнь – высшая математика.
–Но высшей ты никогда не поймешь, если не осилишь эту арифметику.
Она подошла к нему, прижалась грудью к его плечу. И он ощутил, он увидел в полной темноте, как днем: теперь она свободна и вольна.
Наутро она, едва проснувшись, звонко прошептала.
–Какой ты все-таки мастер по запудриванию мозгов. Но не будь ты таким хитрым, я бы так и не узнала, как я тебя крепко люблю.
–Как ты меня любишь? – Спросил он сиплым со сна голосом.
–Вот как, вот этак и еще по-всякому, – говорила она часто между поцелуями. А он подумал о ее матери. Она-то наверняка уже накатала на него телегу в ментовку. Как же! Несовершеннолетнюю сбил с пути истинного. Он, думал, что надо бы смотать удочки из Пантикапеи хотя б на те несколько недель, что остались Пенелопе до получения паспорта.
–Поспеши, Мона! У нас мало времени.
–Ты, что, умирать собрался? Только посмей, я не знаю, что тогда сотворю над собой.
–Пока нет. А вот уносить ноги отсюда нам бы надо и побыстрее
–А как же мама?
–Твоя мама – главная моя опасность. Она засадит меня за растление.
–Но я скажу, что у нас любовь. А ей все возрасты покорны.
–Кому и где ты это хочешь говорить?
–На суде.
–Свят, свят! Ты хочешь суда?
–А чего?! Раз и навсегда докажем всем, что мы… что у нас…
–Чушь ты порешь, ерунду несешь… И если ты серьезно намерена ждать, пока меня в суд потащат, я умываю руки. То есть уношу ноги.
–А я тебя никуда не отпущу. Пока я не остыла, не оставляй меня!– вдруг захныкала дедушка. – Даже когда устанешь от меня, потерпи…
–Я не собираюсь тебя оставлять. А вот ты хочешь отдать меня в руки присяжных – там и конец мне.
–Ты все-таки умирать собираешься?
–Не окончательно.
–Это как?
–Мужчина умирает дважды. Чаще всего первая смерть приходит к нему, когда он вполне жив.

Небес разбит сияющий газон,
Семь свечек радуги престола голубого.
На землю опускается озон–
Благоуханье Бога.

–Сегодня мы уезжаем в Клемасто.
–Это что еще за место такое?
–Деревня в Фанагории. Там дядька у меня. Свой дом, сад, море в двух шагах… Словом, рай земной.
–Я согласна. Только вот домой сбегаю.
–Не говори матери… Адреса не говори. Она весьма агрессивно настроена.
–Согласна, согласна! – Мона обняла его, шепча: – я твой влюбленыш, влюбленыш, влюбленыш…

14.
Приехали в Клемасто под вечер.
Летом в Фанагории долго не садится солнце. Двускатные, невысокие дома под оранжевой черепицей. Беленые каменные ограды. За ними виноградные кусты, алыча, оливы… Пахнет зреющими плодами и рыбой. Покрикивают чайки, вопят ребятишки, ныряя в пролив с пристани.
Под орешником, скрываясь от мух – не любят они, не переносят аромат этого дерева – сидели двое: благообразного вида Владиго Евнушенко и в косынке, повязанной по-пиратски, Катин-баба. Последний и был дядькой Хрысти. Первый же являлся приятелем дядьки и соседом.
Старики о чем-то оживленно беседовали. Хрыстя успел уловить лишь последнюю фразу: «Только он купил себе пыжиковую шапку, как тут же лафа и кончилась». Они плели из дерезы корзины.
–Привет, аборигены!
–О!
–А!
Обрадовались, отставили полуплётки, поднялись и уставились до неприличия пристально на девушку. Хрыстя буквально насильно, хватая их за руки, поздоровался с тем и другим.
–Для рыбы крошни? – Спросил.
–И для винограда, – добавил Катин-баба.
–А разве и для рыбы, и для ягод одинаковые? Хрыстя обнимал дядьку, потом его соседа.
–Оне для всего годные: и для яблок, и для огурцов, словом, универсальные корзины мы делаем.
–А это кто? – Спросил наконец Катин-баба.
–А подруга, – коротко и, почему-то смутившись, замял вопрос Хрыстя.
–Что ж, это хорошо. Места всем хватит. Или вы спите вместе?
–Всегда вместе, – ответила Мона, я боюсь темноты.
–Оно и видно!
–По чём же видно?
–Малышка ты ещё.
–Это на фоне Хрысти так выглядит, – не унималась Мона.
–Замётано, – переменил тему Катин-баба. – Садитесь, пока я на стол соберу. Он указал не лавку тут же у стола под орешником. – Смотрите пока прибор ночного видения. А я побежал, и бросился в дом.
А Евнушенко пояснил:
–Это мы с ним телевизор так называем. Иначе говоря, шутим так по-стариковски. Юмор у нас такой. Уж извиняйте!
–Ну, так включайте свой тепловизор, – расслабился наконец и Христя.
Самый сложный момент миновал. Дядька повел себя как нельзя лучше, Евнушенко, не касаясь аппарата, включил его и горделив пояснил:
–Дистанционарное управление. Можно из хаты включать. Япония! Мы испытывали, то есть эксперимент опытный ставили. Вот до чего узкоглазые технику довели. – Тут же поперхнулся, разглядев раскосые глаза Моны. – Дорогая вообще-то вещь. Я не приветствовал, когда Катин-баба его покупать надумал. Такие тыщи стоит. А теперь даже и рад, вечером соберемся с ним и смотрим. Всякую ерунду показывают. А иногда ничего бывает… В основном я политику люблю, где про права человека или там про суверенитет какой-нибудь. А Катин-баба любит, когда голых показывают. – Владиго хихикнул, – Полный возврат!
На телеэкране птичьим голосом рыдала мадам. Её не было жалко, быть может, потому что кричала она небесплатно.
Хрыстя глядел на быстротекущие облака. На самом краю неба они, похоже, сливались в тучу, которая в пунцовом от заката пространстве пыжилась и неслышно клокотала, кипя в массе своей.
(В сущности, мы все тут, как на чужой свадьбе).
(Нетварный свет не освещает, а просвещает).
–Ты что-то нынче рано курортников пустил… – донеслось от калитки. –Какие тут могут быть курортники! Племянник мой надъехал. Давно не виделись, вот и все, – отвечал кому-то Катиин-баба.
–А то, кто с ним? Вроде бы краля, хотя очень даже под него молодая, а с виду не нашенских кровей. Вроде хазарка.
–А это его полюбовница, – отвечал Катин-баба какому-то, не в меру любопытному прохожему или соседу.
–Он что, с родной жинкой не живет уже, или тайком надъехал от нее к тебе?
–Давно не живет. Сочиняет он всякие небылицы про нашу жизнь, такая у него специальность, – охотно объяснялся дядька. Было слышно по голосу – в удовольствие разговор ему этот,
–А как твоя старуха на это смотрит? Ну что он к тебе с гетерой надъехал.
–А она у меня, старуха, завсегда на этот половой секс смотрела скрозь пальцы. Я с нею горя не знал в этом вопросе, когда молодой еще был.
–А я решил нынче курортников не заводить. Деньги теперя ничего не стоят, а люди тока место занимают. Я своей бабке так и заявил, хватит, сами хоть одно лето поживем. А то как только сезон открывается, а то и еще раньше, живешь у себя в доме, как в гостинице, как будто ты квартирант, а не оне.
–Тоже правильно.
Упоминание о давно почившей в бозе тетке, странным образом подействовало на Хрыстю. Ему вдруг показалось, что он спит и видит сон.
–Слышишь, – спросил он Мону, – какое о нас мнение имеет место?
–Слышала, как же! Особенно насчет полового секса здорово схвачено. Ну, как в воду глядел старик.
–Да уж! Их не проведешь, этих деревенских, – согласился Хрыстя.
–Кто это был? – Спросил он у подошедшего с кувшином вина и снедью хозяина.
–Да так! – отмахнулся, тот,– Есть тут у нас Гавря беспамятный. Ему все одно, что день, что ночь. Может вломиться ни свет ни заря в гости или среда ночи. Спроси его, какой сегодня день или год – не скажет. Одно хорошо умеет и знает – это мешки завязывать. Уж как завяжет, никогда само не развяжется.

Дядька говорил, говорил, а Хрыстя все никак не мог проморгаться от наваждения.
–Давай, племяш, повечеряем. Правда, поздновато для нас, стариков. Мы в такой час не едим – тяжело организму. А вы – молодые – ешьте-пейте. Может, еще на море сходите да поплаваете!
–Что ты это их гонишь с глаз долой? – Изумился Евнушенко, – Тока люди пришли.
–А ты не поджигай, фанагорец, – вдруг вскипел Катин-аба. – Иди себе. Засиделся ты нынче что-то.
Владиго и не подумал уходить.
Пока не был выпит весь кувшин вина, он сидел еще долгонько – Маленький, похожий на белку, моложавый, рыжеватый, многословный. Причем веснушки на его теле так густы и повсеместны, что кажется – им на этом человеке просто очень тесно. Володька! Так называют его все: от пионеров до пенсионеров, хотя ему от роду было что-то далеко за семьдесят.
Незаменимый по теперешним временам человек. Кусок мяса купить, сыру разжиться, бутылку достать, – все через Володьку.
Он все знающий, вездесущий. Ему и тут не положено быть, а он всё одно тут есть. Ему это знать по всем статьям не дано, а он все равно знает: и это, и то, и пятое, и десятое.
Есть такая разновидность людей. Кажется, они вечны: не стареют, не исчезают. Они всегда и везде. Они подобны, антикварной вещи. Вроде недорогая, вроде никчемная, но всегда на полке, чего-то стоит; на нее глядят и никогда не покупают.
Из телевизора неслась какая-то околесица. А может, так только казалось Хрысте, хорошо нагрузившемуся дядькиной изабеллой.

…Член корреспондента.
В ресторане «Три сестры» выступает Кандаларик.
Бомжи-бонзы.
Ишак За мир! Исхак Шамир.
Шамбала не шандала и, конечно же, не шаланда.

На периферию Ойкумены.
Не идут большие перемены.

Может быть, тебя не надо,
Может быть, не ты нужна…

Мы с ним затеяли снимать кино о дружбе. Я сделал первую серию. А он должен был снимать вторую.
–Выпусти пар, облегчи сердце, чтоб не болело.
… Таков эффект вероятности.

И только когда уходили спать, Хрыстя спохватился:
–Мона, послушай, что там говорили о Кандаларике?
Девушка посмотрела на него с усмешкой:
–Ну и набрался, Хрыстя.
–Да ничего я не набрался. Я слышал, что-то говорили о Кандаларике. Мне этот человек нужен.
–Уймись ты, Каландарик! – Обняла его Мона. – Завтра все вспомнишь.
–Если б ты знала, кто это, ты бы так не говорила, – бормотал вконец обессиленный Хрыстя.

15.
Проснулся Хрыстя рано по двум причинам. Болела головами, и надо было поскорее опохмелиться. И еще потому, что любил Клемасто сильнее всего по утрам, когда тут все звуки, запахи, краски особенно пронзительны. Словно в Раю, – так всегда думалось Христе, когда он питался этими дарами жизни в Клемасто.
Неистребимый рыбный дух витал над Клемасто. Висящая над Босфором Киммерийским эта крошечная рыбацкая деревенька – белые стены, красно-бурые кровли – напоминала собой, если смотреть на нее издали, скажем, со стороны пролива, грибное место. С первых солнечных дней весны до глубокой осени в садах Клемасто вялилась рыба. Выпотрошенная, нанизанная на веревки, протянутые меж деревьями, рядами, тут висела кефаль, селедка, судак, барабуля, ставрида, сарган, балыки – севрюжьи, белужьи, осетровые…
Садись под раскидистым грецким орехом, где ни комаров, ни мух не бывает, пей вино из погреба, который тут же в несколько шагах, снимай со шнура рыбу, а с дерева созревший фрукт – все тебе удобства, как любит говаривать Катин-баба, укоряя племянника за то, что тот редко навещает родича своего.
Мир пахнул укропом, хреном, пастернаком, виноградным лист и прочими специями, поскольку пантикапейские хозяйки, несмотря на крупные политические события, как всегда, приступили к зимним заготовкам: закатывали огурца и помидоры, перец и баклажан, солили арбузы, яблоки, а так же вялили дыни…
На берету сушились – где на кольях, где прямо на песке – рыбацкие сети. Хрыстя, как это бывало у него в далеком детстве, ходил там до тех пор, пока не выпутал из них попавших в ночной и раноутрешней рыболовле. крабов…
Босфором Киммерийским в Аксейнос прошел сторожевик. И еще долго слышен был его двигатель. Он звучал, словно барабаны римского воинства.
Катин-баба готовил уху на открытом огне посреди своего, обнесенного беленым дувалом, дворика. Аромат, исходящий из котла, тонко виясь между иными: садовым, степным и морским, – струился, тек, словно искал, кого бы сразить, пока не достиг хищных от любви ноздрей Хрысти.
Долорша – большая, знойная грекиня в переднике поверх купального костюма, напоминающего декоративные доспехи воина – плавно суетилась у надворной плиты.
–Бог в помощь, Долорес! – окликнул её Хрыстя. Соседка изобразила удивление, заоглядывалась, наконец, нашла Хрыстю в саду своего любовника за столом под орешником. Улыбнулась деланно-удивленно. Положила половник на крышку кастрюли, уперла руки в бедра и пошла к дувалу, символически разделяющему дворы:
–Кого я вижу! Витя! Когда это вы прибыли до нас? У, нее необычный тембр голоса, особенно это чувствуется, когда она смеется: словно где-то глубоко в гортани ее спрятан деревянный резонатор.
–Только что, мадам! – Соврал Хрыстя.
–А мне показалось, что еще вчера, – тут же проговорилась Долорша, – И не один, а с подругой. И, кажется, опять с другой.
–Какая разница, – рассмеялся Хрыстя. – Все женщины достойны любви!
–Оно, конечно, верно, и я за любовь! – Долорша облизала сладкие свои губы и легла роскошной грудью на дувал.
Долорша пахла вареньем.
–Из абрикоса варенье? – спросил Хрыстя, глядя в чайные глаза ароматной фанагорки.
–А как же вы угадали? – Смуглые щеки ее раскраснелись. – Да ты ж сама, Долорес, как зрелая абрикосина – Хрыстя пожил руку на горячее плечо, и оно затрепетало.
–Тока не обнимайся, а то Катин, если увидит, то будет на норехи! – прошептала Додорша, подавшись на Хрыстю большим своим лицом.
–Да и за мной, возможно, наблюдают из окна, – согласился Хрыстя и чмокнул соседку в щеку. Кожа оказалась соленой.
–Ой! – Вскрикнула Додорша и заливисто рассмеялась. – Какой все ж таки ты бесстыдник! – Отойдя от дувала, поправляя передник, вся пунцовая, сказала, – Сейчас варенье сварится, и я занесу вам на пробу.
–Занеси, не забудь, не то скажу дядьке, что ты меня соблазняла.
–Я?! – Долорша прямо-таки захлебнулась от восторга. – Бессовестный! Я тебе и намека не сказала!
Зрелая женщина пахнет полным спелых плодов садом.
Долорес! – с веселой игрой сказал Хрыстя. – С такими твоими прелестями слова ничего не стоят.
–Замолчите, бесстыдник!
–Если б не дядька, вот бы мы с тобой дали!
Уже уходившая, она остановилась.
– Что ты имеешь в виду?
–Ну, как что! Не сомневаюсь, что мы бы могли закатить такую оргию, что в Пантикапее бы слышно стало.
–Еще одно такое слово и никакого варенья, – заплетающимся языком пробормотала осоловевшая Долорес. И побежала к плитке, крича что-то о подгоревшем варенье.
И уже оттуда, погрозив Хрысте липким от варенья пальцем, спросила:
–А как же киска, с которой ты вчера приехал?
–Она еще спит.
–Но ведь проснется!
–Пока проснулась бы, мы бы с тобой по-соседски многое успели, а?
Хрысте и в самом деле было непривычно хорошо и в то утро, и в следующие. Он много любил и столько же сочинял.

С локтей стекал бараний жир,
Сок жизни испускал кумир.
В тоске зевотной просыпался,
Мукою праха просыпался
Сквозь вечности златое сито.
Глядел и молодо и сыто,
Благоухая матом пряным,
Рыгая ароматом пьяным –
С повадкою животной днесь…
–Как в тигле, закипала здесь,
Этноязыческая смесь.
И это старое вино
Известно небесам давно.
Они из этого котла
Не раз в сгоревший мир до тла
Живучее роняли семя…
И возрождалось наше племя.

–Ну, как просвежился? – спросил Катин-баба.– А пошамать хочешь?
–Слишком рано.
–Тогда поехали, сено привезем, пока твоя китаёза спит. –И, словно испугавшись, что Хрыстя откажется, добавил: это тут, совсем недалеко. Недолго… Не переживай. — Долорша покормит её.
Хрыстя обрадовался поездке, как радовался с некоторых пор самым обыкновенным движениям своей повседневной жизни.
–На мажаре поедем?
–А на чем же еще? Не велосипедами же сено возить! – Кати-баба сделал паузу. – Не возражаешь, ежели и сосед с нами будет?
–Отчего же? Бабы – наши, колеса – ваши!
–А то мне вчора показалось, что он тебе надоел.
–Это я, наверное, вас всех вчера достал, извини.
–Это не ты. Это она, – лукаво усмехнулся Катин-баба
–Мона что ли?
–Причем тут Маня, – по-своему назвал девушку Катин-баба. Виновата Изабелла, – и рассмеялся. – Ох и прикольная она у меня женщина!
Хрыстя шутку оценил. Обнял дядьку.
–А ты племяш – кобель! – добродушно заметил Катин-баба.
–А ты, что не знал? – изумился Хрыстя.
–Грех с грехом рознь, – все в том же настроении продолжал дядька. – Потому я тебе и предупреждаю. С Долоршей – не моги, она со мной связана… Понял?
–Ну что ты, дядька! С чего такое опасение? – рассмеялся Хрыстя.
–А с того, что эта баба кого хочешь заманит.
–Так она же знает, что мы с тобой родичи.
–Мало ли чего. Она же – фанагорка,. Фанагорские бабы слепеют от страсти.
–Анекдот, как перчатки превратились в колготки, знаешь?
–Нет!
–Полагаю, что и друг твой не знает этого анекдота. Его вам и расскажу.
Дядька радостно согласился.
–Дак это как, Витя? – Немного погодя, робко подступил он к гостю,– Кто ж она тебе будет, эта качечка узкоглазая?
–Она мой влюбленыш, дядя! Понял? И не называй ее больше гетерой. Обижается она на такие твои слова.
–Футы-нуты, племяш, с откедова ты взял? Да я таких-то отродясь не злоупотреблял!
–Ладно, если не употреблял, – Хрыстя смотрел на маломерного дядьку своего и думал, что наверняка неродной он ему. Потому что хорошо помнил своего родителя, тоже низкорослого, хоть и громкоголосого пехотного командира, так и не вернувшегося из похода в Палестину. Видать, с каким-то фанагорийцем согрешила матушка, пока доблестный вояка Мифрадата ходил со своим обожаемым царем по чужим пределам.
–Дак это? Могет, Витяша, мы тогось, Изабеллочкой побалуемся?
–Но мы собрались за сеном?
–Ничего, успеется. Сейчас еще роса. Пусть немного протряхнет. А мы пока что с тобой побеседуем. А то вчера ты лыка не связал, а в дороге с нами будет посторонняя личность.
–Ну и сногсшибательское у тебя вино! – Хрыстя подумал, – не плохо было бы в таком случае взять с собой Мону.
Но старик как бы прочел эту мысль:
–А Маня пускай поспит. Бабы в ее возрасте ленивые. Нехай нежится.
Старик сбегал в погреб, вытащил пыльный узкогорлый кувшинчик, вместо пробки – слиток воска. Пока выковыривал воск, тараторил: – Эти фанагорцы, из-за переправы, значит, ко мне унадились. Какую цену не стребую, дают, уж, очень моя красотка по нраву. Сами-то они хоть и выращивают Изабеллу, а вот до ладу довести, турки, не соображают.
Свадьба у них, или еще какое застолье, ко мне валят, хотя у соседов моих тоже неплохое винцо. А вот мое им приятственней. Так выходит, племяш. Так-то! – наконец раскубрил, разлил вино по широким пиалам. – Ты, эта, не обижайсь за свою-то. Я это так, по стариковской глупости взбрякнул. Она у тебя, хочь и молодая совсем, а, видать, не уступит моей Изабелле – старик крякнул, хитро скривился и выпил.
Хрыстя тоже припал к пиале. Алкал медленно. Ароматное вино втекало в него, окутывало сердце теплым воздухом, поднималось в мозг и пело:

В кувшине цвета мела
Мерцает изабелла.
Вино родных корней,
Тепло своих камней…
Забыло скрип корзины,
Цикадный звон равнины,
Кривой садовый ножик,
Пахучий дух земли.
Оно не помнит ножек,
Что ягоду толкли…
Какое было тело
У дочки винодела!
Чего уж проще, братцы,
К тем прелестям добраться.
Ведь пробка восковая –
Не тайна войсковая.
Немножечко тепла
И пробка потекла,
Кувшин открою карий –
В нем есть еще вино.
Где ж виноградарь старый?
Преставился давно.
Где молодая птица,
Что пела на ветвях?
Состарилась певица –
Морщины на губах.

–А хорошо это ты про Изабеллу насочинял! Она у меня того стоит, чтобы про неё куплеты рифмовать. С годами превосходительство Изабелла становится, сам понимаешь, только слаще и головокружительней. Я её на Вы называю…
Послышался скрип колес.
–А вот и арба! Владиго прибыл. Пошли. Поехали! – Катин-баба обернулся и через дувал распорядился, обращаясь к Долорше, – А ты не забудь, что я тебе наказал!
–Да уж будет сделано, разбужу и накормлю. Езжайте уж скорее, пока вина не наклюкалися!
Только сели в мажару, старики сразу же затеяли политические разговоры…
Дорога пахла дождиком. Омытая трава сияла влагой. Ветерок, из последних сил долетевший сюда, принес горечь моря и сладость полыни. Полынь горька, но пахнет сладко.
Хрыстя не очень вникал в суть беседы. Но когда приятели обращались к нему, старался отвечать впопад. Как мог, поддерживал разговор.
–Кто был Савмак? Знаменитый вождь рабов? Савмак был обыкновенный уличный драчун. Огромный детинушка, хотя тогда, когда все случилось, ему не было и двадцати. Говорят, когда его увидел Мифрадат, сразу же забрал амбала в свою гвардию. Варвар быстро изучил военное дело, которое и применил потом на практике, – ораторствовал Катин-баба.
–Говорят, Савмак спасся? – спросил Хрыстя.
–Всякие про то слухи есть. Народ не любит хоронить своих героев. Вроде бы казнили после, но вовсе не Савмака, а другого скифа, очень на него похожего. Поди ты разбери-пойми, если из подвала его вывели черного от крови. Вроде бы Савмак сбежал и где-то в Скифии до сих пор живет. А Мифрадату ничего не оставалось, как пойти на подмену, чтобы преподать урок ужаса, чтобы другим неповадно было, да и авторитет свой выдержать, а то что ж это из рук царя да какой-то раб поганый и вывернулся.
–Политика, брат, дело жестокое! – Вставил Владиго.
–Да что это мы все о политике, да о начальстве, – спохватился Катин-баба и толкнул друга в бок, – Вишь, Витя заскучал с нами. Давай-ка я тебе, родной о веселом расскажу!
–Ты ему про таланты свои расскажи, как ты их менял, – подсказал Владиго.
–Вот-вот. Про это и хочу тебе сообщить.
–Понимаешь, племяш, – вопреки обещанию почему-то невеселым тоном начал Катин-баба, – человек я экономический. Деньги тратить не умею. А потому, что всю жизнь трудолюб, ну и накопилось у меня этого добра несчётно.
–Эх! – Воскликнул Хрыстя. – Чего ж ты молчал? Спросил бы племяша, а вдруг тот нуждается.
–Ты нуждался? – Огорчился Катин-баба. – А мне и в голову не приходило, что ты бесталанный. Я же слыхал, что ты книги выпускаешь…
–Выпускал и, как ни удивительно, дядя был и остаюсь бесталанным.
–Ну, не переживай. У меня кое-чего еще осталось, дам тебе на прожитье. Сколь надо, столь и возьмешь. А сейчас дослушай анекдот. – Катин-баба предвкушающе крякнул и продолжил. – Прослышал я, что таланты отменяются, засуетился. Полез, в свои загашники и удивился. Я даже не подозревал, что у меня столько денег набежало. Взял я эти свои мешки и пошел обменивать.
–И металлические понес? – Испугался наивности дядьки Хрыстя.
–Не такой я и дурак! – Катин-баба отхлебнул из кувшина, приглашая тем самым и племянника последовать своему примеру, – Ассы, сестерции, динарии – всю эту медь и серебро я оставил дома. И золотые драхмы и таланты я тоже припрятал, а вот бумажки поволок, а меня давай допрашивать, мол, что ж ты, дед, с такими сокровищами пришел, а монеты ни одной? Я смекаю, для них не бумажки важны, а металлические деньги. Прикинулся: мол, намедни, говорю, приходил ко мне меняла, зачем, говорит, тебе карманы рвать тяжелыми монетами, я согласился и поменял у него на бумажные купюры.

–Ах! Всплеснули руками на обменном пункте, мол, какой же ты, дед, болван, а я и согласен, мол, да, такой уж народился на свет. Делать нечего, стали они мне обменивать. Таланты берут, а драхмы гривны, и рубли не принимают. Я в позу стал: почему это так! А они мне: ты что, мол, дед, с луны упал, драхмы, гривны и рубли давно уже отменены. Драхмы еще тридцать лет назад, гривны тогда же, а рубли лет пять уже как не ходят. А я то думаю, что это тех бумажек не видать вот уже столько годов. Взяла меня досада, что всю жизнь прижимался: не пил, не курил, женщинов не угощал, а все копил, копил… Опростоволосился, выходит, по всем показателям. Выхожу я с этого пункта. А тут ко мне подкалывается мужичонка. Вижу, из городских он. Одежа на нем римская: сандалии кожаные, платье льняное. Эй,– говорит, отдавай по номиналу, что не приняли! По какому-такому наминаю, спрашиваю, чтобы время выручить, а сам смекаю: что за оказия? А он мне: не опасайся, меня, дед, намизмат я. Мне для комплекции надо. Я ему и отдал. Так он драхмы и гривны взял, а рубли отверг. У меня, говорит, этого добра и своего навалом.
–А ты всё одно не выбрасывай. Придет время, когда и рубли у тебя коллекционеры заберут,– посоветовал Хрыстя.
–То-то ж и оно, – согласился Катин-баба, а Владиго объявил:
–Приехали. Вот оно наше сено, – соскочил наземь, пощупал валок. – Вполне протряхло, будем грузить, или как?
Прелый аромат горчака, меды клевера, остюки и горькая пыльца щекотали гортань.
Хрыстя чхал, потел, чесался… Голыми руками хватал огромные, казавшиеся невесомыми охапки и бросал в клетку арбы.
Старики было затеяли с ним тягаться, но потом смекнули, что лишают мужика удовольствия, остановились.
–Ишь, как жирует! – Восхитился Катин-баба.
–А ему на свежем воздухе в охотку очень, – согласился Владиго.

16.
На обратном пути старики пошли рядом с мажарой, а Хрыстя полез наверх поближе к небу. Лег на спину и поплыл…
Мы думаем, что мы люди. Но это далеко не так. До поры до времени мы всего-навсего биороботы. Людьми нам еще надо стать. И каждому из нас для этого свой час определен. И хотя дается такая возможность всем родившимся, лишь некоторым удается ею воспользоваться. Многие из нас просто не успевают, потому что раньше, чем попытаться стать человеком, мы нарушаем главную заповедь…
–Душа?
–Да, и душа. Она пребывает в биороботе…

ПСИХОМА
Она становится подлинно душой лишь в том случае, когда ее носитель осознает себя личностью, то есть когда в нем открывается верхний уровень сознания. Но сколько среди нас таких, кто за всю жизнь никогда не узнает этого уровня. Такие мы и становимся ворами, насильниками, убийцами…
Душа, так и не ставшая душой, покидает таких – непроснувшихся – нас, забывает нас, как жуткий сон, ибо никакого опыта из этого своего в принципе несостоявшегося бытия, не оставляет за собой.
Неужели Богу подобные маневры для чего-то понадобились?
Создатель не игрок, он труженик. Он продолжает свою работу. Он творит человека по образу и подобию своему. Труд его отнюдь не закончился созданием Адама и Евы.
Сотворение человека поглощает Творца полностью. Он раздробил себя на множество энергетических сгустков. Мы называем их душами. Он творит нас – каждого непосредственно. Он внутри каждого из нас. Он творит нас, учась на собственных ошибках, научая и нас методам проб. Переселяя души из неполучившейся особи в новорожденную, он с каждым разом все более совершенствуется сам, а значит совершенствует и форму будущего человека.
Смерть – временное в нынешнем человечестве явление. Когда каждый из нас в назначенный момент сможет стать личностью, мы перестанем умирать. Это будет одно из многих достижений Творца, быть может, самое важное из всех уже свершенных.
Достигнув этапа бессмертия для людей, Создатель не остановит работу, он продолжит ее, совершенствуя свое детище и сам совершенствуясь, ибо нет этому процессу предела. Когда же Он доведёт нас до уровня себя – того, который начал это своё созидание, каждый из нас станет ему подобным, его помощником: подмастерьем, потом и мастером. А когда сделаемся мы равными и достойными, он даст нам наши наделы и, быть может, каждый и нас в беспредельном Космосе начнет то, что когда-то начал Он. Мы будем творить, как некогда творил этот мир и каждого из нас Он, продолжая Жизнь, вытесняя Зло Добром, а Тьму Светом…
И не будет этой работе конца, потому что наши создания продолжат ее, творя Свет, Жизнь, Разум, Бессмертие. Во веки веков аминь!

На вкус горька,
Но пахнет сладко.
Стенает от любви касатка.
Под облака –
Сырая кладка.
На местности серебряная складк.,
Не пыль – пыльца
И в доме нет порядка.
Моя строка
И в сердце неполадка.
Свет молока,
Пчел золотая взятка.
Мука мягка.
Оладушек – заплатка.
Полынь горька
И в жизни нам не сладко.
Пока! Пока!
Поговорили кратко.

Хрыстя плыл над степью, полною птичьего пенья, жужжанья и стрекота. Плыл, лежа на пружинистой, пахнущей медом копне сена. Далеко внизу поскрипывали колеса мажары, обмахивались роскошными хвостами лошади. О, чудо! В мажару эту были впряжены крылатые кони: белая и голубая.
Хрыстя все понял. И стал оглядываться. Вокруг простиралась весенняя, полная цветов и звуков степь.
–Что ты вертишься, непоседа?! – Услыхал он добродушный голос. Он звучал как будто сверху, но в то же время отовсюду. Хрыстя узнал его. И затрепетал, и растрогался, и взволнованно опросил:
–Ты очень мной недоволен?
–Ну, зачем так сразу, малыш?! – В голосе слышалась отцовская сентиментальность, – Разве тебе не хочется спросить о чем-нибудь другом? Вокруг столько интересного. К тому же ты так давно не был дома. Смотри, наслаждайся. В следующий раз – а он будет не скоро – тебе и в самом деле будет недосуг разглядывать пейзаж.
–Вот я и хочу скорее узнать, что меня ждет.
–Не суетись, сынок! Никто не может знать загодя, что его ждет, хотя каждый созидает свое будущее,
–Но я не могу пропустить случая. Скажи, очень уж я не того?!
–Не так чтоб уж очень, – ласково говорил Невидимка, – Однако раньше ты мне больше нравился.
–Неужели? А мне казалось, что я в себе с годами преодолел много такого, то есть избавился от многих дурных наклонностей.
–Так-то оно так! Но тогда в раннем возрасте ты был самобытнее, более честен перед самим собой. Люди думают, что они избавились от дурных привычек, а на самом деле нет. Просто они научились сами себя обманывать. Словом, иногда я был тобой очень недоволен, но в то же время восхищался твоей честностью по отношению к тем, кого ты обманывал. Я был в восторге от тебя, хотя и возмущался тобой.
–Разве я не исправляюсь? Разве не становлюсь другим?
–Становиться другим – не всегда значит становиться лучше. Праведник не должен быть занудой. С такими тоска. Я против такой праведноети. С негодниками всегда занятно, потому что они веселые. Вот я и мечусь между Сциллой и Харибдой, хочу научить праведников радости, а негодников чистоте. Поэтому постарайся, чадо мое, стать счастливым праведником, не потеряй при этом… ну, сам знаешь чего.
–Я понял. Я постараюсь! – вскричал Хрыстя и чуть не свалился с мажары. И пробормотал: – Но ведь это невозможно, Отче!

17.
–Вот скажи мне, Владиго, чего вы, фанагорцы, все время чем- нибудь недовольны? И то вам не так и это не так?! – наседал на старинного приятеля Катин-баба.
–Вот ведь жили вы за Мифрадатом, как за пантикапейской стеной, а стоило царству пошатнуться, так сразу же и кинулись, как волки, терзать Боспор. Если бы не Макар…
–Если бы не этот варвар, – вспыхнул Владиго, – мы бы стали свободными.
–Да! Стали? – Вскипал все больше Катин-баба. – Как же! Встал бы они свободными. Такой маленький народ никогда не может быть свободным, тем более в те времена, когда вся Ойкумена поделена, между империями.
–Свобода свободе – рознь, – ответил Вдадиго.
–Правильно глаголишь, – наседал Катин-баба. – Нищий тоже свободен, однако гол, как сокол и голодный, как бомж.
–Сравнил фанагорцев о нищетой! – Обиделся Вдадиго.
–Да ты не обижайся, сосед! – сбавил Катин-баба. А лучше подумай, какая у тебя надежная несвобода.
–Ну, какая, какая? – Теперь уже сорвался Владиго,
–Твою свободу обеспечивают границы и армия Боспора. И не спорь, а подумай, где сейчас Каппадокия, пожелавшая больше жизни свободы и получившая ее? Нет на свете такого государства и народа такого. Съела его Турция. Нет и других, которые входили в Боспорское царство, а потом вышли из него.
–Ничего, и на вас найдутся какие-нибудь гунны, – мрачно пробормотал Владиго, обиженно сопя.
–Как на нас, так и на вас! – Парировал Катин-баба. – А ежели бы вы не были такие заносчивые, никакие бы нам гунны не страшны б стали!
Так вот изо дня в день из года в год и дружат эти неразлей-вода -приятели.

18.
–Кто как говорит, так тот и мыслит. Послушай! Он ведь три слова связать не может. У него каша во рту. Такой не то, что правителем… – наседал теперь Владиго. – Не с его носом царствовать. Для всякого дела специалист нужен. Тем более для таковского.

Вон Гаврюха и то специалист по завязкам. Никакая его мешкам тряская дорога не страшна. Атут целое государство Боспор! Это вам не бухты-барахты.
–Приедет сам, уберет обормота.
–Так уж и уберет! Не чужой-то он ему. Сын от законной супруги!
–А зачем же он от отца отрекся, ежели сын? Отрекся и престол присвоил. Где ж такое видано, чтобы без согласия родителя садиться на его трон?
– А может, Мифрадат и не захочет вертаться. Там у него в Палестине запасной трон имеется, аль не слыхал?
–Придется ему вернуться. Какой он у нас не кровавый, а Помпей осилит его.
–Враки! Куда ему, жирному римлянину!
–А туда ж, куда он извергнул пиратов – Мифрадатовых союзников!
–Так что, ждать будем избавителя?
–Ничего не остается.
–А твои фанагорияне шебуршат! Отложиться хотят? Вчера, эта, сижу на Косе, луфаря ловлю, а с той стороны слышится: Гражданы! – Глашатай горло дерет. Мол, собирайтеся на митинг – надо же какое диковинное слово вымусолили?
–Варвары, что с них взять! – С подначкой посмотрел Хрыстя на Вдадиго. Он уже слез с мажары и шел рядом со стариками.
Евнушенко поджал губы, шмыгнул носом обиженно.
–А ты не обижайся. Ты слушай, слушай какое на это твоё мнение имеет образованный интеллигент, – говорил Катин-баба.
Хрыстя обнял обоих стариков за плечи и пошел посредине.
– Оне, финагорцы, что говорят, – продолжал дядька,– Мы не скифы, мы эллины. Вот как заносятся!
–Все мы тут полуэллины-полускифы. Одна лишь разница, по разные стороны пролива живем! – Дипломатично вставил Хрыстя – Так что в нашей маленькой компании давайте не будем обсуждать этот вопрос.
–Пусть уж выговорится при тебе, Витя, – подал голос Владиго. – А то ж потом, когда без тебя останемся, он всю свою желчь на одного меня скинет. У тебя, пантикопейца, – повысил он голос до дисканта, очень нехороший характер.
–У меня? – Поперхнулся Катин-баба. – Ну, ты посмотри на него! Это ты, а не я выделяться собрался из Боспора! Послушай, Витя, что я хочу про ихнего брата рассказать!
Орет, значит, их фанагорский горлодрай, мол, земляки, будем про референдум разговаривать! Будем уговариваться, чтоб отрешиться от Паитикапеи! А сами того не понимают, что колченогий Макар, не вечный. Ему – абы как, лишь бы его не трогали. Вот на Макара они и положили уды. Дошло до того, что послали в Рим договорщиков, мол, если Помпей ударит по Боспору, они Макара сзади подопрут. Дожили!
–Макар, конечно, кашу жует, – согласился Хрыстя.
–Не надо было вашему правителю, – вмешался Владиго, – в чуждые пределы ходить. На своей земле следует порядок ладить. Мало ему было. Нет! Еще захватов захотелось. А ведь сам-то, старик уже. Сплошной старик. Я это по голосу определяю. Раньше бывало как оранет, солдаты без памерок падали.
–Были такие случая, – подтвердил Кати-баба. – Я помню. Сам участвовал в выносе. Упавших выносил из строя, водой отливал…
–А теперь, – продолжал Владиго. – На горе стоит, кричит. А толку!
Долетает оттуда комариный зуд.
–Беда в том, – переменил тему Катин-баба, что у нас никто ничего не боится теперь: жена – мужа, работник – место потерять, начальник – репутацию, правитель – территорию…
Хрыстя слушал стариков и думал, что никакие референдумы, чего бы они там не решили, не в силах будут разделить, оторвать друг от друга эти два народа, которые давно срослись корнями. Разве что если только насмерть. То есть разорвать так, чтобы в корне лопнуло. В таком случае ни тот, ни другой не выживут: зачахнут, засохнут.

19.
Хрыстя смотрел в степь. Видел край моря. Думал с грустью: не стань этих людей, исчезни они с лица этой земли, самой земли не будет. Она-то, конечно, в физическом смысле останется, но это будет другая – а для Хрысти совсем чужая – чуждая земля.
Навстречу мажаре бежала Мона.
Издали по каким-то приметам – Хрыстя их вряд ли мог бы обозначить сейчас – он видел: Мона изжаждалась по нему, она рада тому, что он возвращается. Она обижалась на него, когда, проснувшись, не увидела рядом. Но теперь обида кончилась, иссякла, как и не было ее. Мона летит к нему. И он к ней – душой.
–Иди уж, беги! – сказал Катин-баба, мы сами тут управимся.
–Я взяла велосипеды.
–Где ты их добыла?
–А тут есть прокатный пункт.
–Какой прогресс для Клемасто! – Ты ела?
–А ты голоден?
–Какая теперь разница.
Он поднял ее на руки и подумал: скоро наступит лето.

Наступит лето. Зной сожжет траву Междуморья. Пресной воды станет мало. Там, где были небольшие лужицы слегка горьковатой в мае воды, в июле выступят белые пятна солонцов, к которым станут приходить дикие степные травоядные и хищники и жесткими языками лизать тонкие слои острого на вкус, серебристого налёта.
Хрыстя любил дядьку. Кроме него – шебутного, простодушного – из близких по существу никого и не осталось. И теперь, послушав дядькин о соседом треп, вдруг почувствовал себя мальчишкой, приехавшим в деревню на каникулы. И стало ему тепло от этой иллюзии, глаза защипало, сердце качнулось…

Они сели на велосипеды. И по заросшему проселку покатили к морю. Она была в просторном морском тельнике и шортах. Он – в соломенной шляпе и широких брюках, босой.
Горько гудели пчелы. Знойно пахло назревающим сеном. Томительно осыпались лепестки акации. Пчелы проникали хоботками в соцветья, опустошали их. И те, едва держащиеся в ослабевших гроздьях, осыпались, осыпались, осыпались…
Зеленые ячмени алели маками, золотились от сурепки, словно изумрудные скатерти, залитые кровью и медом.
–Давай умрем здесь! – Остановилась Мона на краю поля.
Бросив велосипед на межу, она скинула сандалии и ощутила, как горяча и рассыпчата коричневая почва.
–Прямо тут? На черноземе? – Уточнил Хрыстя.
–Да! И поскорей, пока не предала тебя и себя.
Он никак не мог привыкнуть к простоте проявлений Моны. Всё смущался её неожиданных желаний.
А она, пока он разглядывал и оглядывался, успела распуститься. Хрыстя впился в нее, как пчела в цветок. Он пил слегка кисловатый сок любви и думал о Персефоне, похищение которой, конце концов, столь дорого обошлось Пантикапее.

20.
Они шли степью в цветастых одеждах, пестрых, как сама степь мая. Они шли так легко и давно, что не заметили, как, из одного времени проникли в другое, как пересекли границы одного за другим измерений. А поскольку ходят они по огромному кругу, то не однажды оказывались там, где уже были.
Не удивляйтесь им! Не останавливайте их. На роскошных цыганских крыльях – пыльца вечности. Если этот народ остановится, то время пресечется…
Пускай идут цыгане. Пусть поют и пляшут, плачут и воруют. Разве пчелы, берущие нектар, воры? Пусть цыгане станут для нас – оседлых – вечным предметом восторга, умиления, озноба, недоумения, восхищения и обожания…

Пустыня внемлет Богу, а душа – зазноба

Фанагория, похоже, утомилась. Большие толпы покинули ее улицы. Однако то там, то сям все еще маячили пикеты, охраняющие свои политические стенды, с призывами и резолюциями.

Вся власть – закону!
Плебеи, люмпены – вы не рабы!
Рабам — волю!
Плебеям – право!
Люмпенам – работу!
Нет хуже пьяни, нежели пантекопеяне!
Мы вам не карманная область!
Фанагория – фанагорцам!
Партия Фан-фан (Фанагория – фанагорцам!)
Наши требования: независимость Фанагории; переименовать Босфор Киммерийский на Босфор Фанагорский; вернуть символы Фанагории – знак Посейдона и хризантему.

На тротуарах, замусоренных как никогда, слонялись, как тут бывает в конце выходного дня, люмпены: подбирали окурки, пустые бутылки, всякий хлам, обычно остающийся после большого праздника или большого людского скопления.

– На Дерибасовской работает пивная, – хилым голоском, не перевирая мотива, пел бродяга, – Там служат девочки: Маруся, Роза, Рая…

Дорога в Рай идет вдоль моря.
Соленый ветер, брызги, свет.
Вся позади, в немом укоре
Былая жизнь в прорехах лет.
Не колет ноги черепашник –
Минувших жизней путь златой.
У врат Блаженства смуглый стражник –
Две тыщи лет уже святой.
Направо море, слева поле,
За ними – горы и леса.
Не по своей уходит воле
На небо Божия роcа.
На свете много тайн великих.
Не разгадаешь – и уходи,
Они и там – в иконных ликах,
В чертах детей, в твоей груди.
Пахнёт из печки жаром сдобным…
На Пасху перед Судным днем
Тебя вспомянут словом добрым,
Пшеничным хлебом и вином.

С Вергилием и Гесиодом

Так что же это такое Тартар? Поскольку мы все время заглядываем в аид, а так же упоминаем в нашем рассказе Тартар, следует разобраться, не одно ли и то же эти два понятия означают.
Итак! Аид располагается под холодной и печальной страной киммерийцев. Вход в царство мертвых находится у высокого утеса, где впадают в Ахеронт Коцит и Пирифлегетон. В аиде никогда не бывает солнца, вся страна покрыта туманом и на полях ее растут лишь бледные асфоделы. Трехглавый пес Цербер, на шее которого шипя и прыская ядом, вьются змеи, охраняет выход из царства теней. Туда, через Ахеронт, душу, приведенную Гермесом, перевозит Харон. И всего-то за одну мелкую монетку. Оттуда же – через хладные воды подземной реки – он не доставит ни за какие сокровища.
Рука об руку на золотом престоле сидят здесь Плутон (то есть богатый), так иногда называют Аида, и его красавица жена Персефона. Служат им неумолимые Эринии. Змеями, словно бичами, размахивают они, преследуя грешников, не давая тем ни на мгновенье покоя. Вокруг трона сонм инфернальных помощников Аида-Плутона. Судьи теней – Минос и Радамант, бог смерти Танатос с мечом, всегда обнаженным. С вечно окровавленными ртами, мечутся между аидом и землей Керы, добивающие на полях сражений упавших воинов. Выпив их кровь, они вырывают из груди бойцов души, доставляют их Танату. Тут же витает и великолепный Гипнос. Не только погружает он смертных в сладкий сон, но и насылает на некоторых из них ужасные сновидения, в его обязанности входит давать смертным и беспробудное снотворное. Где-то в мрачных катакомбах аида бродит неприкаянное привидение Эмпуса на ослиных ногах – пожирающее человеческую плоть, выпивающее кровь из тел своих жертв. А рядом с ним – детоубийца Ламия. Это она пробирается ночами в спальни и губит младенцев. Из того же сонма и Геката, похожая на трехтелого дракона, только о человеческих головах. Она незаменимая, помощница в колдовстве, черной магии, и сопровождают ее стигийские собаки, которым ведьма и скармливает тех, кто встречается ей на распутье трех дорог.
Если сбросить с Олимпа медную наковальню, она долетит до земли через девять суток. Столько же времени понадобится наковальне Гефеста, чтобы попасть с земли в Тартар. А это значит, что Тартар находится значительно дальше аида. На столько дальше, на сколько отстоит земля от неба.
В Тартаре – средоточие корней Земли и Океана, в нем все концы концов и начала начал. Татар – дом Никты, то есть Ночи и узилище титанов, которых бдительно охраняют сторукие великаны. Там же томятся, низвергнутые Зевесом, первые боги.

21.
–Я бедный. Я не имею возможности жить весело. Я не могу позволить себе ни семьи, ни детей. Я – неимущий! – стонет Хрыстя.
–А я хочу развлечений, дорогих нарядов. – Отвечает Мона. – Как жаль, что ничего этого ты не можешь купить! Ну почему ты такой нищий? Разве нельзя изменить это положение? Пойди на хорошую работу. Издай, в конце концов, книгу.
–У меня нет никакой выгодной профессии. А книги мои никому не нужны.
–Напиши нужную книгу. Я подожду. Получишь большие деньги и мы погудим.
–Я не могу написать нужную книгу, не умею.
–Тогда извини. Я слишком еще молода, чтобы понимать такое или сочувствовать такому. Я хотела бы, а ничего не получается. Я ухожу. Ты ведь не против?
– Иди! И не думай ничего. Ты права.
Мона остановилась. Круглое невинное личико внутренне осветилось. Это был тот самый свет, который поначалу просто сводил его с ума, да и теперь еще действует…
–Прости! Ты же сам видишь, как мало я знаю жизнь и как надо мне увидеть ее, познать ее. Не обижайся. Ведь все, что у меня было, ты взял. Что хотел, взял, так ведь?
–Конечно. Я тебя по гроб не забуду. Если б я мог, я бы осыпал тебя драгоценностями.
–Да мне много и не надо: в уши, на шею, на пальчик хотя бы на один и чтобы с красным камешком, да еще на запястье. Знаешь, есть такие гарнитуры, все украшения в комплекте?
–Знаю! – Он вздохнул.
Она же все никак не могла уйти.
–Я бы хотела уехать за границу. Не правда ли, вариант? Но не навсегда, а чтобы поработать там. Я согласна была бы на любую работу, только бы заработать на одежду – красивую и с запасом.
–За границей легче пропасть, – выдавил он, и ему стало жаль её.
Он опять застонал, но уже в сердце своем: ну почему, почему ты так легко отпускаешь ее? почему соглашаешься? почему бы тебе и в самом деле, в один присест не сочинить какую-нибудь этакую штукенцию, чтобы с руками оторвали и заплатили хорошо
–А если замуж? – В ее голосе, узких глазах, полуоткрытых губах мелькнула наивная надежда.
Он потянулся к ней.
И она задержалась у него еще на некоторое время.
А когда, в конце концов, все-таки пошла прочь, с полуоборота спросила:
–Хрыстя, если мне будет плохо, можно будет вернуться?
–В любое время дня и ночи, – ответил Хрыстя, думая о ней досадой и обожанием.

Справочник автора:
Чемерица – трава, настойка из которой очищает душу и просветляет разум.
Кинэд – развратник.
Гисперия – Италия.
Халдеи – колдуны.
(Маг, завладевший какой-либо частицей трупа, мог заставить дух покойного служить себе).
Гаруспиции – гадания по внутренностям животных.
(рецепт: четвертая часть сока мандрагоры и три четверти вина – снотворное, обезболивающее средство).
Амброзия – пища Богов, позже вино, дарующее бессмертие, или благовонная жидкость.
Священные деревья: лавр, мирта, олива, розмарин.
Клепсидр – водяные часы.
Резальщики – рабы, обязанностью которых было разрезать мясо или рыбу, накладывать кушанья на блюда и разносить гостям.
Триклиний – столовая.
(Одна часть вина, две части воды – закон пития).
Воспитанники – рабы, выросшие в доме.
Стола – длинное праздничное платье.
(Римская тога собиралась в складки у левого плеча).
Лацерна – плащ, надевавшийся поверх тоги.
Тога-претекста – тога с красной полосой. Гипендима – нижняя одежда.
Сандалии плелись из листьев пальмы, папируса, ивовой коры и соломы.
Сокк – обувь комиков.
Котурны – обувь трагических актеров.

Варнак, пластаясь у ног царя, тянулся к нему рукой, пытаясь прикоснуться к его коленям.

22.
–Так ты убежал из деревни? Не иначе случилось что-то черезвычайное?–тоном следователя осведомился Дакуда.
–Мона ушла.
–Так я и знал… – слетев на дискант, изумился Дакуда. И далее уже погуще продолжил, – Но я не думал, что это случится так скоро.
–Я и сам не ожидал.
–Она поступила с тобой некрасиво?
–Хуже быть не может. Нагло заявила, что я нищий, что ей хочется роскоши…
–В таком случае – у нее одна дорога в объятия Кучерявых сисек.
–Пусть идет куда хочет, назад ей пути не будет, – все более распалялся Хрыстя.
–Правильное решение, – одобрил Дакуда, – А теперь наплюй и забудь. Она не стоит твоих переживаний, – говорил Дакуда, нервно раскуривая сигарету.
–Привыкаешь, прирастаешь… По живому отдираться больно.
–Нечего о ней жалеть! Ну, давай глянем в глаза правде-матушке! Ведь у твоей Моны все ухватки дешевой, уличной, подворотной, подъездной шлюхи!
Хрыстя на эти его эпитеты нахмурился, хотел даже возразить, но передумал и налил себе вина.
–Какой же ты все-таки эгоист, Витя! – Воскликнул Дакуда облегченно, – А мне? Наливай-ка и мне!
Выпили по глотку. И Дакуда, потягивая сигарету, сказал в том же духе – веселом, освобожденном.
–Эгоист, невнимательный – ты. Сижу, понимаешь ли, без курева. Мог бы и позаботиться об учителе, купить сигарет. Принимая его тон, Хрыстя повинно развел руками:
–Прости, гуру, в следующий раз обязательно приду с куревом.
–То-то же! А то приходят, обкуривают, а чтобы принести собой, так ни-ни!

Стихи о Боге и вине
Я сочиняю вновь…
Меня покинула любовь–
Что остается мне?
Я пью вино на Рождество:
И каюсь, и молюсь.
Когда ж уймется естество
И я угомонюсь?
Моллюск тщеславия притих –
Не лезет на рожон.
А незамысловатый стих
Не воспевает жен.
Я славлю Бога и вино,
Гляжу через окно. Там:
Град и весь,
Там: дол и лес…
Там – жизнь, там – грязь, там – бес.

23.
Хрыстя слонялся по городу, хотя знал, что лучше бы ему сейчас затаиться где-нибудь в лупанарии – самом захудалом, а лучше всего покинуть Пантикапею.
–Эй, кучерявый! Захода к нам! – Зазывали девушки из ночного респектабельного заведения «Папик».
Хрыстя отмахнулся, но, видимо, недостаточно убедительно, поскольку от него не отставали.
–Ты кого-то ищешь, малыш?
И тут Хрыстю осенило. Эти бабы многое видят, многое знают:
–Да, я ищу приятеля.
–Как звать его?
–Кандаларик.
–А, Кандаларик! Знаем его. Он – тот, который в ближнем бою не работает, – рассмеялись подруги. – А вообще-то он парень компанейокий. С ним поболтать и выпить не скучно.
–Вот как! – Хрыстя почесал подмышку и подумал, – А может это и к лучшему, что Кандаларик так индивидуален.

Обыскались Антантиду.
Ну а ежели она
Превратилась в Антарктиду
И под снегом не видна?!

–Ой, девки! – воскликнула одна из подруг ночи, – Я его узнала! Это знаете кто?
Девки, судя по реакции, не знали.
–Так это же этот, правда, фамилию не помню, ну поэт наш.
–Что, тутошний?
–В Пантикапее живет?
–Никогда с поэтами не встречалась! Интересно, как с ними бывает! Надо бы поближе познакомиться…
–Хрыстя свернул в переулок. И увидел ее.
«Ну, вот! Одинокая, никому ненужная, как раз мне пара!»
Женщина разглядывала витрину, увешанную бижутерией.
–Не ужинала еще?
–Есть грех, – ответила тихим, низким голосом.
–Тогда пошли. Тут недалеко есть корчма.
–А вы не шутите?
–Я вообще шуток не понимаю.
Женщина эта напоминала кошку, выброшенную из дому – замурзанную бродяжку, которая, однако, несмотря на то, что приходится ей ночевать в котельной, каждый день умывается – есть ли солнышко или нет его.
Глядя на то, как тщательно она моет руки, поглядывает в себя в зеркало, Хрыстя решил пожалеть ее.
–Сейчас мы с тобой поедим, выпьем, а потом махнем ночевать.
Она даже порозовела от столь неожиданного поворота дела. Но тут же с недоверием глянула на него:
–Заливаешь!
–Зуб даю! – поспешил заверить ее Хрыстя и подтвердил клятву соответствующим жестом.
–Если ты не извращенец, я согласна
–Ты что подозреваешь меня в этих римских гадостях?
Она рассмеялась низким голосом
–Так уточнять может только совсем наивный или очень хитрый.
–Ни то и не другое, – смутился вдруг Хрыстя.
–А я тебя не подведу, – прошептала она. – Я чистая, не бойся.
–Если б я боялся, я бы тебя не пригласил, – ответил Xрыстя и, взяв ее под локоток, повел в зал, где уже гремела музыка и шуршали танцующие.

В порядке бреда:

Мелкотелая женщина.
Зинка — фазатрон.
Мать-и-матика
На грани пола
Интерфол

–А теперь посоревнуемся, мадам: кто из нас чего стоит. Цена каждому проясняется с каждым мгновением, часом, днем….
Кого чаще заказывают, тот и стоит дороже. Не так ли?
–А кого не заказывают, тот сам платит, – она раскраснелась от выпитого и казалась ему не только милой, но и остроумной!
–Я что тебе хочу сказать, – и тут Христя спохватился, что сих пор не знает, как ее зовут,– А, ты скромная!
–Это по чем же видно? – изумилась она.
–Я вот до сих пор не знаю, как тебя звать, а ты сама не называешься!
Она громко рассмеялась, пожалуй что, слишком громко. За ближайшими столиками на них обернулись.
–Ника! – она понизила голос.
–Так вот, Нина! – Христя сделал вид, что расслышал имя именно так, – Пока меня не рекламируют, не рвут из рук мои рукописи, я знаю, что я чего-то стою. Сегодня широко печататься – не признак уровня. Сегодня так печатается коммерческая литература, то есть та, что на потребу дня, в такую сегодня вкладываются бабки: и на издание, и на рекламу.
–Но почему? Разве там не разбираются? – удивилась Ника.
–Может, Нила, там, как ты изволила выразиться, и разбираются… Но для теперешнего издателя разбираться не главное. Он смотрит в рот читателю…
–Как я тебе сейчас, – Ника снова рассмеялась, но на этот раз в приличных регистрах. И вижу там хорошие зубы. Правда, прокуренные. Но что видит издатель во рту читателя?
–А ты, Нонна, хорошая баба, как я вижу. Разговор умеешь поддержать… Читатель хочет… у него на языке нарисовано, чего он хочет с проглотом. Ему и угождает коммерсант.
–А ты на кого работаешь?
–Я работаю на корзину. Вот пишу сейчас одну вещь – никому ненужную сегодня, но потом спустя много лет, когда, быть может, меня не будет, ее, возможно, оценят и начнут издавать массовыми тиражами.
–Это как, массовыми?
–Это, Нюся, значит в тысячах экземпляров.
–И хорошо платят за книги тем, кто их сочиняет?
–Книги, Нора, не сочиняют, их творят, создают, ну минимум – пишут. Заруби это себе на твоем хорошеньком носу. – Он запнулся взглядом о ее лицо, – Слушай, а почему тебя выгнали? Такая славная баба, а шляешься по улицам.
–Видимо, потому же, почему и тебя выгнали, – не долго думая, ответила Ника. – Меня не выгнали, меня изгнали, – Хрыстя засопел и выпил снова.
–А про что в твоих книгах? – потащила Ника своего собеседника в другую тему.
–Про все! Я пишу все и про все и вся. Я уже создал свой мир. Я там – в том мире – бог. Я его сотворил и населил добром и злом!
–Ну, зачем же ты повторил не лучший из миров? Это же плагиат, так, вроде бы, называется подобное заимствование.
–Иначе было бы неинтересно ни жить в том мире, ни читать о нём. Только в борьбе этих начал, как между молодом и наковальней выковывается настоящий характер, достойная личность, полнокровная жизнь…
–А вот сейчас, – бесцеремонно перебила его Ника,– про что ты пишешь, то есть созидаешь и творишь?
–Да так! – с неожиданным чувством благодарности за то, что она остановила его, ему самому неприятное пустословие, ответил Хрыстя, – Про одного чудака… Классный вообще-то мужик… я его давно знаю и люблю. Есть такие среди нашего брата: поэт, титан, тиран, словом, убийца, но красивый.
–И что с ним произошло?
–А что с такими происходит?
–Не знаю.
–Наложил, на себя руки. Ужалил сам себя, как скорпий.
–Это ты придумал его или есть, как это… прототип?
–И то, и другое.
–И зачем ты пишешь про это? Жизнь и без того кошмарная… Конечно, такие книги не будут издавать.
–Да ты хоть знаешь, что сейчас издают, чего хотят читать, чего не хотят? – теперь от соседних столиков стали оглядываться и на него.
Он заметил, что Ника сжалась под этими взглядами, как будто застыдилась. «Неужто меня стесняется?» – подумал Хрыстя и тут же налил ей.
Машинально выпила, лишь бы только не раздражать его – большого и нахрапистого.
–Ничего я не знаю, – прошептала она мокрым после вина голосом.
–Тогда слушай. Я пищу то, что знаю, что видел сам. Я видел, понимаешь ли? – Хрыстя сделал большие глаза. – Я видел, как сотворил он это над собой. Я не могу не писать эту вещь. А на конъюнктуру мне наплевать. Настоящих читателей так же мало, как мало настоящих писателей. Нас мало.. Читатели не в силах сегодня выручить писателя. Их мало, а значит, мало заказов. Отсюда тираж невелик. Что коммерсанту невыгодно, то есть зарез.
–Понятно! – Устало согласилась Ника.
Он эту усталость увидел и услышал, но с какой-то мстительной настырностью продолжал:
–Ну что тебе понятно? Мне самому ничего не понятно, а ты заявляешь, что тебе всё понятно.
–Не все, но кое-что, – подалась к нему Ника.
–Ну вот, например, ты! – Он снова орал как ненормальный. – Ты скажи мне, Нора, что ты любишь, чего тебе хочется сейчас, сию минуту?!
–Леопардовые лосины, – произнесла она, пряча усмешку в уголки выразительного рта.
–Ха! – Хрыстя грохнул кулаками по столу. – Ха-ха! И тут к ним подошел метрдотель:
–Я попросил бы вас, – хмыкнул, кашлянул в кулачок, Виктор Владимирович!
–Табурецкий! Ты меня знаешь? – не понижая голоса, обернулся к нему всем корпусом Хрыстя.
–Знаю-с, но тут, видите ли, публика-с!
–Какая это публика?! Нувориши! Из грязи в князи… Чихал я на твою публику. – Хрыстя понизил голос для Ники – Табурецкий – свой человек – одноклассник,– и Громко для метрдортеля, – не морочь мне и себе, короче, нам обоим… Я скоро ухожу. Вот с редакторшей покалякаем, и по домам, понял?
–Да-с!
–Ну и катись.
–Итак, Ника, резюме: настоящий читатель не в силах выручить настоящего писателя, в этом трагедия нашей культуры. – Он поднялся во весь тяжёлый рост, – Пойдем-ка отсюда. Не то распугаем клиентуру. И Табурецкий обидится.
–Куда еще?
–Ко мне. Я тебя любить буду… Куплю тебе эти, ха-ха-ха, тигровые лосины…
–Леопардовые.
–А на кой они тебе? Ведь не молоденькая уж. Да и дорогие они не по уму. Я тебе другое предлагаю. Я о тебе заботиться буду. Пойдем. Ты, я вижу, такая же одинокая, как я. Пошли, усталая моя птичка! Знаешь, как нам – может статься – хорошо будет!
Он обнял её, и они медленно, через весь зал – снисходительно примолкший – прошли на выход: он– гигант со всклокоченной головой, она облезлая, словно полинялая птичка, крошечная женщина.

24.
–А сейчас ты скажешь, что я не прав, – Хрыстя разглядывал её с подозрением.
В какой-то момент ему показалось, что эта женщина уже бывала в его объятиях. Если так, почему она ему об этом не напомнит.
–Я жду, говори.
–У меня дела, понимаешь ли. Надо уехать отсюда на какое-то время.
–Понятно! – Голос ее потускнел. А смуглый румянец стад еще гуще. Могу и сейчас уйти, но лучше, – если ты не против, – завтра с утра пораньше.
–Ты так, значит, меня понимаешь!
–А что, как-то иначе надо понимать твой намек?
–Все вы, бабы, страшно подозрительные существа, думаете только о плохом. Я же хотел сказать, что было бы неплохо, если бы мы туда отправились вместе.
–Куда? Хотя какая разница. У меня есть время и поэтому готова с тобой куда хочешь ехать.
–В Клемасто. Надо дядьку навестить. Старик меня любит. Я его, разумеется, тоже. Звал. Мы с ним так редко видимся. А жизнь полна неожиданностей. Вдруг он, вдруг я…
–Ну, тебе еще рано об этом «вдруг» беспокоиться.
–Ладно! Завтра выезжаем пораньше, а сейчас закончим наши глупости.
–Полюби меня. Полюби! Это умножает жизнь, – шептала она.
–И правда, – тут же согласился Хрыстя.
–Ну, кто ты? Кто? – всё спрашивал её Хрыстя. – Я, как мне все время кажется, должен знать, кто ты. Мы ведь с тобой уже были когда-то вместе, мы знакомы были, но почему-то я все позабыл. Я не могу тебя узнать.
–Я – привидение, – говорила она жутким шопотом. – Но ты, меня не бойся! Я здесь, чтобы поберечь тебя… А на чем мы поедем завтра?
–Не завтра, милая, а сегодня. И чтобы успеть на автобус, который возит к парому, спать-почивать лучше не затевать.
–Ты сказал в рифму.
–Ну и что? Я могу, если захочу, все время говорить в рифму
–Примета хорошая. Когда нечаянно скажется в рифму, жди удачу.
–Меня это не касается. Я профессионал. Рифма для меня не случайность.
–И все-таки мы с тобой поспим. Надо отдохнуть. У меня ни каких сил не осталось. А ведь завтра мне тебя везти.
–Что-то я не понимаю… Я же говорил тебе, что у меня плохо с юмором.
–Причем тут юмор, у меня мотоцикл. Поедем к твоему, дядьке на своих колёсах. У меня «Микадо». Классная машина!
–Но ты же, как я понял, не тутошняя.
–Да, я приехала сюда в отпуск на моем роскошном японце.
–Вот это сюрприз!
–Пока что первый, – и самый безобидный.
–Будут еще?
–А как же! Что же касается твоих подозрений… Легче всего нам кажется, что мы знаем друг друга – человек человека. – Это иллюзия. Никто никого никогда не знает.
–А вот это, по-моему, еще один сюрприз.
–Да?
–Ты умная баба!
–А с чего ж ты так взбудоражился? Разве умные женщины такая редкость?
–В моей жизни – да. Мне чаще всего, если не все время, попадаются дурочки.
–Это значит, либо ты к ним относился плохо, и они вынуждены были глупости городить, либо у тебя сегодня счастливый вечер?
–Какой вечер! Скорее всего, утро уже.
–Все, все! Спим!
–Надо бы! Но как? Быть может, так?
–Так! Да!
–О, как ты правильно решил? Как правильно ты поступаешь… – шептала Ника. И… спустя несколько мгновений закончила. – Ты очень справедливый. Я так благодарна тебе.

25.
Мотоцикл уходил проселочной дорогой. За ним стелился пыльный хвост, как за самолетом инверсионный след.
Хрыстя ехал на родину предков. В столицу протоболгар, гремучая смесь кровей которых время от времени закипалас в жилых его, и они, как заросшие лавой вулкангические каналы, срывали его с места, разрушали все его поверхностные устои.

Фанагория бушевала.
На улицах толпы, людей. Плакаты, лозунги, призывы.

Фанагорцы! Подпишемся все до одного под призывом за плебесцит!
Фанагория без Боспора!
Суверенитет древнейшему на Босфоре Киммерийском народу – фанагорцам!
Мы – наследники древних эллинов. Они – потомки пьяных варваров!
Долой зависимость от скифов!
Скифы – пьяницы, неряхи, бездельники! Фанагорцы – чистая нация!
Скифы! Не мы, пришли к вам, а вы – к нам!

Дядька встречал племянника, как всегда, радостно, но на этот раз в глазах его и речах была некоторая растерянность.
Рассеянно скользнув взглядом по Нике, он, к удивлению Хрысти, не проявил никаких эмоций. Только сказал:
–Колеса заводи в сарай. Во дворе оставлять опасно. Воровство началось. – Махнув рукой, добавил, – полная анархия.
Настроение у Хрысти стало еще хуже. Благодаря Нике он еще как-то крепился, а тут совсем скис. Подумал: «Лучше бы я не приезжал сюда. – И тут же устыдился, – Старик одинокий, беззащитный. А тут, гляди, с часу на час такая заваруха может грянуть. Чего доброго примутся изгонять чужаков. А дядька, хоть и живет тут вою жизнь, хоть дружит с Евнушенко, всё равно для них чужой.
–Ты, надолго? – С надеждой спросил Катин-баба.
–Да. Пока эта заваруха не кончится.
–Вот молодец, племяш. А то я тут совсем приуныл.
–Не хандри, дядька, – это вредно для сердца. Вот лучше познакомься. Это Ника – моя редакторша.
–Значит, это вы так редко печатаете его книги? – Оживился старик. Ника смутилась, пожала его руку – Что-то давно он мне ничего новенького не привозил. Говорят, бумаги нет, кончилась. И станки сломались. А новые купить – валюты нет. Дожили. Эх! Мифрадат бы до такого никогда, не допустил!
–А что б он мог сделать? – спросила Ника.
–Он бы людей положил, а добыл для нас и станки, и бумагу, и все, чего у нас теперь нет.
Долорше Ника не понравилась. Она прямо лицом изменилась, когда увидела гостью. Ника, почувствовав неприязнь, деликатно удалилась, сказав, что хочет к морю.
–Да там еще свежо,– пытался остановить её Катин-баба. – Посидите. Позавтракаем, винцом побалую.
–Что вы, что вы! Я выпила чаю и мне надолго хватит. А, кроме того, я вина не пью.
–Совсем? – Удивилась Додорша.
–Совсем. Правда, бросила недавно.
–Это когда ж, если не секрет?
Ника, поглядела на Хрыстю, кончики губ ее дрогнули и ему снова, в который уже раз помнилось: знаю, знал ее!
Едва Ника вышла, как тут же началось.
–Ну, что ты делаешь? Что творишь? – Едким тоном вопрошала Долорша.
–Я делаю все, что могу, – Хрыстя говорил, как бы вслушиваясь в звуки собственной речи.
–Хорошо еще, что это не «все, что хочу», – пробормотал Катин-баба.
–Конечно, – согласился Хрыстя. – А то, что б тогда было! На наше счастье нам дана одна способность: творим то и там, что и где обусловлено высшей необходимостью.
–Но ведь у вас такая любовь была! – Пролил елея Катин-баба и, хитро прищурившись, – остался ждать ответа.
–Эх, дядя! Понятен твой сарказм. Помню я и твои намеки о несоответствии, возраста ее – моему. Есть такая любовь, что похуже войны. Не столько сладка, сколько страшна.
–Почто же так-то, Витя? – испугавшись отчаяния в голосе племяша, суетливо задвигал руками Катин-баба,
–А потому так, что все дни и месяцы той любви были для меня, как страшная болезнь. Вот-вот все кончится. И кончилось. Уехала она от меня к богатенькому… – Хрыстя хлопнулся лицом в ладони. Но тут же выглянул из-под них, повлажневших, выглянул с улыбкой.
–Вот, дядя, каков я стал мокроглазый, – Взял кружку и выпил, роняя красные капли на песок.
–Смотрю я на тебя – всем видом своим ты, на батьку своего, как двойник, похож, а вот психея в тебе – материнская, моей родной сестренки копия души. – Катин-баба и сам вдруг уронил слезу, но не застеснялся, как Хрыстя, а дал волю чувству.
Опыт преклонного возраста не позволяет старикам сдерживать чувства, щадит утомленное жизнью сердце.

26.

–Как много стекла! К счастью, море обкатало его в гальку. Откуда в море столько отекла? – Ника глядела вдаль, говорила, а Хрыстя хотел бы знать, о чем она в эти мгновенья думает, что – эта свалившаяся к нему невесть откуда, как спасательный круг, судьба – таит.
–Это осколки бутылок, брошенных некогда с кораблей, терпевших крушение, – ответил Хрыстя.
–Нет же! Эти стеклышки так напоминают бусы, что я рассыпала когда-то здесь по молодости лет.
–Ты говоришь стихами, Ника! – Хрыстя взял ее на руки и понес в воду, словно Зевс Европу.

Плохие писатели тоже могут бедными, но никогда хороший писатель не бывает богатым.
Виктор Хрыстя
Колёса – ваши, бабы – наши.
Табурецкий.

От автора
Когда некоторые слова в нашем языке были под запретом, я был подпольщиком, поскольку с этими словами, не только дружил, но и работал. Безвинно поставленные вне закона, эти слова отвечали за то, что они означают. Например, слово «мистика». Употреблять его, манипулировать понятием этим можно было лишь в ироническом плане или – что еще лучше – уничижительном. Еще одно из них – слово «душа». И чем сильнее автор изничтожал всё, что за этими или подобными им словами стояло, тем ему больше платили.
Я люблю эти слова. Любимых же я никогда не забываю, стараюсь их не покидать. И вот нынче я с моими любимыми вышел из долгого подполья. А это значит, господа и дамы, мальчики и девочки, перед вами книга, что называется насквозь пронизанная мистикой.
Пришел праздник и на нашу улицу, ваша светлость, слова: «Бог», «бессмертие», «благодать», «молитва»…

Исповедь Ники
–Меня утомляло в этом доме все. Я уставала, как лошадь.
Представь себе, он глазами пожирал все мои силы. Он ни на минуту не сводил с меня взгляда. Вылупится серыми зенками и смотрит, смотрит. У меня голова кружится, а я, глупая, думаю: вот как меня любит, это у меня, от любви головокружение.
Я у него все спрашивала, но это попозже, когда эта головокружительная жизнь стала меня изматывать всерьез: в чем дело – ты что-то хочешь оказать или спросить? А он отвечал всегда одно и то же: нет, нет, просто так гляжу. В конце концов, стала я орать на него: чего ты, чего смотришь, чего пялишься? И чем дальше, тем больше: ты вампир, ты пьешь мою кровь глазами!
Он испуганно втягивал голову в плечи, но глаз не отводил, не опускал, не убирал.
Отдыхала я ночами, когда он спал. Но вскоре он стал сокращать свой сон. Он стал спать все меньше и меньше. Однажды я подумала, если у него откроется бессонница, мне конец. Погибать я не хотела и ушла от него. Как долго он не мог с этим смириться! Не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Я вопила в телефон, когда он звонил, я тихо плакала, просила его не лезть ко мне. Он же грозил самоубийством. Я убеждала его в том, что он замечательный человек, что еще найдет себе и моложе и, лучше меня. Он же угрюмо упорствовал: мне, кроме тебя, никто не нужен; ты и только ты одна мне подходишь, как никто; мы, как две створки раковины – прямо поэт; – есть, есть много похожих но форме и размерам, но только две совпадают по всем параметрам; ты губишь не только меня, но и себя. Он доставал меня с маниакальной настойчивостью. И я не знала, как долго будет и может продолжаться эта пытка. Веришь, я стала на себя не похожа. Очень сдала, похудела, стала серая, как замученная кляча. Однажды он приперся ко мне, вломился в квартиру, увидел меня, оглядел и ушел, не сказав ни слова. Больше я его не слышала и не видела.

27.
Два старика в соломенных шляпах неторопко ехали степью на двухколесной, запряженной мулом, колымажке.
–Зачем нам враждовать, ведь мы; и ты, и я – одной крови. Фанагорцы и скифы – родные братья! У нас есть общее имя. Гипербореи мы. Так сказал мой племяш.
–Скифы – пьяницы, пантикапейцы – бездельники.
–А разве в Фанагории нет лентяев и выпивох?
–Мой народ любит все греческое. Мы много работаем, а вино пьем разбавленным, да и то лишь по праздникам. Наши дома, хоть не из мрамора, зато чистые, а по улицам столицы не пройти от вони и грязи, ведь вы все выкидываете за ворота. Вы – жирные мухи на Мифрадатовом пироге. От безделья вы отупели.
–Ты имеешь в виду люмпенов! Это действительно сброд бездельников. Но сброд этот интернациональный.

Двое: он и она лежали на пляже. Они смотрели в небо и говорили о своем:
–Счастье – это осознание собственного чувства, и когда оно иссякнет – чувство к тебе – я без сомнения буду знать, что не проспала, не проморгала свое счастье. Однако чистого в чистом виде счастья, видимо, не бывает. Есть в моем счастье привкус, горчинка – это кончается, это кончится…

–Когда-то и я был хорошим бойцом, а теперь – только гладиатор, – говорил Катин-баба.
–Что-то я не вижу, чтоб ты гладиаторствовал, – ехидно возразил Владиго Евнушенко.
–Знаешь, в чем отличие среднестатистического фанагорца от пантикапеянина?
–В чем же? – подозрительно засопел Владиго.
–В том, что вы в юморе совсем не рубите. А какой я теперь гладиатор, это ты у Долорши спроси.
–У моей сестры? – Вскинулся Владиго. – У Долорес?
–У нее, у нее. И не смотри на меня так. Она уже лет сорок как не девочка.

Живет в Пантикапее Пенелопа.
Красоткой восхищается Европа.
Но до сих пор не замечал ни разу я,
Чтоб Пенелопой восхищалась Азия.

В Вечности нет ни Прошлого, ни Настоящего, ни Будущего. Вечность вне Времени. В Вечности – только Вечность.
Табурецкий

28.
–Я опоздал, прости?
–Пустяки. Я никогда не считаю минуты…

Спустя некоторое время:
–О, как ты поступаешь! Спасибо! Я восхищена тобой. Как точно, сильно и нежно ты по-ступаешь, ми-илый! Как я ждала этих твоих поступков, до-ро-гой! Я предвкушала их, я не сомневалась, что ты так и должен поступать: больно, сладко и некрасиво.

Спустя ещё полчаса:
–Знание – большая редкость.
–Мы стоим друг друга. Мы даны друг другу в наказание.
–Минус на минус – плюс: закон алгебры.
–Если бы законы, математики были законами жизни!
–Ты о жизни, а я о судьбе.

–И судьбу нельзя просчитать. Она, в отличие от жизни, не имеет числового измерения.
–А я иначе думаю: Судьба – это единица измерения вечности. А вечность – это и бесконечный ряд чисел. Задача людей найти нечто третье, тот ключик, который откроет секрет мироздания…
–Нечто третье, в котором будет сочетаться математика и мистика?

–Иногда мне кажется: я знаю все. Мнится мне в такие моменты, что мне известна первопричина мира.
–Ну и в чем она?
–Человечество неуничтожимо, пока не уничтожен Бог.
–Но это же невозможно – уничтожить Бога!
–Бога можно убить в собственной душе. Если это произойдет в каждом из нас, все кончится.

Ничто нас так не делает красноречивыми, как предвкушение и такими рассудительными как послоевкусие.
Табурецкий

Слегка нагая, не считая шарфика,
Нам шоколадку предлагает Африка.
Из Дакуды

Мона шла краем обрыва. А перед нею, словно рыжая коллиподобная собака, пятилась крупная ласковая луна (сон Хрысти).

29.
На плебисцит Евнушенко пришел в сине-зеленой рубахе, расшитой черными хризантемами и красными вилочками Посейдона.
–Здорово, сосед! – Приветствовал приятеля Катин-баба.
–Привет, привет? – С веселой настороженностью ответил Евнушенко.
–А где же Доларша?
–Дак она же в комиссии нашего участка.
–Ага! Значит, вы всем семейством поднялись сегодня пораньше.
–А как же! Триста лет ждали этого дня, – счастливо ответил Евнушенко.
–Что ж, сосед, поздравляю.
–Смотри, не сглазь! – Замахал руками Евнушенко. – Как не проголосуют больше половины, плакали наши надежды.
–Проголосуют, чего уж тут мелочиться.
–А ты уже?
–Я уже, – Вздохнул Катин-баба.
–Небось, против суверенитета? – Посмотрел на свои сапоги Евнушенко.
–Конечно, против. Я не хочу быть фанагорцем, потому что боспорец.
–А как же ты будешь, если отойдем? У тебя ж на нашей земле дом, сад, огород. Родину на подметках не унести.
–А я никуда не собираюсь уходить. Я тут остаюсь, хотя и против этой вашей затеи.
–Трудно тебе будет.
–А ты что ж, не поможешь старому другу?
–Я то что! Как бы другие тебя и таких, как ты, не утеснили.
–Пусть попробуют. Я пока еще не забыл кое-какие приемы копейного боя. Да и в застрехе кое-что припрятано. Или ты не помнишь, каким бравым воякой вернулся я с первой Мифрадатовой воины?
–Чего уж! Помню, – Поежился Евнушенко.
–И таких нас на этом берегу не меньше чем вас – фанагерцев-суверенитетчиков. Так что гляди, сосед, как бы чего не вышло.
– Это что пропагапнда в день плебисцита или угроза? – изумился Евнушенко.
–Думай, как хочешь.
Так устроен был этот дом, что вода пронизывает его на уровне цоколя. В шторм кажется, что плывет он в бушующем проливе, потому что стоит он у самой воды, которая и промывает его при накате, словно редкие зубы чай.
–Ну и как теперь нам от них отделяться, братуха? – Виновато спросила Долорша.
–А что такого? Отделимся да и все! – Важно посмотрел в сторону Пантикапеи Евнушенко.
–Так я ж беременная от Катина. И он схотел на мне жениться. Евнушенко растерянно уставился на сестру:
–Вот же хитрые эти боспорцы! – Всплеснул руками. – Не так, дак эдак, а все-таки придумал, как удержать Фанагорию за собой!

30.
–Я чувствую, вижу, ты потеряла так много. Я хотел бы, – Хрыстя тяжело опустился перед ней на пол, – Мне бы хотелось тебя осчастливить… Можно?
–Но как? – Опешила Ника.
–Я знаю. Почти знаю. Я сделаю все, что смогу.
–Не сможешь. Это невозможное дело. И разве можно дать человеку то, во что он давно не верит?!
–Заставить поверить.
–Силой и тут ничего не добиться.
–Заботой, любовью…
Она глянула на него как-то особенно. Глаза у нее стали другими:

–Ну, разве можно любить такую?!
–Какую?
–Не спрашивай. Или ты хочешь, чтобы я себя обозвала?
–Обзови.
–Я – падшая женщина.
–Главное, что ты женщина. В остальное не верю, не вижу остального.
– Спасибо.
–Ты сказала не то. Наверняка есть что-то, но не то, что говоришь о себе.
–Ну, как же! – Она почти рыдала, – Ты подобрал меня в подворотне. Я пришла сюда и тут с тобой … такое позволила!
–Разве я тебе не нравлюсь? – Спросил Хрыстя и почувствовал, как пошло это звучит, опереточно даже.
–Нравишься. Но зачем ты мучаешь меня?
–Я тоже мучаюсь. Мукой очистимся вместе. Я хочу, чтобы ты осталась со мной.
–Ты делаешь мне предложение? – Она улыбнулась, отерла слезы.
–А что? Разве нельзя? Разве я недостоин?
–Ты лучше всех, – теперь она заплакала в голос. – Где ж ты раньше был?
–А ты где была?
–Я училась и ждала тебя, потом работала и ждала тебя, потом детей спасала и ждала, хотя понимала, что уже поздно. Я и сюда приехала, в надежде найти тебя, хотя еще больше понимала, что поздно. Просто, хотелось найти и побыть с тобой хоть недельку, хоть денек, хоть час какой…
–Но почему такие сроки? – Голос его дрогнул.
–Причина есть. Я не хотела тебе говорить. Думала, когда ты меня подобрал, погуляем, а когда придет время, я потихоньку смоюсь.
–Это у тебя такие от пресыщения шуточки? – Снова брякнул Хрыстя и тут же выругал себя за дешевый цинизм.
–Я скоро умру, – обыденно сказала Ника, глядя на него сухими глазами. – Не бойся, я не заразная. Я радиоактивная. И помочь мне нельзя.
Я там работала врачом, потому и не уехала сразу, своих отправила, а сама осталась. И сидела там, пока оттуда не вывезли последнего ребенка. Последних деток уже нет, а я пока еще тут.
–Но ты хоть пыталась лечиться?
–Немыслимо дорого это стоит, но самое главное, – это я знаю как врач – все затраты и усилия бесполезны.
–Н и к а! – Взвыл Хрыстя, – Прости!
–Это ты меня извини! Сегодня я ухожу из твоей жизни… И ты не ходи за мной, ладно? Мне надо вернуться домой. Там у меня и дети, и муж законный. Они думают, что я в больнице. Я ведь уехала, не сказав куда, потому что и сама не знала, куда еду. Просто выбросилась из дома, словно с завязанными глазами. А им сказала, что еду лечиться по новому методу… Соскучилась по ним. Хочется и с ними побыть немного.
Вот сейчас я выйду… – она обняла Хрыстю за шею, крепко прижалась лицом к его небритой щеке – не успел побриться, ничего не успел… И потому что спозаранок этот разговор возник и потому что… Ника отошла от него. А он так и остался сидеть, зажмурившись, ибо знал, если раскроет глаза, то не сможет удержаться – кинется за нею и не отпустит.
Он слышал ее шаги, ее дыхание, скрип двери, щелчок замка. Чуть погодя – треск мотоцикла.
Потом наступила тишина. В ней звучало море, похожее на растревоженную душу. Затем раздался надсадный голос дядьки. Он стоял у своей калитка и кричал с тоской в голосе своему лучшему другу:

–Евнушенко! Ты, знаешь, кто ты?!
–Кто?! – отвечал Владиго из своего двора.
–Ты фанагорский экстремист!
–Почему? – В голосе соседа тоже была тоска и сознание ошибки, которую не исправить.
–У тебя на рубахе вышиты, хризантемы и знак Посейдона.
–Ну и что? У тебя хризантемы в палисаднике, а трезубец – на крыше сарая.
–У меня это – цветы и орудие рыболовли, а у тебя – символы фанагорского экстреизма.
–Катин-баба, ты не прав! Просто у меня на рубахе наш – орнамент.
–Когда вы предавали Боспор, на вашем знамени цвела хризантема, а с кончиков трезубца капал хризантемовый яд…
Так они препирались весь день, а к вечеру, как бывало на праздники, напились и пели скифские и фангагорсике частушки.

С Гомером и Нонном Понополитанским
Всё, как всегда. Накрытый стол, полный яств и напитков. Телевизор, включенный на видеоканале. Дакуда за письменным столом, вплотную придвинутом к обеденному, сочиняет свои интеллектушки и одновременно смотрит кино. На этот раз шло что-то довольно крутое. Златобрюхий змей оплетался с зеленоглазой гадиной. Чешуями гремя, Хтоний ползучий и серебристая анаконда шипели и сотрясались мускулистыми телами от головы до кончика хвоста.
–Поражаюсь, как это можно сделать, – не отрываясь от «Шарпа», пробормотал вместо приветствия Дакуда. – Это ж надо было как-то снять!

–Не следовало, ох не, следовало Аиду угощать супругу гранатовыми зернами, – ответил Хрыстя, выпивая бокал розового вина.
–Ты что-то сказал? – Оторвался от экрана Дакуда.
–Да так. Себе на память узелок завязал…
–Садись, досмотрим. Скоро конец.
Глядя на то, что делается на экране, Хрыстя подумал, что надо непременно где-нибудь в тексте ввернуть, что Аид, желая удержать Персефону около себя, дабы она не смогла больше остаться наверху с мамочкой Деметрой, насильно заставил молодицу скушать несколько кислых гранатовых зерен, чем пробудил в жене жажду плодовитости. И вот вам результат. Персефона, желая рожать не менее, чем повелевать вместе с мужем целым царством, безоглядно отдаласъ Зевсу молниеметателю.
–Как живете? – спросил Дакуда, когда вое кончилось на экране.
–Почему во множественном числе спрашиваешь?
–Я у тебя обо всей развратной молодежи опрашиваю.
–Во-первых, я не отношусь к молодёжи. Во-вторых, я не развратный.
–Ладно, поставим вопрос иначе, коль прибедняешься: с кем живете? И не во множественном числе я спрашиваю, а на «вы», коль не согласен быть молодёжью. Отвечай.
–О чём?
–Как мы живем, и с кем, Богом забытые боспороцы. Я ведь сижу сиднем, никуда не показываюсь. Возможно, уже и самой Пантикапеи нет, никого нет. Один ты. Ходишь ко мне – все жаль тебе бросать старого грешника одного в этом аду.
–Так и живем сообща: варвары и римляне, язычники и христиане, древние и современники… Разные – и в то же время одинаковые, словно близнецы.
–Сочиняешь ты всё. Перепутал, перемешал? А читателю расхлёбывать? Ведь вижу, чувствую, что пишешь и дальше свой кошмар. А? Молчишь… Не доверяешь мне больше?
–Я сочиняю рассказ. Вынужденно. Для разнообразия, точнее, чтобы ненадолго отвлечься от основной работы… Там у меня затор или тупик. Словом пишу, чтобы не выпасть из состояния…
–Понимаю…– Дакуда налил гостю ещё.
–Знаешь, на что, это похоже, хотя, возможно, это ни на что не будет похоже, потом, когда я кончу. Мой герой сам окликнул меня. Я знал и до того, что он – герой этот – есть, то бишь был. Я время от времени вспоминал о нем. Ведь гора имени его постоянно перед глазами. Иногда мне казалось, что я люблю его. Однажды я даже сказал себе: напишу о нем. Но тут же отбросил эту мысль, показавшуюся бредовой: как можно писать роман о фигуре, о которой так ничтожно мало известно. Правда, имя звучное, походы победосносные, известно как звали сыновей, знаем, что жесток был и сурово подавил восстание… Я не хотел фантазировать. Я хотел бы написать о нем правдивую историю, биографию его хотел бы записать… А художествоватъ на тему – нет! Я сам себя уволил из этого жанра. И, как мне думалось, навсегда.
Пока однажды он сам не окликну меня. Рассказывать, как это было, я не могу, таков у нас уговор с ним. Но вот аналогию провести я имею право. Пожалуйста, вот она.
Ходил, ходил мужик, скажем, в горсад. В шахматишки с кем-нибудь перекинуться, посидеть в аллейке, на баб поглазеть, а то и снять какую из тех, что совесть имеют, не дерут слишком за услугу. И был у этого человека – одинокого и грустного – излюбленный маршрут: мимо девушки с веслом. Была она далеко не Галатея, но ему иногда хотелось ее оживить, забрать домой… Он думал, потихоньку сходя с ума от одиночества и запустения души, что, оживи он её – останется она век ему за то благодарна, а это значит – как полагал несчастный – на нее можно будет положиться. Поглядывал он на ее железобетонные сиськи, на замазанные известкой такие же трусики и досадовал, что весло этой девушке весь вид портит.
Ходил он ходил, как вдруг однажды эта железобетонная особа и окликает его:
–Эй, товарищ! А не скажете ли вы, который час?
Мужик, конечно, был поражен, он просто-таки остолбенел на какое-то время, потому и остановился и ответил ей едва вращая одеревенелым языком.
Она поблагодарила его, что-то о погоде пролепетала. И причем на вполне городском лексиконе. А он при этом все время размышлял: так ведь железобетонная, каменная ведь!
Так слово за слово – разговорились они. Сошла она со своего пьедестала и пошла рядом с ним по его любимой аллее. Рука у нее тяжелая и прохладная, а с ног известка осыпается. Все бы ничего, если б не весло, Бросить она его никак не захотела. Но объяснила, что не имеет права вверенный ей инвентарь потерять, да и без весла ей на постаменте делать нечего. Не поймут завсегдатаи, у администрации же горсада, могут быть неприятности, если она весло, это потеряет. Ему её такая ответственность характера очень импонировала. И, хотя домой она к нему не пошла, что тоже объяснила опасением, как бы ее не уволили за долгую отлучку с этого постамента. Так они и стали встречать в парке – попозже, когда в горсаду практически никого не было. Девушка очень быстро привыкла и даже привязалась к нашему герою. Но постамента бросить всё же не могла, потому что и к нему привыкла, что без стояния на нем не мыслила своего существования.
Мужик уходит, она влазит на постамент и ждет нового свидания там и в дождь, и в снег. А поскольку баба она все-таки железобетонная, то от частого ее сошествия и восшествия, постамент этот однажды, и дал трещину… Что тут началось… Она переживает. Он боится. Что с повреждённого апостамента она может как-нибудь сверзиться и, чего доброго, разрушиться. Стал он обращаться сначала к госрсадовскому начальству, потом в мерию… ему там и там обещали принять меры, но время шло, трещина на постаменте ширилась, опасность катастрофы возрастала. И тогда он объявил. Если не отремонтируют постамент, он заберёт девушку домой. Поначалу в инстанциях думали, что человек этот автор, то есть скульптор, в свой время создавший эту фигуру. Когда же выяснилось, что он никакого отношения к искусству не имеет, его заподозрили в безумии. Его увезли в психушку после того, как он объявил в знак протеста голодовку, приковал себя наручниками к веслу…
Хрыстя смолк.
Дакуда всхлипнул и попросил рассказывать дальше.
–Дальше я писать не стал.
–Почему?
–Но это уже нам никак неинтересно, поскольку аналогия, как я надеюсь, ясна.
–Ну, и какая же она? Мне, например, агналогия эта не видна. Я тупой!– внезапно, как то бывает с Дакудой, освирепел тот.
–Добавлю для непонятливых. Ходил я, фигурально, конечно, выражаясь, вокруг той горы, пока не понял, что именная она отнюдь не такая, как другие: к Магомету она не пойдет… Сел у подножъя и стал вспоминать, что же я знаю про царя, имя которого эта гора носит.. А тут, как раз… все и случилось.
–Ты неисправимый, непоследовательный губитель идей и сюжетов. Никогда, слышишь, ты никогда ничего путного не создашь.
–Почему?
–Потому что ты бросаешь все свои вещи на самом интересном, в самом перспективном месте…– почти кричал Дакуда.– И знаешь, почему бросаешь? Потому что не соображаешь, что делать с ними дальше. Разрабатывать не умеешь. Жилу золотую находишь, а выработать её тямы у тебя нет. Всё надеешься на самородок. Рассчитываешь, найти кусок золота, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. Что ж, ищи, авось повезёт дураку.
Ссорились они в этот раз на удивление недолго. Как-то безболезненно, можно сказать, миролюбиво. Всё -таки Хрыстя произвёл своим наброском или замыслом впечатление на взыскательного метра, что и смягчило нападки Дакуды. Это в свою очередь понял автор. Постепенно – благодаря ещё и нескольким бокалам изабеллы – разговор вернулся к своему началу.

–Говорят,– он покончил собой! – Осторожно выглянув из-за очков, бросил пробный ком Дакуда.
–Мало чего теперь наговорят, – пробурчал Хрыстя.
–А то тебя не интересует, скажешь! – Пыхнул дымом Дакуда.
–Небось, все уже вынюхал, вызнал…
–Ничего я не вынюхивал, – отмахиваясь от дама, – воскликнул Хрыстя, – Чего мне вызнавать, если сам все видел.
–Ты?! Сам видел?! – Дакуда подавился дымом, сорвал очки, бросил сигарету, стал вытирать глаза, закашлялся…
–Да! Занесла меня нелегкая на эту гору…
–Расскажи, расскажи, расскажи… – Дакуда готов был на колени пасть.
–Зачем рассказывать. Бери, читай мой отчет, – мрачно усмехнулся Хрыстя и, роняя страницы, протянул залапанную рукопись Дакуде.
Тот ухватился за неё. Положив на стол, наклонился, стал подбирать упавшие листы, ворча:
–В какой котельной ты, это пишешь?
«… Руками в рубцах и шрамах Мифрадат направил фракийский меч в полную горечи и разочарований грудь…»

31.
Дочитав главу, Докуда посмотрел на Хрыстю внимательно. Закурил и сказал:
–Красивого много. Повыкидывай эти «полные горечи и разочарований» словеса и фразы.
Помолчал и начал совсем о другом:
–Нас бы никто не победил. Мы, всегда были не столько сильны, сколь непобедимы. Случилось же самое традиционнее для нас, мы себя сами погубили. А все потому, что миром правят грешники вроде меня и тебя…
Было бы идеально, если бы государством управляли праведники. Но это невозможно. И не потому только, что этого не допускают грешники. Их, мол, очень много, а праведников так мало, что на всех не хватает. Это правильно только отчасти. Нами управляют не просто грешники, а преступники. И так происходит, потому что, мы сами того желаем. Если бы управляли праведники, нам бы пришлось жить по законам справедливости и добра. Мы же не хотим так жить, потому что жить под началом негодяев легче. Так нам кажется. И только, когда, нам перестанет это казаться, когда мы поймем, что по правде жить все-таки легче, воцарятся праведники.
Мы с тобой, прежде всего, обличители, а потом уже грешники, как все остальные.
–Не надо! Меня не надо привлекать в этот стан. Я не обличитель. И никогда им не стану. Я терпеть не могу их. И ты не такой. Мы – художники. Хватит с нас этого!
– Ох уж эти обличители! Затаились среди нас, живут как все обычные люди, а сами тайно за каждым из нас следят и записывают все наши промахи, ошибки, прегрешения, чтобы однажды предъявит их нам с пафосом негодования. Так лукавые мытари воздуха обличают душу усопшего, желая забрать ее у ангелов, возносящих её к Богу, пытаются перехватить её, чтобы растерзать ее и упиться ее тонкой материей, подобно упырям Христианской кровью.
–Что-то мы разумничались, а?
–Пожалуй. Но это в последнее время так редко с нами происходит.
–Что еще? Вижу, что-то еще хочешь приказать.
–Знаешь, чего нет в этой рукописи?
–В этом куске много чего нет. Но есть другие главы.
–Ты должен сказать уже здесь, почему Ёвпатор потерпел фиаско.
–Зачем? Ведь и так все ясно.

–Тебе ясно. А вот потомкам вряд ли будет понятно.
–Хрыстя вдруг подумал, что Дакуда, прежде всего, сам хочет услышать эту причину. Он сам жаждет откровения. Выходит, он верит, поверил в будущее этой рукописи. Он видит в ней книгу.
Быть может, Мифрадат для того и созидал свою империю, чтобы, соблазненный ее роскошью, Рим бросился воевать. Возможно, для того и возникло в Ойкумене Понтийское государство, чтобы кинувшаяся воевать с ним Римская империя, в конце концов, присытившись, распалась сама. Может быть, для того они и являлись в мир – великие завоевателя, – чтобы этот мир, вкусив их силу, осознал – постепенно, мучительно долго – благо свободы. Свободы каждого народа от каждого и всех со всеми, когда границы между странами остаются только на картах прошлого, но более не разделяют ни территории, ни наречия, когда, в конце концов, суверенность будет пониматься и признаваться лишь в пределах каждой отдельно взятой личности. Если Вселенная целесообразна, значит лишь этим и только этой замечательной целью и можно оправдаться человечеству за все кровопролития исторического прошлого.
–Метафизика какая-то. Неужели ты думаешь, что это убеждает?
–Я ничего не думаю. Я просто сочиняю.
Дакуда вынул из-под стола бутылку хереса, разлил по бокалам.
–Я против метафизики, – сказал и жадно выпил свое вино.
–Ну а как ты смотришь на металирику? – повеселел от выпитого Хрыстя..
–А это что еще за новости? – Дакуда между тем наливал по новой.
–А вот послушай, – И Хрыстя начал:

Вот явилась весна,
Улыбаются бабы…
В африканской саване
Цветут баобабы.
Соловей разгоняет
Ночную тоску.
Лирик всякое дыко
Вплетает в строку.

–И все-таки ты без царя в голове…
–Мой царь со мной. Мы порой видим и слышим друг друга, ибо нас разделяет тонкая преграда. Время – так называется эта преграда. Я здесь, а царь там, по ту сторону этой стены. Но рядом.

АНТИСКИФ

С Плутархом
Подчинив себе многие города и крепости Понта, Лукулл вспомнил о Мифрадате и послал за ним Аппия.
Высокомерный Тигран считал себя царем царей, потому что держал государей и сартапов на положении слуг. Четверо из таких постоянно находились при нем в качестве провожатых или телохранителей. Когда он ехал на коне, они бежали рядом в коротеньких хитонах, а когда сидел или занимался делами, стояли по бокам в рабско зависимых позах. Достичь такого положения он смог благодаря славе своего тестя Мифрадата, в тени которого ему с легкостью удавалось многое. Напуганные одним только именем царя Понта, народы Азии часто сдавались на милость Тиграна без боя. Таким образом, армянскому царю удалось запугать, а потом сломить самих парфян. Своей волей он переселял греков Каппадокии и Киликии в Месопотамию, поскольку они были по большей части своей и грамотными и мастеровитыми.
Когда перед Тиграном появился Аппий с письмом от Лукулла, Тигран с трудом сдерживал свой гнев. Едва ли не впервые ему пришлось услышать голос свободного человека – впервые за те двадцать пять лет, что он царствовал, или, точнее сказать, глумился над народами.
Ответил Тигран послу Рима так: Мифрадата не выдам, а если Лукулл придет с мечом, от меча и погибнет!
Тигран остался зол на Лукулла за то, что тот не назвал его в письме царем царей.
До сего момента этот царь царей так ни разу и не соизволил увидеться с родичем, которого держал вдали, от двора в болотистых, нездоровых местах. Но как только Алпий отбыл, Тигран понял, что ввязался в пренеприятнейшую историю. Он тут же пригласил Мифрадата к себе, обвинив приближённых тестя в том, возникло недоразумение в отношенниях. И в первую очередь Метродора из Скепсия, который при Мифрадате почитался «отцом царя». Этот влиятельный в Понтийском дворе вельможа, якобы не советовал Тиграну связываться с сокрушённым Искандером.
Тигран рассудил: уж если суждено воевать с Лукуллом, то лучше сделать так, чтобы на острие атаки был, как всегда, воинственный тесть. Повинившись перед родичем, царь армян пообещал ему помогать. Так они поладили и решили идти в Ликанию и в Киликию.
Между тем Лукулл времени не терял – осадил и взял Синопу.
Туда к нему и направил послов с дарами сын Мифрадата Макар – один только венец был стоимостью тысячу золотых талантов, – и просьбой считать его, Макара, царя Боспора, другом Рима.
Не было бы счастья, так несчастье помогло. Предательство сына спасло отца. Получив эти заверения из Пантикапеи, Лукулл счел, что прежняя война окончена, и, оставив, Сорнатия с шеститысячным воинством стеречь Понтийскую область, сам с 12 тысячами пехоты и меньше чем тремя тысячами конницы отправился вести следующую войну.
Узнав обо всем этом, Мифрадат, прежде чем броситься на выручку Тиграну, на которого нацелился теперь Лукулл, решил пойти в Боспор, чтобы примерно наказать Макара-отступника.
С Лакуной
Аксейнос довершил то, чего не сделал до конца Лукулл. Разыгралась буря. Разметала остатки флота. Корабль, на котором был Мифрадат, дал течь. Пришлось перебираться на пиратскую фулуку. Два дня без пищи и ночь без воды. Царь, страдая от жажды, спал урывками. И все-таки Гипнос удружил: наслал сон, в котором измученный Мифрадат еще раз пережил свои морские скитания.

На большом военном судне под парусом, с попутным ветром подплывал Евпатор Мифрадат к Боспору…
Но, как это бывает во сне, в следующее мгновенье умолк радостно певший в парусине ветер. Опустела палуба: даже рабы, только что прикованные к веслам, исчезли.
Вот уже нет роскошной, надежной триремы.
Только что радовавшийся верному спасению царь, всеми покинутый, очутился на обломке мачты в волнах Эвкоинского понта.

Сошел Мифрадат на берега босой, голодный и яростный. Когд он в таком виде появился в Палаццо, Макар, которому слишком поздно доложили о возвращении отца, и он по этому случаю заметался по дворцу, испуганно соображая, как ему встречать царя. В конце концов, в безумном отчаянии решил встречать, как подобает властелину, влез на трон, с которого тут же сполз и повалился вошедшему в ноги.
Говорить тот ему не дал, пока сам не высказал, все, что накипело.
–Макар! Порождение Ехидны! Я вернулся! – Взревел, войдя во дворец, Мифрадат, – Ты думал, что я далеко, что Малая Азия стала для меня столь великой, что и жизни моей не хватит, вернуться для расправы с тобой? Ага! Ты начитался историй о Киммерах? Так знай! Тех, на кого ты рассчитывал, я разогнал бичами. Рабы не защитники, ибо они никого не любят. А дорога к собственному престолу – всегда дорога под гору. Я, как Линкей, вижу тебя насквозь и сквозь землю, на которой ты, стоишь, Макар! Ах ты подлый Хризерос! Проверьте пояс этого разбойника! – издевательски крикнул и расхохотался царь и продолжил: – Лупанар! Вот достойный для тебя дом. Там надо было тебе искать пристанище, а не в царском дворце! Ты даже не придумал, что я мертв. У тебя нет воображения, Макар! Власть дается, чтобы испытать наши сердца. Как смел ты, Макар, отречься от меня и объявить себя царем?
Несмотря на дрожащие ноги, Кавалерист, как его за глаза называли (сначала, пока был ребенком, потом, когда вырос, во всей Пантикапее и далее), стал в позу оскорбленного достоинства. Дынеобразная, почти голая голова горделиво откинута. Евпатор видел, каких усилий стоила сыну сия диспозиция. И горько размышлял: «Это же надо, какое ничтожное дитя родилось у великого человека!»
–Я не объявлял себя царем. Я консул, избранный сенатом!
–Сенатом? Консул? – Евпатор захохотал и закашлялся. Царь простыл – ночами в Понте, который он только что пересек, – были туманы. Потирая широкую слегка саднящую грудь, хрипато спросил, – Неужели ты завоевал Рим, Макар?! Меня давненько тут не было. Быть может, я не в курсе событий?! Отвечай! Ты покорил его? Рим?!
–Никак нет, мой господин!
–Тогда от кого ты научился ссылаться на сенат? Где он – твой сенат? Я хочу видеть смельчаков, посмевших низвергнуть Мифрадата в пользу его отпрыска Макара! Я хочу говорить об этим с сенатом!
Со стоном Макар пал на колени.
–Прости, о, повелитель! Нет никакого сената. Я поступил так перед лицом грозной опасности. Рим боится тебя и ненавидит. До Пантикапеи дошли слухи, что Помпей хочет идти на Боспор. Тебя здесь нет, как нам защититься? Вот я и придумал объявить от тебя независимость, а себя провозгласить монархом.
–Монархом? Или консулом?
–Какая разница, если все это было сделано нарочно, то есть, пока тебя тут нет. И только для того, чтобы Помпей отложил свой поход сюда. Зачем ему идти на край света, если в Боспоре другой царь, который Риму ничем не грозит?!
–Допустим, что это и есть та самая причина. Быть может, твои меры были умны и не напрасны, тогда зачем ты поселился в моих покоях и занял вот это кресло?
–Клянусь, это была ошибка. Сначала я не собирался даже входить в тронный зал. Но когда появились посланцы из Рима, я из конспиративных побуждений принял их здесь, как положено властелину Боспора. – Макар пластался у ног Евпатора, – А потом… Это как-то мимо моей воли… Само случилось, что я остался здесь… Это как затмение рассудка. Я заигрался, как ребенок. Помнишь, в детстве ты сам сажал меня на свой трон. А потом и Варнака? От ног царя пахло смертным потом. Так воняет мыло загнанных до смерти коней.
–Как твой отец, я прощаю тебя. Как царь Боспора приговариваю к смерти. Иди и умри!
Макар поднялся. Резко запахло. Старый солдат Евпатор знал и этот малосольный запах. Так пахнут умирающие на поде брани, на эшафоте. Только там этот дух перешибается ароматом крови. Макар пошел, неловко переставляя кривые ноги. Пожалуй, он и не почувствовал, что с ним случилось. Мертвецы не знают, что происходит с ними в момент смерти. Мифрадат ударил в ладоши. Прибежал раб и вытер пол в том самом месте, где только что валялся несчастный Макар.

1.
Из полуночной Скифии, гонимые ранним снегом, тянулись, влеклись клинья журавлей, гусей и уток.
«Клин клином вышибают. Свет клином не сошелся…» – думал несвязно Евпатор. И тоска удавкой сжималась вокруг его жилистой шеи.
На этот раз захлестнула она его вместе с левой рукой. Евпатор напряг мускулы воина, и ременная петля растянулась, а затем со звоном лопнула. Царь усмехнулся в жидкую, словно траченную сединой бороду.
«Осень. Персефона возвращается к Аиду. А ведь она его не любит. Она втюрилась, как девчонка, в этого гусляра. Этого купчика из скифов – кудрявого и голосистого, аки агнец божий». Евпатор вздрогнул, вздохнул. Осень.

Там, где дни облачны и кратки, родится поколение, которому умирать не больно.
Франческо Петрарка

Сколько их было, которые подносили при виде меня свою правую руку к губам и целовали пальцы. Они обожали меня. Я был как тот Ламах, непобедим.
Мифрадат

Его назвали Антискифом после подавления восстания Савмака.
Виктор Хрыстя

От автора:
Греки придумали колесование. Казнимого с раздвинутыми ногами и раскинутыми руками привязывали к колесу.
Так, одно из первых величайших открытий было использовано против человека в качестве орудия пытки?
Римская цивилизация пошла в своём цинизме ещё дальше: орудием казни сделала крест.

Символ креста, обряд причащения, праздник Рождества христианство позаимствовало у мифраизма.

С Плутархом
Стояла зима. Не совсем подходящее время для больших переходов.
Однако Лукулл упорно продвигался к Евфрату. В Месопотагмии бушевали дожди. Река разлилась. Но римляне, преодолев на плотах Евфрат, а затем и Тигр, вошли в Армению. Тигран послал к Мифрадату гонца с просьбой о помощи. Мифрадат ответил согласием и советом не ввязываться в войну как можно дольше, дождаться подкрепления. А чтобы потянуть время с наибольшим, эффектом, предлагал воспользоваться тактикой Лукулла – конницей отрезать римлян от их обозов с продовольствием. Самонадеянный Тигран вдруг заподозрил тестя в зависти к его персоне, очертя голову бросился померяться силами с хваленым захватчиком.
Лучников у него было вместе с пращниками 20 тысяч, всадников 50, из которых 17 тысяч броненосных. А тяжелой пехоты всего полтораста тысяч.
Погибло тогда свыше 100 тысяч пехотинцев и вся тигранова конница. Римляне же потеряли убитыми всего лишь 100 человек, ранено было только пятеро.
В сочинениях того времени об этой битве говорилось, что солнце еще не видало подобной резни, что римляне чувствовали стыд от того, что им пришлось поднять оружие против такого сброда, как воинство Тиграна. Мифрадат нашел Тиграна в толпе беженцев уже вдали от места побоища. Не поминая обид, старый вояка, как мог, ободрил неразумного зятя.
Пленным подрезали сухожилия, чтобы те не могли далеко убежать.

2.
Римляне почивали на лаврах. Разбогатели все: от самого Лукулла до последнего обозного – каждый чувствовал себя Крезом Это стало возможным, потому что и в следующей – сокрушительный для Тиграна битве – снова было взято множество трофеев. Оставалось совсем немного для того, чтобы Лукуллу взять самого Мифрадата. И какие у того планы, на ближайшее, и какие силы и средства для продолжения войны он имеет, и что чувствует он себя в последнее время не совсем здоровым, – всё зная, Лукулл обратился к войскам с призывом еще раз пойти и ударить по главному врагу Рима, чтобы на том и кончить восточную кампанию. Но войска ответили непослушанием…
Этой заминкой Мифрадат и воспользовался. Разбил Фабия. Пошел на Сорнатия и Триария. Последний из того же треклятого честолюбия решил не дожидаться подкрепления, кинулся на Мифрадата и потерпел поражение.
Лукулл чуть ли не каждого воина уговаривал подняться для последнего, решительного сражения, заходил в каждую палатку, все было тщетно.
Между тем Мифрадат, о котором Лукулл поспешил сообщить в сенат, что разбит навсегда, соединившись с Тиграном, опустошил Каппадокию. Казалось, что к Мифрадату вернулась прежняя дерзость.
В Риме, узнав о, положении дел в подробностях, поняли, что Лукулл больше не контролирует ситуацию на восточном театре, и срочно назначили на его место Помпея. Кому впоследствии и был отдан триумф над Мифрадатом, который к моменту появления в Понте Гнея, был «обессилевший и измотанный в прежних сражениях», и который так «ни разу не осмелился показать Помпею свое войско за пределами лагерного частокола».
Цепь предательств, которая опутывала Мифрадата по рукам ногам, продлил и Тигран. Он сам явился к Помпею. Позорно сняв «со своей головы диадему, сложил ее к ногам» Гнея.
Словарь автора:
Эсседария – сражающаяся на колеснице женщина.
Энио – спутница Ареса, Бога войны.
Фалеры – металлические бляхи на конской сбруе.
Ликторы – почетная охрана.
Турма – конный отряд из 30-32 всадников.

3.
Созвучие:
Итака не атака.

Плененными в эту войну оказались многие родичи царя. В том числе и его сестра Ниса. Для нее и других, оказавшихся в руках Лукулла, это обстоятельство обернулось благом, поскольку римский полководец не причинил им никакого вреда, отправив всех в Италию, где они находились до самого Помпеева триумфа, после чего вернулись на родину.
Совсем иначе сложилась судьба гарема и других близких царю людей, оказавшихся близ Фарнакии, то есть вдали от военных, действий. Согласно обычаю при угрозе захвата в плен родственники, особенно женщины царя, должны быть умерщвлены. Приставленный отвечать за это евнух Бакхид, узнав о бегстве Мифрадата из Понта, велел всем женщинам «умертвить себя тем способом, который каждая сочтет самым легким и безболезненным». Первая жена Мифрадата милетская гречанки Монима была вне себя от ярости. Та самая, которую в свое время царь буквально осаждал золотыми талантами и которая под пересуды всей Греции, в конце концов, уступила: Мифрадат провозгласил ее царицей, надел на нее диадему и подписал брачный контракт. Все дни после свадьбы красавица-милетянка, очутившись вдали от милой родины, предавалась тоске: «только во сне видя то счастье, на которое надеялась, и под которое променяла подлинные блага эллинской жизни». Оказавшись в плену, Монима сделала из диадеиы петлю, но повеситься не смогла, ибо старая раззолочённая материя порвалась. Вторая жена Мифрадата Береника с Хиоса решила выпить яд. Но сначала дала выпить матери из своей чаши. Старухе помогло, а дочери яда не хватило. Мониме Бакхид перерезал горло, а Беренику задушил.
Одна из сестёр царя старая дева Роксана, прежде чем покончить счёты с жизнью, прокляла брата. А другая сестра Статира, прежде чем уйти в аид, «воздала хвалу брату за то, что он сам, находясь в смертельной опасности, не забыл «позаботиться» о родных – избавил их от позора и бесчестия».

Пока продолжалась эта кровавая процедура, подруга Статиры – некая Гипсикратия по юности своей и сложению очень похожая на мальчика, успела переодеться евнухом и в свите того же Бакхида отправилась к Мифрадату. Она то и стала его наложницей и долгие годы не покидала своего господина ни на минуту.

Зачем ты дал мне жизнь и вложил в мою грудь беспощадное сердце?!
Мифрадат

На Востоке Мифрадата называли: невредимый.
Виктор Хрыстя.

И еще несколько слов о Лукулле.

Отстранившись от государственных дел, тот задавал роскошные пиры, благо богатства, привезенные с Востока, позволяли. Но не только своими застольями славился отставной полководец. За годы экспедиции в Понт Лукулл собрал великолепную библиотеку, которой пользовались ученые и студенты Академии Антиоха Аскалонского.
Лукулл, о котором сам Мифрадат отзывался с гордостью, как о непреодолимом своем противнике, в конце жизни повредился умом и умер от снадобий некоего вольноотпущенника Каллисфема.

Автоское отступление:
Задача Мудрости – замыкать порочные круги. Замыкать цепи разрушительных идей наподобие электролиний.
Например. Некая Идеология числила среди пагубных для человечества явлений некое Тайное сообщество. Названная Идеология строила свою пропаганду, эксплуатируя тезис о стремлении Тайного общества к мировому господству, чем и укрепляла свои основы. И так преуспела, что сама стала претендовать на эту судьбоносную роль.
Задача Мудрости найти между той и этой противоборствующими силами нечто общее для обеих. Найденное нечто было и явилось той самой точкой пересечения порочных цепей. Произошло замыкание. В нашем примере таким предметом преткновения стала пятиконечная звезда – один из главных символов и той, и другой силы. Высвободившиеся колоссальные объемы информационной энергии поразили разум каждого, способного мыслить. Вспышка осознания сути вещей – есть факт разоблачения, который стал достоянием всех, даже самых тугих или же ленивых умов. Так были навсегда дискредитированы и та, и, другая силы.
Мудрец, сумевший замкнуть хотя бы один такой порочный круг, имеет право считать, что жизнь его прожита не зря.

Ничто так не истощает наши души, как цепи порочных идей!
Виктор Хрыстя.

С Аппианом
У Мифрадата была выгодная позиция на хорошо укреплениой горе, которую неожиданно он приказал оставить, сославшись на недостаток воды.
Гору, которую без боя оставил Мифридат, не преминул занять Помпей. По виду растительности и характеру расселин он полагал, что недостатки влаги там не должно быть. Что и подтвердилось, когда римляне вырыли колодцы.
Хорошо укрепившись на новом месте, Помпей без проволочек решил отблагодарить щедрого Мифрадата за подарочек: принялся обносить новый лагерь царя валом.
В течение четырех с половиной декад выдерживало осаду воинство Мифрадата. В ночъ на сорок шестой день царь, чтобы спасти остальных, приказал уничтожить больных и раненых, и, прихватив лучшую часть войска, бежал из осажденного лагеря вверх по Евфрату. Помпей вскоре настиг царя и, предупредив переправу его отряда через реку, напал ночью.
Помогала римлянам Селена, или – как ее называют они – Диана, богиня лунного света, охотница. Жрец храма Цереры, сопровождавший Помпея в этом походе, обратился к Селене с заклятием. И она встала за спиной Помпеевых отрядов, светя в глаза понтийцам, искажая расстояние между атакующими и обороняющимися. Вместо противника воины Мифрадата разом ударили дротиками в призраков. Длинные бесплотные тени взяли на себя первый самый дружный отпор защищающихся. Напрасно истратив запас самого неотразимого оружия пехоты, понтийцы растерялись. Римляне же без пощады разили ослепленных Селеной. Уничтожено было десять тысяч отборных бойцов: пеших и конных.
Мифрадат во главе восьмиста всадников прорвал ряды атакующих и стал уходить в Синору. Но потерявшие надежду на царя всадники постепенно рассеялись. Мифрадат остался с тремя своими верными спутниками: младшим сыном Варнаком, рабом Лакуной и наложницей Гипсикратией, которую за отвагу и воинственность, да за одежду ее мужскую царь любил называть Гипсикратом.
Крепость Синора была сокровищницей Мифрадата. Но ни стены ее, ни гарнизон, столь надежно охранявшие до сих пор царские богатства, не могли уберечь своего властелина. Взяв, что можно было везти, собрав под свою руку тех, кто пожелал разделить с царем его несчастье, Мифрадат пустился в путъ, лелея надежду на царя Армении Тиграна. Но ещё в дороге Мифрадату стало известно, что союзник, казавшийся до сих пор верным другом, объявил награду в сто талантов за голову побежденного грозного завоевателя Малой Азии. Царь снабдил всех своих спутников смертоносным зельем на тот случай, если кто-то помимо своей воли попадет в руки преследователей, поделил между всеми драгоценности и повел свой крошечный отряд в обход Армении через Колхиду к Понту Эвксинскому.
Измены, следовали одна за другой. Вот уже и Стратоника, любимая наложница Мифрадата, приказывает от имени царя сдать Новую крепость. Кстати, там среди прочих сокровищ Помпей нашел записки великого понтийца, из которых следовало, что Мифрадат самолично отравил собственного сына Ариарата.

Ибо есть много и непокорных, пустословов и обманщиков. Особенно из обрезанных.
Каковым должно заграждать уста: они развращают целые домы, уча, чему, не должно, из постылой корысти.
Послание кТиту. 1.10-11.

…поспеши придти ко мне в Никополь; ибо я положил там провести зиму.
Послание к Титу.3. 12.

Исторический парафраз
Понтийское царство было в I веке до Р.Х. могущественным не менее, чем Римская империя. Эти два агрессора, поделив меж собою Ойкумену, ревниво соперничали. Сорок пять с лишним лет длились Мифрадатовы войны, в которых Рим на своих восточных рубежах клал несчетно отборные легионы. Великолепные триумфаторы Корнелий Сулла – Непереносимый взгляд, Луций Лициний Лукулл – Двуязыкий долгое время ничего не могли поделать с понтийским Искандером – Мифрадатом Евлатором, который к моменту столкновения с Римом покорил всю Малую Азию, Боспорское государство. Понтийский царь не раз вторгался на Балканы, грозя Македонии, Греции, но главным образом Риму, пока в битве под Никополем, тем самым, что располагался неподалеку от Амассии – столицы Понта – не потерпел сокрушительное поражение от Помпея. Великий Гней, как и Мифрадат, имел немало общего с Александром Великим и в первую очередь внешне: мягкие откинутые назад волос и живые, блестящие глаза (из Плутарха). Когда Помпею давали имя этого героя, он не отвергал его…
Разбитый наголову, но не побежденный Мифрадат прибегнул к хитрости. Он пытался, отступая восточным побережьем Понта Эвксинского, заманить разгоряченного успехом Помпея в глубь своего царства. Великий Магнус чуть было не завяз в дебрях Колхиды и Армении, где ему пришлось отбиваться от войск Тиграна и партизан-горцев. Это и охладило его пыл. Помпей возвращается на корабли Сервилия, ожидавшие указаний в устье Фасиса (Риони), объяснив свою ретировку тем, что на пути легионов оказалось непроходимое множество ядовитых змей.
Оставив надежду достичь, и добить Мифрадата, Гней Помпей возвращается в Малую Азию, которую и покоряет окончательно.

Митилены — на Лесбосе – единственный город, сохранивший верность Мифрадату после его поражения, за что и был разрушен римлянами.

…Митридат ослабевал (кроме других причин, его слабости – землетрясение, сильнейшее из всех когда-либо бывших, разрушило у него многие города)…
Дион Кассий Коккериан

С Ювеналом

Юноша родом из Пеллы
кругом земным недоволен:
жалкий! Он места себе не находит
в тесной вселенной,
будто бы в скалах Гиар заключен
или на малом Серифе.
Только когда он войдет
за кирпичные стены столицы
хватит ему и гробницы.
Евпатор

Александр Македонский – юноша из Пеллы, умер в Вавилоне, не завершив своих походов.
Виктор Хрыстя

Мраморные гиперборейские грифоны – по два над каждым из шести лестничных маршей – встречали царя Евпатора.

Царь вздрогнул, вдохнув знакомый с юности аромат. Он его никогда не спутает с каким-либо иным – этот запах желтых степных тюльпанов.
Так пахнет освободившаяся от плоти чистая душа…
И прошептал:
Приветствую тебя, Пантикапея – пристанище изгнанников!
И, оборотясь к Гипсикратии, задохнулся от волнения.
Острые, а при разговоре извилистые углы рта, искривленная на клыках верхняя линия зубов придавали его лицу лукавое, слегка недоброе выражение.
–Это необыкновенное чувство. Его я испытываю всякий раз, на подлете. Летишь давно, долго в полной тьме и тишине и вдруг… Евпатор зажмурился. Его суровое, поросшее редкой бородой лицо, стало на миг беспомощным. В уголках глаз сверкнула влага то ли восторга, то ли горечи. – Этот голубой… этот теплый, этот пульсирующий, полный жизни и… любви шар. Да, да! полный живой жизни и светлой любви…
С каждым словом голос его крепчал.
Закончил, перевел дух. И громоподобно, голосом Зевеса выдохнул: «СВАХА!»
(Сваха – санкритское слово, которое произносили при жертвоприношении. Буквально означает «Благослави!» или «Во здравие!», или «Да будет благо!». Так восклицает жрец, приглашая всех богов).
Казалось, от этого крика, испуганно взмахнув крылами, взлетят с парапетов грифоны. Но то, что они не взлетели, говорило только об одном: они каменные. А то, что казалось так, свидетельствовало: крик был хоть и человеческий, но все же феноменальный, исключительной силы. И все-таки, все-таки он был рожден хоть и луженой, но все-таки живой глоткой.
Когда царь обращался к воинам, стоящим, словно тень тучи, у подножия горы, носящей имя его, самые молодые в параксизме восторга падали с ног. Их выносили к воде, подальше – туда, где не так слышен был голос Евпатора. И они приходили в себя лишь к вечеру, если это случалось с ними в полдень. Таких бойцов примечали близкие Евпатору командиры, записывали их в гвардию царя, которая слыла бессмертной. Солдаты эти шли за царем, повинуясь его луженой глотке или медным воплям горнистов, в огонь и в воду.

Нет ничего более жалкого и более великолепного, нежели человек.
Плиний

СКОРПИЙ

–Как тебе удается все это вообразить? – пытаясь подавить смущение, спросил Дакуда.
–Мне не приходится напрягаться. Достаточно оглянуться посмотреть назад и все.
–То есть?
–Я вижу и слышу все, остается лишь записать.
Христя тут же изрек:
«Жить в нужде – удел творца.
Жить в узде – удел гонца.
Видишь, я продолжаю у тебя учиться. Миниатюры сочиняются…».
– Потоиму в качестве платы за школу, причем лучшую на юге школу изящной словеснотси, наделяю тебя функцией гонца.
–Другого титула от вашего величества, видать, не додждусь.
–Не перебивай, ответствуй. Куда посылают гонца?
–За бутылочкой винца?
Воть именно… Поэтому – одна нога там, другая – тут.А два сапога, как ты знаешь – пара. Вот и выпьем мы с той, как всегда, на пару.
Хрыстя постарался.Притащил ящик любимой мэтром изабеллы, половину которого они, ссорясь по обычаю и мирясь начиная с полудня до вечера и опустошили.
АНТИСКИФ

С Аппианом
Триумфатор Помпей потребовал от сената утвердить его раздачи царям, династам и городам, завоеванным в борьбе против Мифрадата, которые он сделал для закрепления их под эгидой Рима. Но подстрекаемое Лукуллом, который помогал Помпею в разгроме Боспорского царя, но не получил ожидаемых почестей, большинство сената проголосовало против. Лукулла поддерживал Красс – победитель Спартака. Помпею ничего не оставалось, как вступить в союз с Юлием Цезарем, которого не любил и опасался.

(Помпейус Магнус участвовал в подавлении восстания Спартака. С 66 года до Р. X. командовал римскими войсками, которые воевали с Мифрадатом У1 Евпатором. Убит по приказу Цезаря I октября 48 года до Р.Х.)

Вынужденный альянс поначалу не казался Помпею столь уж рискованным. Цезарь был еще молод, сидел по уши в долгах, ибо вел жизнь не по средствам. Честолюбивый – львиную долю расходов он делал не ради удовольствия, а во имя карьеры. Щедрыми подачками простолюдью он завоевывал народ. И, надо сказать, преуспел в этом. Люди любят и хвалят щедрых, как справедливо заметил плодовитый Алпиан. Дружба с победителем Мифрадата, триумфатором с большими заслугами была для Цезаря как нельзя кстати. Тем более, что Помпей пообещал молодому соратнику содействие в получении консульства. Юлий не преминул тут же продемонстрировать свои, дипломатические способности – быстренько примирил Помпея и Красса.
Но сенат остался неколебимым. Вместо Цезаря консулом был утвержден Луций Бибул. Большой притворщик Цезарь не выказал и тени сожаления. Произносил великолепные речи о единстве и сплоченности. А сам тем временем продолжал вербовать сторонников не только в сенате, но и среди народа. Главная его хитрость удалась на славу. Сначала он внес в сенат закон в пользу бедных. Лучшие земли, особенно в окрестностях Капуи, он предложил раздать семьям, имеющим не менее трех детей. Таким образом, он сколотил дружину из двадцати тысяч многодетных отцов.
В конце концов, позиции Цезаря так упрочились, что он перестал нуждаться в поддержке сената. Народ боготворил его любимца. А тот в ответ на такую любовь, не считаясь затратами – долги его продолжали расти, как снежный ком – устраивал грандиозные зрелища и травли зверей, направо и налево раздавал баснословные подарки. Стремительный рост популулярности молодого сенатора, обладающего огромными военными силами, все больше беспокоил консулов: Помпея, Красса, Бибула. В конце концов, они дали Цезарю в управление Галлию и на пять лет представили в его распоряжение четыре легиона.
Нет слов, назначение было весьма, выгодным, но и в той же степени опасным. Главную опасность Цезарь видел не в угрозе для жизни – ведь быть прокуратором Галлии – это значит постоянно воевать. Риск пятилетнего отсутствия в Риме – вот что беспокоило Юлия. Но не долго. Он с легкостью находит выход. Чтобы удержаться на высоком, как бы сейчас сказали, рейтинге, цезарь отдает в жены Помпею дочь.
В Галлии он и в самом деле не сходил с лошади. Быстро расширял владения, слал в Рим золото. Из Рима к нему постоянно наезжали полезные для него люди. Побывали у прокуратора Галлии и Помпей с Крассом. Ездили они с одной целью – как можно на дольше задержать опасного для обоих Цезаря. Цезарь согласился остаться в провинции еще на пять лет. Он легко согласился на это, ибо совершенно верно знал, что выигрыш за ним. Он вернется в Рим на белом коне, что вскоре так и сталось.

Словарь автора:
Тектосаги – гальское племя, из которого была Гипсикратия – обитали к северо-востоку от Пиринеев.
Штаны – гальская националъная одежда – презирались римлянами.
Туника – безрукавка. Носить рукава считалось в Риме признаком крайней немужественности.
Ила – конный отряд в 60 всадников.

Океан – великолепная мантия Ойкумены
Мифрадат.

В роскошной мантии любой империи скапливается грязь и паразиты, до поры до времени незаметно отравляющие, а затем разрушающие носителя. Великие стирки, которые время от времени устраиваются, не избавляют от всей грязи, а паразитам создают еще более благоприятные условия.
От Меотиды до Геркулесовых столпов на море и побережье хозяйничали пираты. Долгое время Ойкумена не знала более страшной и вездесущей силы. Она проникала даже в сердце империи на побережье Италии, оскверняла святая святых – ее храмы, разоряла и разрушала одни и правила варварские таинства в других. Перед роскошью, которой предавались морские бароны, меркли богатства Кира и Дария, сокровищницы Сараданапала и Чандрагупты. Каждый корабль морских разбойников был напичкан драгоценностями, как сундуки Креза.

С Плутархом

Захват в плен высоких должностных лиц, контрибуции, налагаемые на беззащитные города, – все это являлось позором для могущественного Рима. Число разбойничьих кораблей превышало тысячу. Пиратам удалось покорить до четырехсот городов. Они разграбили много до того времени неприкосновенных святилищ. Сами же справляли в Олимпе непонятные празднества, среди которых особенное распространение имели таинства Мифры…
Помпей разделил всё Средиземнов море на тринадцать частей, в каждой сосредоточив определенное число хорошо вооружённых кораблей. Таким образом, патрулирующие свои сектора, римские моряки связали действия пиратов, а затем и захватил многие их суда, словно сетью. Спасшиеся корабли разбойников как… пчелы в улей бросились в Киликию. Против них выступил сам Помпей. И вскоре очистил от морской напасти воды, омывающие Ойкумену.
Остатки – самые могущественные из пиратов – засели в укреплениях Тавра. Часть пиратов Помпеи превратил в заселенцев маленьких, опустевших после походов Тиграна городов той же Киликии…
Возродить былое могущество некогда полезных союзников Мифрадата и загорелось его сыну Варнаку.
С Лакуной
–Мы будем предоставлять им убежище в наших волнах, ведь Меотийское болото полностью контролируется Боспором… Отдай мне флот! Я пойду в Киликию и воссоздам пиратство.
–В одну и ту же воду нельзя вступить дважды, – Мифрадат с любопытством вглядывался в принца. Вот ведь сколько времени знает, а, похоже, только теперь видит его, – Пираты и Боспор – это вчерашний день.
–Нам нужны, рабы и золото, а воевать мы пока не в силах.
–Ты хочешь сделать данниками морских разбойников?
–Я хочу рабов и золота.
–Разве мало в Боспоре и того, и другого?
–И то, и другое в Боспоре принадлежит тебе. А я хочу иметь все свое, поэтому отдай мне флот. Мне даже берег не нужен. Я буду жить на воде. Я создам империю понта.
–Ты напился несмешанного вина?
–Пока еще Помпей выберется из Палестины, пока еще доберется сюда из Малой Азии. Край света – это хорошо. На край света жирные ходить не любят.
«Теперь видно, что его породила амазонка», – подумал и сказал:
–Ты такой маломысленный, потому что вскормлен одногрудой.
–Я принц! Я сын царя! – вскричал Варнак. Губы его затряслись, рот искривился. Лицо это имело особенность: тонкогубый рот сжат и слегка провален, словно беззубый.
–Варнак! Ты, как Макар, забыл науку Еврипида, который, остерегал нас от честолюбия – этого самого пагубного демона.
«Какое у него лицо! Он или постарел, или очень болен. Это ведь одно и то же – болезнь и старость…»
–Ты спишь и видишь себя цезарем. Тебе хочется, чтобы они все кричали, приветствуя тебя: о, Кайсар! Но ты не дождешься этого. Ты не римлянин, ты варвар. И цезарем тебе не быть никогда.
«Он стар. Его побил Помпеи. Он в плену иллюзий относительно собственной персоны… Самый момент, когда его можно уничтожить».
–Ты никогда не сможешь стать царем, даже если сядешь на трон и наденешь золотую корону. У тебя нет опыта страданий. Прежде чем сесть на трон, я отбивал себе крестец в седле воина, носил, прежде чем увенчаться короной, тяжелый шлем…
–Дай корабли! Я сделаю то, что ты не смог свершить!
–Это звучит, мой мальчик, примерно так, как фраза о челябинском органе, который якобы лучший в Европе.
–Не понимаю. Это что? Эти слова из какого языка: челобин и орган?
–И не поймешь. Ведь ты не знаешь, что Челябинск не в Европе, а за Уралом.
Принц раздраженно кусал губы, понимая, только одно; царь издевается над ним, как всегда.
–Не надо злиться, принц. Эти слова пока неизвестны никому, даже в Риме. Я знаю их, потому что я не такой, как ты и все, сидящие в Риме и даже в Афинах.
–Я докажу, что я – потомок крови! Я Рим сожгу!
– Сжечь Рим дело не хитрое. Но, чтобы остаться в веках, необходимо еще имя. Ты, увы, даже не Нерон!
– Кто такой?
– Он придет и уйдет в пороке.
–Откуда знать тебе это?
–Я знаю многое, если не все, ибо имя мое из имени Бога.

Варнак наедине с Владиго.
–Мне нужен Савмак! – Варнака на этих словах затрясло.
–Но зачем, принц? – изумился Владиго.
–Скиф заберет у Мифрадата скифов, – стучал зубами, словно от холода, Варнак. – Ты уведешь своих аланов. За мной пойдут пантекопяне, фанагорцы. А готты, киммерийцы и прочие кочевники – это сброд. Он с ними не сможет никуда пойти. И тогда…
–Но почему ты уверен, что Савмак захочет?
–Царь обманул скифа. Наобещал за то дело много чего, не самого главного не дал…
Владиго было рот уже раскрыл, чтобы спросить, чего же не додал Мифрадат Савмаку, но вдруг понял, что пока далеко не обо всем спрашивать имеет право.
–Понятно, – только и пробормотал.
–Найди мне Савмака. Он где-то на Борисфене.
–Я пошлю: за ним!
–Сам! – завопил Варнак. – Сам иди туда, сам говори с ним. Никто, кроме нас, не может быть посвящен в это дело. Сам приведи его сюда. Всё, всё – сам! Без меня. Я ничего не знаю. Понял?! Я в стороне… Иначе ничего у нас не выгорит!

К истории не следует относиться слишком серьезно. История – то, что нам хочется видеть. Поэтому не надо искать в книгах о прошлом прошлого. Сегодняшнее ищи, быть может, найдешь.

1.
–Знаки различия! Ты их носишь на погонах, а я на сердечной мышце. Так что мы с тобой в одном звании, только в разных родах войск.

–Ему без разницы – Брамс или Брадис. Поскольку он, никогда не знал и не узнает – кто из этих двоих математик, а кто музыкант.

–По сути, я пишу все время одно и то же: собственный портрет. Я – автопортретист.

–На моих похоронах трубачей не будет.

–У него всякий день сатурналии.

–Для меня поступить по правде легче, нежели сказать правду!

–Это легче сделать, чем выразить.

2.
–Что, мой Гипсикратий? – Евпатор устало и отрешенно смотрел на неслышно появившуюся нестареющую свою подругу.
–Позволь мне, повелитель, отправиться в Рим, – низким спокойным голосом ответила наложница.
–А это еще зачем? – спросил Мифрадат, хоть мог бы и не спрашивать, поскольку знал, что ответит наложница, ибо и сам подумал над тем, кого бы ему послать в Рим. О Гипсикратии думал, но мельком. Как ни доблестна преданная ему эта женщина, она не воин. Да и немыслил себе капризный старик остаться без любимой и преданной подруги. Любимой с некоторых пор уже не столько как женщины, а как няньки, хранительницы его прихотей и претензий. И вот сей момент, когда прозвучала эта её просьба, подумал, а действительно, ведь лучше неё с этим делом, пожалуй, никто из его сегодняшних приближённых не справится. Мифрадат продолжал: – Разве не мало тебе дел в моем гареме?
–Там я уже управилась… – миниатюрная в персидском мужском наряде Гипсикратия выглядела послушным отроком. Разве что мелкие, незаметные издали паутинки морщин у глаз, – говорили о ее настоящем возрасте и поле.
–Мне там больше нечего делать. И об этом Евпатор знал. Пятерых из гарема верная наложница самолично удавила. Около двух десятков изменивших ушедшему в поход царю рабынь отдала воинам, сопровождавшим Мифрадата на его тяжком пути домой. Остальных, кого послала на кухню, кого в – пральню, да на уборочные работы во дворце…
–А что там осталось царю? – Улыбнулся фатальный старик.
–Самые молодые из былого состава стали старшими. Из тех, конечно, кто достойно ждал своего господина. Я набрала новеньких. Они счастливы. Ждут не дождутся своего сладкого повелителя. Одна же из них просто нимфа, мой господин. Если желаешь, приведу тотчас. Но не прежде, чем ты позволишь мне отправиться к Помпею.
–Веди свою нимфу.
Гипсикратия кивнула сопровождавшему её евнуху, и тот опрометью бросился исполнять приказ.
–Я отправлюсь в Рим сегодня же, – сказала Гипсикратия.
–Ты дашь мне знать, когда, я должен буду разрушить Рим.
–Позволь сказать еще, – тихо спросила наложница.
–Да, моя эсседария!
–Ты ведь знаешь, что не ты его разрушишь.
–Ну и что же?! Рим стоит мечты и смерти.
–Быть может, это тебе не удается потому, что ты веришь богам Олимпа?
–Может быть, – ответил царь, не желая хотя бы в малом огорчить преданную женщину.
–Раньше ты был непобедим, потому что олимпийцы тогда надеялись, что ты уверуешь в них, и помогали тебе. А когда увидели тщету своих надежд, оставили тебя на произвол судьбы.
Почему ты не хочешь уверовать в этих богов? Почему ты разу не пожертвовал им из своего достояния?
–Потому что я знаю иного Бога!
–Кто же он? Где? И почему он не поможет тебе?
–Потому что он говорит: «Не убивай!» Я же по уши в крови всю свою жизнь. Он скоро придет, но мы этого не увидим. Когда мы вернемся сюда снова, все это уже случится.
–Что случится?
–На кресте он искупит грехи таких, как я. Но таланты потеряют блеск, а души и бриллианты утратят светоносность.
–Значит, он напрасно взошел на крест?
–Так можно подумать, но на самом деле это не так.
–Но как?
–Грехи остаются в людях до тех пор, пока люди сами их не искупят.
–Значит, будет и эта? – Умерший на кресте не умрет. Он вернётся, чтобы еще раз помочь людям. И тогда мы все увидим и узнаем о себе.
–Так зачем, скажи мне, тогда все это? Твоя жизнь, полная крови и смертей? Почему ты, зная все это, так жил?
–Для того, чтобы Он? в конце концов? услышал стоны людские и пришел к нам – пожалеть, наказать, спасти!

Азиаты думали, что мои лучники стреляют ядовитыми змеями, а мои всадники оседлали драконов.
Мифрадат

3.
–Какой подарок старому солдату! – Евпатор жестом отстранил всех, кто стоял около развернутой золотистой куколки. Все мигом исчезли. Словно тычинка лилии, слегка прикрытая белым листом-покрывалом девочка стояла перед царем нагая, испуганная – Не бойся! Подойди, – прошептал он. Пленница переступила финиковыми пыльными стопами.
–Я сам умою тебя, – севшим голосом бормотал Евпатор, жадно разглядывая почти детскую плоть своего сокровища.
Под этим взглядом она ежилась, трепетала, вдруг зажмурилась и покачнулась.
Царь подхватил ее на руки. И когда она то ли успокоилась, то ли потеряла сознание, спросил:
–Как тебя зовут, птичка?
–Амигдала, – слабым голосом откликнулась девочка.
–А лет сколько тебе?
–Пятнадцать, – прошептала.
Царь опустил ее на ковер. Ноги ее подкосились, она почти упала, однако собралась, присела на лодыжки. На выпуклом бледном челе ее янтарным бисером сверкнул пот.
Евпатор ударил в ладоши.
Явился фиолетовый, словно финик, раб.
–Буду купать ее.
Девочка вздрогнула и умоляюще сложила руки.
–Не бойся. Тебе будет хорошо, – ответил на этот жест царь.
Принесли золотой таз теплой воды с лепестками роз.
–Ступай в воду, сказал Евпатор.
Девочка вошла. Владыка опустился на колени и принялся мыть ей ноги.
Тем временем финиковый раб принес лохань, тоже золотую и тоже с водой. Вывалил в неё охапку лепестков – красно-розовых, белых, жёлтых…
Царь распрямился. Поднял девочку под мышки и перенес лохань. Он мыл ее, боясь ненароком испугать обезумевшую от ужаса плоть. Старый кровожадный вояка, он, как никто иной, знал, что такое человеческая плоть, ибо разил ее насмерть не раз, спознался с нею не только в ратном деле, но и, любовной работе. Он знал женщин всех рас и оттенков кожи, всех возрастов. Были среда них жадные и неумные, страстные и неуемные, нежные и холодные, юные, как эта, и седовласые гетеры, мудрые, как жрицы. Он знал, плоть податлива и ароматна, хрупкая и ранима… Он знал на ней места, куда надо поцеловать, чтоб человек исторг вопль сладострастия, куда следует ударить, чтобы последовал смертельный стон. Он умел и любить, и насладиться любовью, он знал, как и убивать и наслаждаться смертью… Он знал и женщин, и мужчин… потому что так полагалось царю. Он касался ключиц и мочек маленькой пленницы, как это может делать царь или влюбленный юноша. Он мыл ей легкие волосы до самых корней, густо проросших из розовой кожи темени. Он смотрел, как пенится, стекает струя по узкому желобку спины и по груди, разделяя надвое то, что всегда хочется целовать одновременно, когда мужчине становится жалко, что у него всего лишь один рот. Он упивался взглядом, касался, но только взглядом двух плодов с птичьими клювами, этими двумя не расцветшими бутонами. Он робко опускал глаза, изнывая от желания припасть к розе, робко приоткрывшей свой зев, навстречу текущей, снимающей жар воде. Он вдыхал аромат этого полуоткрывшегося бутона, покоящегося на двух финиковых стеблях.
Уши у нее оказались не проколотыми.
Евпатор потребовал иглы. Сам разогрел их над свечой, окунул в лавандовое масло, сам тут же проколол ей мочки. Рубиновые капли проступили на ранках, они рдели и кровожадному взгляду казались самым подходящим для пленницы украшением.
Девочка почти не дышала. Она так и не подала голоса ни во время купания, ни во время операции, хотя ей было одинаково больно и тогда, и потом. Царь отер ей ранки тем же ароматным маслом и сделал еще раз больно, когда вдел в сочившиеся розовой лимфюй мочки легкие сережки – желтые с белыми камнями.
–Я сделал тебе больно, Амигдала? – Устало спросил Евпатор. – Прости. Больше без твоего на то согласия я не причиню тебе беспокойства.
–Спасибо! – Прошептала девочка. Она дрожала под его дыханием, как горные цветы под взглядом солнца.
Евпатор смотрел на девочку. И – впервые за долгую, полную превратностей жизнь воина – трепетал. Так трепущет юноша перед первой своей женщиной. Грозный Мифрадат вдруг осознал впервые за долгую, полную побед и поражений жизнь, что женщина – это чудо. Впервые за долгую, полную сластолюбия жизнь уразумел, что никогда не знал этого чуда несмотря на то, что познал стольких: черных и желтых, белых и златокожих – зрелых, пахнущих сухим сеном и совсем молодых, источаюших аромат материнского млека, от которого еще не выветрилось их дыхание. Он брал их в шатрах с пылу и во хмелю побед, на царском ложе в истоме ленности, спасаясь от одиночества. На голой земле с седлом, воняющим смертельной усталостью, в изголовье – залитый слезами и кровью поражения, преследуемый и осмеянный врагами. Он отдавал наложницам и полонянкам ярость побежденного зверя, и тоску вершителя судеб, часто не получая взамен и малой толики того, на что рассчитывал – нежности. Он хотел нежности, как всякий солдат и не подозревал о чуде, которым чревата – он теперь знал, ибо вспомнил многое – каждая женщина. Просто это чудо нельзя взять силой, завоевать мечом или золотом купить…
Почему же тайна сия открылась так поздно?
Не потому ли, что не должна была помешать ему исполнить, его предназначение?!
Нежное мальчишеское тело юной фанагорийки излучало тепло и свет. Измученному потерями и разочарованиями кровопролитному царю доставляло наслаждение смотреть на девушку, касаться ее словно бы ненароком. Живительное присутствие этой сияющей чистоты обрело для жестокого старика высочайший смысл. Подобная близость питала опустошенный дух Евпатора энергией жизни, гасила время от времени вздымающуюся в сердце ярость.
Старый вулкан не хотел умирать. Он и не мог умереть. Его удел лишь сон, полный кошмарных видений. Евпатор это знал, потому не отпускал от себя Амигдалу и на час.
И она привыкла к нему. Теперь она его не боялась. Она даже полюбила его, как могла бы любить одинокого старика, приехавшая на каникулы внучка.
Цветами Исиды осыпал Мифрадат свою маленькую забаву.
Розы – цветы богини луны.

6.
Амигдала вязала широкий голубой пряжи фанагорийский шарф. Из-под приспущенных век Евпатор наблюдал, как ловко управлялись ее тонкие пальчики со спицами, и думал. Ну что еще нужно этим фанагорницам?! Живут под боком могущественной Панткапеи припеваючи. Столица Босдора делится с ними богатыми таможенными поборами. Купцы со всего мира. готовы отдать любую пошлину, абы пройти Киммерийскую переправу – в Меотиду попасть. Там Скифия, где злата лопатой греби, где злаки обильны и полны силы жизни; меха и рыба, мед и пенька обходятся покупателям баснословно дешево. Скифы щедры и бесхитростны. Это не египтяне или палестинцы – мошенники и скупцы… Мореходам из Фанагории весь Поит Эвксинский открыт и безопасен. Их, как и пантекапеян пираты не трогают, ибо следуют уговору – не грабить своих.
Амигдала почувствовала его взгляд, припорхнула к повелителю своему. Стала шарф примерять к его могучей шее. Щебетать, спрашивать, как, мол, господину ее рукоделие нравится. Евпатор обнял ее, усадил на колени и стал гладить тяжелой рукой осторожно, как ребенка. Конечно, фанагорийцы не варвары, – думал он, наслаждаясь теплом и ароматом Амигдалы. Они полуэллины — полускифы. Хотят жить, как греки, учиться в Афинах, строить себе палаты, как в Пантикапее или в Херсоне… Они хотят быть греками, а значит независимыми. Как греки от Рима, так и фанагорийцы от Мифрадата. Ну, ничего! Рухнет Рим, поуспокоятся и греки, и полугреки. А пока лучше ни с теми, ни с другими не заводиться. Незачем перед походом обострять отношения. Незачем оставлять за спиной недовольных…
Так Евпатор пришел к решению позволить фанагорницам строить дома как в Афинах, Херсоне, Пантикапее: из мрамора, диорита и белого известняка.

Дворец утопал в цветущей персидской сирени, черемухе, акации, лохе… Аромат стоял такой, что птицы пели дни напролет. А когда, осипшие, засыпали, начинали соловьи. Напившись этого хмеля, они не умолкали до зари.
Мифрадату не спалось. Но в отличие от прошлых лет он теперь не раздражался этой вакханалией. Не насылал на ночных безумцев стражников с рогатками. Бывало, меткие стрелки набивали за ночь столько соловьев, что хватало на жаркое царю к завтраку.
На этот раз Мифрадат вслушивался в пернатые оргии и днем, и ночью. Молчал, погрузившись в забытье, похожее на сон, но не спал. На этот раз, в отличие от прошлых своих наездов в Пантикапею, где ему всегда не спалось, он, и не хотел сна. Он думал, думал, думал. И не о царстве, которое потерял, не о реванше, которого по дороге сюда так вожделел, он думал о себе. Только о себе. И шептал стихи, которые сами приходили к нему в сознание, горячили язык и губы.
С Плутархом
Мифрадат готовился вести войско в Италию через земли скифов и пэонийцев… Помпей полагал, что ему будет легче разбить Мифрадата в открытом бою, поэтому не торопил события. Он поджидал царя неподалеку от Петры, расположив армию лагерем. Однажды, когда Помпей упражнялся близ него в верховой езде, прибыли гонцы из Понта с радостной вестью. Об этом можно было судить по наконечникам их копий, которые были обвиты лаврами.
Воины стащили в одно место вьючные седла и сделали из них возвышение. Помпей поднялся на него и сообщил о смерти Мифрадата, который покончил с собой, после того, как его сын Варнак поднял против него восстание. Помпею стало известие о том, что мятежный принц овладел всем, что принадлежало отцу и что он сделал это ради него (Помпея) и римского народа.
Эта весть чрезвычайно обрадовала всех; воины приносили жертвы и устраивали угощение, как будто в лице Мифрадата погибли десятки тысяч врагов. Помпей прибыл в Амис, где нашел множество присланных Фарнаком подарков и… трупы членов царской семьи. Среди них находился и труп самого Мифрадата, который трудно было опознать, потому что слуги при бальзамировании забыли удалить мозг. Однако те, кому поручили произвести осмотр – в том числе был и некий Гай, хорошо знавший царя – опознали царя по шрамам. Что касается Помпея, то он не решился посмотреть на тело Мифрадата, но, чтобы умилостивить гнев карающего божества, тотчас велел отослать труп в Синопу – на землю, где некогда родился великий завоеватель.

Однако Помпей с удавлением рассматривал одежды, которые носил царь, и его драгоценное оружие. Все это добро вскоре после того, как Помпей, устроив азиатские дела, отправился в Рим, было разворовано. Ножны от меча Мифрадата стоимостью в четыреста талантов некий Публий украл и продал Ариарату, а изумительной работы китару все тот же Гай-перебежчик тайно продал сыну Суллы Фавсту…
Но Помпей тогда ничего не узнал… Никогда не узнал Помпей и настоящей правды. В частности той, что некий Гай, продавший Фавсту по его просьбе китару был не Гай, а Гипсикратий, то бишь Гипсикратия. Она легко нашла подход к алчному сыну Суллы, который помог ей проникнуть в Римское общество, где верная наложница Мифрадата и оставалась до тех пор, пока не дождалась своего часа. Того самого часа, сигнал о котором терпеливо ждал в Пантикапее ее господин – живой и, несмотря на годы, крепкий; разгромленный, но не потерявший надежды на реванш великий Мифрадат Евпатор У1. Триумф Помпея, был столь велик, что, хотя и был распределен на два дня, времени не хватило и многие приготовления, которые послужили бы украшением любого другого великого триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девятьсот городов. У пиратов было захвачено восемьсот кораблей. Тридцать девять опустошенных городов были заселены вновь.
Доходы от податей до сих пор составляли пятьдесят миллионов драхм, тогда как завоеванные земли принесли восемьдесят пять миллионов. Помпей внес в государственную казну чеканной монеты, серебряных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая того, что он роздал воинам, причем получившему самую меньшую долю досталось тысяча пятьсот драхм.
В триумфальной процессии, не считая главарей пиратов, вели как пленников сына, жену и дочь царя Армении, царя иудеев Аристобула, сестру Мифрадата, пятерых ее детей и скифских жен…
Так что великому воину Мифрадату было что возвращать, было из-за чего таиться в Пантикапее, ожидая момента для отмщения.

Ушедшего из жиэди любить легко, поскольку это ни к чему не обязывает.
Иван Дакуда

Этна и этнос

С Архелаем
Едва империя Мифрадата в борьбе против Рима стала терпеть поражение за поражением, началось не только предательство в окружения самого царя. Зловещими предвестниками распада Понтийского союза государств явились разлады самого разного уровня вплоть до семейных. Эти разлады, которые до какого-то времени не казались угрожающими, как раз и явились теми самыми симптомами исподволь уже начавшегося разложения. Словно неведомый доселе вирус проник в сильный, до недавнего времени казавшийся непобедимым организм Мифрадатова Понта и медленно поначалу, но всегда неотразимо коварно стал разъедать свою жертву изнутри. Тление охватило, как сперва казалось, весьма далекие от государственных, структуры понтийского общества.

1.
Первым на отдельные компании развалилось центральное телевидение. В Боспоре, Пергаме, даже в отсталой Скифии появилисъ свои телерадиокомитеты. За ними этому примеру последовала, славящаяся на всю Ойкумену, Мифрадатова почта. Даже метеоцентр, информацией которого пользовалась вся Малая Азия, штаб-квартира которого располагаласъ в Фанагории, стал давать сбои, потом объявил о своей независимости от Евпатрра и стал снабжать сводками римлян, что по возвращении из похода Мифрадат пресек самым суровым способом. Хотя сам понимал, что вряд ли надолго. В каждой провинции стали возникать свои молодежные, ветеранские, спортивные, культурные, языковые ассоциации, объединения. Появились рыбацкие, торгово-купеческие, земледельческие, скотоводческие союзы под весьма звучными названиями: «Деметра», «Велес», «Гермес» и проч. Организовались новые банки. А на весьма условных до сих пор границах – таможни. Гарнизоны, доселе твердо следовавшие Мифрадатовой присяге, переходили под местные знамена…

2.
Мифрадат понимал: для того, чтобы все стало на свои места, ему необходима новая победоносная война. Старый, разочарованный в близких и друзьях, в жизни, но еще полный воинских амбиций, царь продолжал думать о реванше. Снедаемый этой страстью, но и возбуждаемый ею, семидесятилетний Мифрадат с юношеским пылом занялся подготовкой к походу на Рим. И за короткий срок весьма преуспел в этом деле. Пока же он готовился к новой молниеносной, как полагал, войне, старое знамя его империи раздиралось под ветром перемен всё больше и заметнее. Все смелее обозначали себя доселе скрываемые мантией царя иные недостатки и противоречия общества, как то религиозные, национальные, языковые…
Не могло разложение не коснуться и сферы искусств. Так, пишущие для детей больше не желали состоять в одной организации с теми, кто сочинял эротические романы. Переводчики не хотели больше зависеть от писателей, считавших их работу если не второстепенной, то вторичной. Хотя это старое противостояние имело под собой совсем иную почву. Переводя с древнегреческого и латинского, санскрита и арабского, парии названного цеха были ненавистны оригинальным авторам тем, что своими трудами создавали тем огромную конкуренцию. Тягаться с античными или римскими авторами многим современникам было, просто не под силу. В отместку за это они, захватившие власть в понтийском союзе сочинителей, обходили переводчиков в наградах и привилегиях. Пресса просто захлебывалась от клевет и сплетен, разоблачений и другой грязи. К счастью, длилась эта вакханалия недолго, потому что однажды кончилась бумага, которой Понт обеспечивали Македония и Фракия. Почти все газеты и журналы прекратили существование, лишив противоборствующие стороны возможности продолжать словесные битвы.
Дакуда и Хрыстя некоторое время находились в противостоящих лагерях. Правда, и тот, и другой ничем особенно в этой борьбе не отличились, поскольку оставались вне игры. Хрыстя в силу своей общественной пассивности так ни разу и не профигурировал ни в качестве нападающего, ни в качестве преследуемого. Дакуда же в силу характера поначалу было отличился – сочинил саркастическое письмо в адрес противника, но не получив никакого поощрения от своих, быстро охладел, назвав все эти баталии геморроидальными.

Сквозь Вечность пыльную,
Отбросив тень субтильную,
Надменно глядя на суетный люд,
Развязною походкой шел верблюд.
Виктор Хрыстя

С Лакуной
–Ты, скиф, призван мною для того, чтобы отловить капитолийскую волчицу.
–Мой господин, собственными руками я удавлю маму Рома и Рэма, – сыто прорычал Арава, захохотал, сверкая зубами, трепеща черной бородой.
На плечах варвара была шкура волка. Плохо выделанная, она испускала зловоние.
–Ты воняешь, как дохлый пес, – оказал принц и зажал нос.
–Я только с лошади. Три дня знойной пыльной степью… Я пил кровь загнанных скакунов. Их было три, а может пять. Усталая кровь хуже неразведенного вина отбивает память.
–Пойди в термы. Откисни, отоспись и приходи ко мне на ужин,
Арава дико усмехнулся в пыльную бороду. И, звякнув шпорами, покрытыми кровавой коростой, повернулся уходить.
Да выбрось шкуру. Я тебе дам кое-что побогаче, укроешься,
–Не могу, – ответил Арава, – того зверя я убил голыми руками. Это значит, его шкура – моя броня. Пока она на мне, я неуязвим, быстр, опасен и яр, как волк.
Рэво – постельничий принца – пояснил:
–Тому, кто осилит скифского волка голами руками, переходит сила зверя.
–Отдай шкуру ему, – принц кивнул на Рэво, – он распорядится, и ее избавят от вони.
–Арава поглядел на приближенного неуловимым взглядом. Рэво подошел к нему и, не глядя Араве в глаза, процедил сквозь зубы:
–Давай же!
Арава покидал принца, борясь с недоверием, возникшем не только к Рэво, но и к самому принцу.
«Знает ли царь о замыслах Варнака?» – Подумал скиф. А спросил о другом:
–Что ты хочешь сделать со шкурой?
–Ее бросят в чан с мочой, а потом выполощут в море.
–С какой еще мочой? – Арава не хотел так быстро расставаться о Рэво.
–Гаремной, – ответил тот высокомерно. – Ты разве не знаешь, что женская моча – самая для выделки шкур эффективная вещь.
–Скифы используют для этого ослиную, – брякнуд Арава и добавил, – Гляди, раб, оставляешь принца беззащитным.
–Но ненадолго, – осклабился Рэво. – К тому же вокруг моего господина три стены из отборных воинов. Отсидимся, пока ты отдыхатъ будешь.
Говорил. А варвар видел, как думает он о скифском госте. Тупым пастухом считает меня, – отметил Арава. И решил. Пойду к царю. Покажусь ему. Если с его ведома меня призвали в Пантикапею, видно будет сразу. Ежели без его ведома, значит во вред, быть может, ему – тоже видно будет.
–Я не могу его терпеть с собою рядом! – Задыхался от негодования Варнак. – Все, все меня в нем раздражает. Его манеры, внешность, запах от него…
–Какие манеры, господин. Он – скиф. Все они воняют конем, костром и брагой.
–Он выдаст нас, лукавый варвар, а?!
–Риск есть, мой господин, но как без риска?
–Да, да! Иди, будь наготове, Рэво!

СКОРПИЙ

1. Претензии Ивана Дакуды
–Вот тебе сигареты, – Хрыстя бросил на стол шикарную упаковку «Македонских».
–Сколько ж это пачек в таком блоке? – Не скрывая довольства, спросил Дакуда, а потом осведомился о цене. И ахнул. – Неужели?! – И разразился дежурными эмоциями. – Вот спекулянты проклятые! Фанагорцы, небось?!
–Кто же, еще, кроме них!
Дакуда, кряхтя, полез в нижний ящик стола за деньгами.
–Не утруждай себя, Варнавыч. Считай, что это я тебе часть долга вернул.
–Ну, если в счет долга, – тут же согласился Дакуда, – тогда что ж…
Хрыстя подкреплялся, чем бог послал. На не убираемом столе у Дакуды всегда было чем. Хозяин, пуская ароматный дым, курил с особым наслаждением.
–Не пора ли объявиться Кандаларию? – вернулся Дакуда к навязчивой своей идее. – Что- нибудь о нем слыхать?
–Совсем забыл, – спохватился Хрыстя с набитым ртом. Прожевав и запив компотом, сообщил: – Оказывается, он фокусник. Появились его афиши. Так что он снова в Пантикапее и, думаю, со дня на день появится здесь, за этим столом.
–Ты так думаешь? Предполагаешь или что-то знаешь точно? – Недоверчиво воззрился Дакуда.
По тону вопроса, по тому как посмотрел, Хрыстя видел – Дакуде с новой силой не терпится повидаться с Кандалариком и то же время он не верит в еще одну такую встречу.
–Не жди, не гадай. Найди его и притащи сюда! Притащишь?
–Что за проблема, конечно, если он согласится.
–Это не ответ, – огорчился Дакуда. – Ты обязан разбиться в лепешку, но доставить его ко мне.
–Ладно уж! Придется разбиться…

В порядке бреда:

Камыль и ковыль
Сумма и сума
Свифт и свист
Арфист и артист
Атлет и отлет
Карбункул и фурункул
Эрдель и бордель

–Послушай. Недавно я сочинил патриотическое двустишье – как бы спохватился Дакуда.
И прочел:
Ни Африка и даже не Америка
Не привлекают более Валерика.
–Ну, и в чём ту патриотизм? – Не мог спрятать ехидства Хрыстя.
–Как в чем? Ты что совсем тупой, не чувствуешь? – Взбеленился Дакуда.
–Значит, и в самом деле, тупой, если не понимаю
–Поясняю! Раньше мальчик мечтал эмигрировать, а теперь, поскольку у нас хорошо жить стало, никуда уезжать собирается.
–Ах, вот оно как! – Гнусным тоном изобразил понимание Хрыстя.
–Иронизируешь? – обиженно засопел Дакуда. – Иронизировать проще всего да и удобнее всего, когда не понимаешь тонкостей.
–Ну и какая тут, по-твоему, тонкость?
–Просто тебе недоступна детская натура. У детей свое восприятие. И только тот, кто хорошо знает детскую психологию, способен сыграть на ней, как на флейте.
–Может быть, может быть, – примирительно пробурчал Хрыстя.
Но понят не был. Дакуда закурил и после некоторой паузы преодолел обиду.
–Как живете? – Спросил Дакуда с веселой виной в голосе
–Как жили, так и живем крохами, – ответил примирительно Хрыстя.
–Это же сколько крох надо на всю вашу ораву?
–Океан! Океан крох.
– Почему океан? Что это еще за единица измерения?
–А потому, маэстро, что крохи – это тебе не снежные хлопья. Их не слепишь в комок. Сколько ты из океана крох не наберешь, все одно этот оберемок распадается на крохи, его составляющие.
–Ни хрена не понимаю, – признался Дакуда.
–А ты слушай дальше, может и до тебя дойдет наша метафора.
–Ну, ежели это метафора, то беспременно должна дойти и до меня!
–Так вот, те, кто загребал крохи горстями – ведь крохи- то общие – испытывали комплекс неполноценности. Вот и мучился загребатель, глотая чужие крохи горстями. Вот если бы их можно было слепить в комок, тогда бы не видно было бы, что это крохи. Мученики – то загребали. Еще какие! Ведь даже в самом воровском воре есть совесть. Сердце в душе – совесть. Совесть и болит, как сердце, если что. Без совести жить нельзя, как без сердца. Дошло?
–Что и говорить, мудрено, но вроде бы верно, – вздохнул Дакуда, видимо, вспомнив свое.
–Мы предаем столы после пира, Варнович! Хотя, конечно, ты пируешь. Ты смог устроиться так, что пируешь, когда мы все сшибаем объедки.
–Я понимаю, о чем ты сказал. Но я на тебя не злюсь, и прав – каждому свое.

В порядке бреда:

Эбеновые глаза.
Тюлень – туннель.
Настурция. Нас – Турция, а Вас?
Цезура не цензура.
Рашель не Рахиль

2.
–Наши таланты девальвируют. Никому они не нужны.
–Жди реформы. Говорят, один к десяти обменивать будут.
–На одного Хрыстю – десять Лапухтиных?
–У тебя, как я понимаю, никаких сбережений?
–Я как знал, что заводить счет в банке – бессмысленное дело. Тратил сразу, как только получал…
–А я вот боюсь, что все мои накопления прахом пойдут.
–Инфляция, нимфляция, мифляция, – завелся Хрыстя. – Тебе не кажется, — резко поменял он тему, – что на этих вывертушках можно сделать какую-нибудь нелепуху, а?
–Нелепуха, вывертушки, нимфляция… – Дакуда оживился, – ты молодец, обрадовал, такие находки на дороге не валяются. Спасибо, буду сочинять, – Дакуда встал, поправил подтяжки, надел пиджак. – Пойду-ка я в банк, да сниму энную сумму, да загуляем, а!

–Сиреневый лай… Непонятно? Неужели это так трудно понять? Надо просто прислушаться как следует. Едут полицейские машины с включенными сиренами. А звук у этих сирен такой: ав-ав-ав!
–Чего ты хочешь? Чего тебе недостаёт?
–Многого не хватает.
–Например?
–С удовольствием сходил бы в оперу и на балет.
–Ты любишь оперу и балет?
–Я бы не оказал. Но иногда хочется того, чего нет.

2.
Агапе – любовь пожилого человека

Тили тильдельги гедильги
Дили дильгельти тегильди
Тили дили
Дили тили
Тильегдильгильди
Дельтильги…

Большой цветной телевизор нестерпимо терзал слух. Дакуда хандрил:
–Понедельник, вторник, среда… эти три дня еще как-то ощутимы. Четверг, пятница, суббота пролетают, как три минуты. Так вот живишь, словно в падении… Назад посмотреть невозможно, да и страшно. А вперед, то есть вниз – ничего не видно, потому что темно. Вся жизнь – ожидание удара и невидимого дна пропасти…
Дакуда курил, пил кофе. Снимал, надевал очки. Я видел, он явно чем-то озабочен. Видел и ждал, когда эта забота обнаружит себя. Полуголая цветная пела скучно. Операторы и режиссер были доки: умели продавать задорого не самый большой товар. Они долго держали в кадре только лицо певицы: большой, необычной формы рот, со слегка выдвинутыми вперед верхними зубами, косо поставленные глаза, маленький, придавленный, нос… Мол, терпение, господа зрители, все остальное впереди! Коль тут всё такое неправильное, там вообще – сказка! И только под конец песенки на экране появилась: грудь – удлиненная с крупными, едва прикрытыми марлевкой сосками. А уж потом на самом финале во весь рост встала: ноги длинные, слега вогнутые в коленях.
–Актеры – это те, кому дана способность изобразить то, что недоступно им пережить: благородство, отвагу, боль, страдание, наслаждение, любовь и счастье… – пригвоздил бедняжку Дакуда.
К счастью, выступающие по телевидению не могут слышать то, что о них думают и говорят те, для кого они стараются.
–Слыхал, открылся отриптиз-бар? – глазки Дакуды стали еще более выпуклыми.
–Парамона работа, – дополнил информацию Хрыстя.
–Ты уже там был?
–Пока нет, говорят дорогое удовольствие.
–Так поехали. У меня хватит денег, – все сильнее разгорался Дакуда.
–Я поеду, если дашь, мне на пару-тройку ставок, в рулетке, – вдруг осенило Хрыстю с этой просьбой.
–Договорились! – Дакуда в этот момент был готов и не на такие траты, чтобы побывать в только что появившемся заведении. А поскольку был Варнавыч несмотря на известность и присущее знаменитостям нахальство человеком стеснительным, такое сопровождающее лицо, как внушительного вида Хрыстя, стоил большего, чем попросил.
Стриптиз-бар клиенты уже успели обозвать по-своему. А Парамон, не будь дураком, быстро сообразил и поменял вывеску. «Драчуньи» – так теперь называлось его заведение, что привередливому Дакуде активно не понравилось, о чем он не преминул заметить, встречавшему на входе Парамону. И на что тот ответил достойно предпринимателю новой формации:
–Главное, быть чутким к требованиям потребителя. Это как тротуар строить. Посмотри сначала, как проложены тропки, и лишь потом, по ним, как по чертежам, клади асфальт или плитку.
Пока Дакуда томился сладкими картинами раздевания, Хрыстя играл в кости. К столу рулетки не сел. В кости ему всегда фартило. С третьего раза и теперь повезло. Через полчаса Хрыстя уже был в состоянии возместить Дакуде то, что маэстро заплатил за вход и дал на игру. Между тем, на уютно освещенной сцене девушки с аппетитными формами раздевались. Одни это делали весело, снимая тонкие и ярко-цветные, как платочки фокусника, в несколько слоёв надетые, бюстгальтеры и трусики. Другие изображали испуганную невинность, третьи вели себя откровенно. Дакуда, глядя на это разнообразное изобилие, чтобы хоть как-то отвлечься, притупить засасывающее горячечное чувство, время от времени задавался вопросом: какая же из красоток наиболее доступна. Уже в конце программы, посмотрев каждую чуть ли не по десятку раз, старый знаток и теоретик сделал вывод, что наиболее страстной должна быть та, которая была не столько раскованной, сколь ироничной. Ирония спасает искусство – любил повторять маэстро. И теперь, наблюдая самую-самую, он радостно находил подтверждение своему тезису совершенно в неожиданных ракурсах и форме многомерного мира творчества. Девушка эта как бы смотрела на себя самое и на все и всех – этих глотающих слюнки зрителей – свысока.
–Она с хорошим подсексом, — возбужденно рассказывал Дакуда освободившемуся от костей и с полным карманом денег Хрысте.
К концу вечера Хрыстя был готов рассчитаться со своим безотказным кредитором за все долги, которые помнил. Но, довольный проведенным временем, Дакуда на предложение Хрысти великодушно отмахнулся:
–Мне свои бабки истратить бы. Вот-вот грянет реформа! Так что давай-ка, гуляй, прогуливай свои.
В благодарность за прощенные долги Хрыстя предложил:
–Ну, так давай познакомимся с мисс Ирония.
–А как? – Задохнулся от неожиданного предложения Дакуда.
Особая форма верхних клыков придавала, его широкой улыбкн некую кривоватость. О таких говорят: улыбочка.
–Варнавыч! Нет ничего проще, – ободрил друга Хрыстя. – Зайдем в кулуары. Я тебя ей представлю. Наверняка имя твое её наповал купит.
–Конечно, – не сомневался Дакуда. – Она так молода. Наверняка еще помнит мои детские шандарашки, – Но тут же засомневался, заробел, – удобно ли? Пойдут разговоры, мол, это тот самый сочинитель абракадабриков!
–Ну, почему же так сразу и говорить станут? – Не сдавался Хрыстя и оказался прав. Восхитительной мисс Ирония, к заметному разочарованию поклонника, его фамилия нечего не говорила. Однако познакомиться с ним она не отказалась. Даже поехала потом к нему, где и выяснилось, что ирония далеко не всегда свидетельство того, о чем мечтал старый маэстро. А даже наоборот.
Но пока…
Он пожирал ее глазами. Желтовато-голубые яблоки с темно-карими пятнышками роговицы маслянисто мерцали. Он пожирал её глазами, но глаза эти оставались голодны. Он вгрызался в неё, всасывался в неё, а ей было все равно, потому что не больно, не холодно ни жарко.
Ей было слегка не по себе. Это да! Ей хотелось вырватъся из цепких щуполец этого взгляда. Но она и сама не знала, отчего медлила, словно ждала, будто хотела узнать, ощутить пойдет ли кровь и как это будет.
Дакуда тут же принялся читать ей свои шандарашки:

Жуки жевали жимолость, животики задрав.
Жуков клевали курицы, когтями куст крестя.

Кусал капусту кролик,
Как будто алкоголик.

К немалому смущению автора Ирония даже не улыбнулась.
–У вас нет чувства юмора? – Рискнул спросить Варнавыч
–Нет, почему же! Вы очень смешной. Но я не смеюсь, чтобы не обидеть вас, ответила девушка.
Дакуда смутился еще больше. Изо всех сил бросился в отвлекающий маневр.
Заговорил умно. И наломал дров. Там, где не проходит остроумие, умствование не проходит никогда. Он знал это лучше всех, но сгоряча промахнулся.

–Я снюсь себе негоциантом. Стою в лодке. Впереди город на воде, видимо, Венеция, позади мой набитый добром корабль тяжелыми, мокрыми серыми, свернутыми парусами. В чулках я, в башмаках с пряжками. В бархатных штанах до колен на застежках. С посохом. В шляпе с плюмажем…– Дакуда щелкает языком. – Богач я там, по-всему большой.
И снова не та реакция, какую он хотел. Мисс Ирония почти не слушает его. И тут Иван Варнавович совсем потерял голову. Его понесло, что называется. Он решил добиться своего любой ценой. И потому перестал контролировать себя. Он играл в рулетку.
–Великолепное зрелище, когда встречаются в любви двое богатых людей: он и она!
Он богат опытом жизни и результатами этого опыта – деньгами. Она богата юностью и красотой. Прелесть и счастье таких отношений – если это, разумеется, не купля-продажа, а подлинное чувство, – в том, что делятся они своими достоянием совершенно безоглядно. Они дают друг другу, помимо любви, навсегда то, чего каждому недостает…

7.

Я смотрел эту мелодраму, и она меня не раздражала. Более того, она мне нравилась. Что-то со мной случилось? Что же?
В конце, концов я понял, что я постарел. То есть сравнялся с Дакудой. Догнал его. Не фигурально и даже не слегка, а хорошо, то есть основательно. Молодому мужику подобная сцена не может нравиться. Более того, меня она занимала. Я болел за её исход. Искренне желал своему другу победы. Я понимал Дакуду как никогда. Я восхищался им. Иной бы на его месте сразу отказался от борьбы. Но не таков был Иван Варнавович. И он своего-таки добился. Некоторое время был весьма счастлив. Он прекрасно видел всю эфемерность возникших отношений с недалёкой малодевкой, знал им цену, но делал вид, что все у него с ней обоюдно.
Мисс Ирония вывела его в люди – так любили говорить в ее стриптиз-кругу. Маэстро стал завсегдатаем «Драчуний». А со временем даже вошёл постоянным членом в жюри шейпинг-конкурса.
Он бросил все, когда понял, что она бросила его.

3. Сны Ивана Дакуды
Он любил вспоминать о ней.
–Я чуть не убил ее… Она так орала. Прибежали соседи, вызвали милицию, меня арестовали. Приволокли в участок. Откуда почему-то мне легко удалось смыться.
–Почему-то? – вставил Хрыстя. – Судя по твоему рассказу – а я его слышу не первый раз – она и помогла тебе оттуда смыться.
–Вот именно. Она забилась, завопила, мол, мне плохо, мол, дайте лекарства от сердца, в ментовке все переполошились.
Обо мне на какое-то время позабыли. На ляжки, на сиськи ее уставились (она же ещё и обнажилась слегка!) одни, другие кинулись скорую вызывать, валидол искать.
Тут я и слинял. А она меня не выдала. Представляешь! Потом она пошла по рукам. Я слыхал, она переразаразила весь город всеми возможными венерическими болячками. От нее мужики бегали, как от чумы. Потом о ней ничего не было слышно. Я уж подумал, что где-то загибается от СПИДа.
И вдруг является ко мне: «Одолжи двести целковых»
Я прямо-таки взбесился. Хотел дать ей пинка. Надел очки, чтобы лучше размахнуться, и ошалел. Передо мной стояла все та же красотка.
Ну я, конечно, на попятный. Как раз один дома был. К ней полез, подлез ужом. А она: деньги вперед. Я возмутился, как ты так можешь, зачем же так цинично! На смех меня подняла: старым козлом обозвала, и нагло этак прошипела: деньги вперед, а после – что душе угодно. Я то знал, что душа тут не причем; плоть, плоть поганая снова меня кидает в объятия этой бабы, этой бесовки. А она, словно прочла мою мысль, говорит, не бойся, чистая я. И рассмеялась. Когда же я раздел её, я ужаснулся. Она была без одной груди. Не бойся, беби. У меня была опухоль. Все давно позади. Врач сказал, что буду жить. Но для того, чтобы начать с начала, мне нужны подъемные. Потому и пришла к тебе. Больше не к кому. Я расплакался, как ребенок. А она меня по голове моей дурацкой – седой и лысой гладит – гладит… Как мне совестно было – ты не представляешь. Сейчас рассказываю это тебе, а внутри гложет. Как я мог с нею насчет денег так говорить, так торговаться! Чувствую себя последним прохвостом до сих пор. Думаю, это со мной на всю жизнь. Да я ей не двести должен, я в неоплатном долгу перед ней… Я вытащил все, что у меня было в загашнике, стал совать ей книжку на предъявителя. А она усмехается, отстраняет мои руки и говорит так спокойно. Все кончается. И то, что мы с тобой снова – закономерность. С тебя у меня все начиналось, с тобой и кончаю. Господи, она была в ту встречу еще потряснее, чем раньше в лучшие свои дни. Я целовал ее грудь. Я целовал ее всю. Я страдал, наслаждался. Я чувствовал себя господином ее и самым распоследним рабом. Я бормотал.ей что-то о диких лучницах, о скифянках, которые уничтожали себе одну из грудей, чтобы сподручнее было стрелять из лука. Я жалко блеял о чем-то еще, а она дарила мне, свою нежность. И чем сильнее на меня любила, тем скуднее становилось у меня на сердце…
Дакуда смолк, отер глаза рукавам. Высморкался в какой-то стариковский платок, закрыл глаза и дошептал до конца все, что не мог не сказать.
–Она ушла из моей жизни, с концами исчезла. А я, ведь до сих пор зажмурюсь и вижу ее. Стоит на коленях, ладони у нее заведены за голову. И в полумраке кажется похожей на кобру, поднявшуюся над кольцами тела, кобру, слегка раздувающую свой боевой воротник…
–Ты себя с ней с самого начала повел неправильно.
–Да, я чувствовал себя с ней дураком.
Едят оладушки, играют в ладушки – мои нескладушки.

Парамон Пикчерс открыл дом знакомств «Папик», употребив в названии первые слоги от своих имени и фамилии.

АНТИСКИФ

С Лакуной
1.
Гаруспициями в Боспоре занимались все по случаю. Но бесспорными специалистами этого темного дела были веселые воровитые черноглазые кочевники… И чем опытнее был главный колдун, тем большее число животных требовал он для заклания и последующего гадания на их внутренностях. Особенно часто эти бродячие жрецы в число жертвенных животных требовали чего-нибудь покрупнее: быка, свинью, не отвергали и птицу, но особенно обожали изучать внутренности коз и баранов… Потом, по окончании обряда, вся убоина оставалась в таборе. Там чадами племени она пожиралась с быстротой муравейника. Причем, уходили не только так называемые остатки домашнего скота, но съедалисъ и зайчатина и даже сурчатина…
Гаруспики – их было пятеро смуглых клювонооых, осанистых – пришли на хозяйственную половину Мифрадатова двора, одетыми в длинные кожаные передники. Каждый принес клетку со зверьком или птицей. Это были мелкие животные, дикие пернатые, пойманные во время детьми табора.
Короткими, похожими на македонские мечи, ножами, гаруспики нацарапали на камне жертвенников магические знаки. Оглушив жертвы ударами ладоней, вспороли их, спустили кровь в чаши. Выматывая кишки и другие внутренности, они тщательно рассматривали их, держа между глазами и солнцем, иногда пробуя на вкус. Это была своего рода реклама. Этой демонстрацией гаруспики как бы призывали заказчика привести на заклание своих животных и птиц.
На заклание Мифрадат отдал племенного буйвола, который больше не мог быть полезен стаду, только что пойманного в плавнях Ахеронта вепря, дрофу, гусей и кур…
Кровь залила не только жертвенники, но и почти весь дворик. Гаруспики по локоть в крови, копались во внутренностях освежеванных животных, ища царю светлых примет на предстоящий поход. Ловчие принесли им длиннохвостого зайца, горностая, лису. Однако главным объектом изучения явился люпус. Большой в рыжеватого отлива шкуре, он скалился мертвой пастью. Именно по его, еще живой крови, селезенке гадатели пытались прочесть судьбу предстоящей войны. Но ни волчья железа, ни овечья не предвещали ничего хорошего. И гаруспики, испуганно переглядываясь, одними только глазами лихорадочно договаривались, что будут врать Мифрадату
–Катькать меня зовут, – безнадежным голосом признался главный гаруспик. Он был высок, худощав, с красной лентой в седых волосах.
–Ну и что ты угадал, жрец? – Хмуро спросил Мифрадат.
–Лишь селезенка горностая, господин мой, более или менее светла,– начал побледневший гадатель.
–Горностай не зверь. Что сказали тебе внутренности буйвола и вепря?
–Селезенка вепря желтая. Но, может быть, он был болен… – заикнулся было жрец.
–Кто знает, кроме богов, о здоровье животного. Но ты не говоришь прямо, а я этого не люблю. Затрясшись, гаруспик заговорил совсем об ином:
–Владыка, у меня сорок детей, позволь я перегадаю! – Хищноклювый нос его вспотел.
–Так, значит, плохи твои предсказания.
–Желудок быка полон крови! Это плохой признак, господин. Я исследовал сердце. Оно обросло жиром и на вкус горько, – продолжал колдун, нервно теребя большую серебряную серьгу в ухе. – Но… – он смущенно замялся.
–Что, что еще? – оживился царь.
–Детородный орган у быка… Он загнут в бок.
–И что это значит?
–Это говорит о том, что если ты повременишь, отойдешь как бы в сторону, то все обойдется для тебя хорошо. Боясь остановиться, продолжал: – А еще в птицах было найдено по одному яйцу, вот-вот бы снесли… Это весьма добрый знак, но не на ближайшее время, а… – тут жрец вдруг осекся, опустил голову.
–Продолжай, или язык проглотил? – Повысил голос Мифрадат.
–В иной жизни, великий, у тебя будет мирное и спокойное бытие.
–В иной? Это значит, что я скоро умру?
–Нет, нет! Это вовсе не говорит о твоей скорой кончине, этот признак – лишь свидетельство того, что после инкарнации ты отдохнешь от нынешних забот и хлопот.
–Ну спасибо! Обнадежил! – Расхохотался вдруг Евпатор. Гаруспик тоже посветлел лицом и даже несколько раз льстиво подхихикнул царю.
–Ну и кем же я там буду, в другой жизни?
–Скифом.
–Чего?
–Ты будешь бедным, очень, талантливым, но мало известным.
–И какой же у меня будет талант?
–Ты будешь, как Бог, созидать свой мир…
–Ладно хватит болтать…– оборвал Мифрадат – Значит в Рим лучше не ходить?
–Отнюдь! Я этого не утверждаю. Но по всем приметем удачи тебе в этой войне не будет.
–Эка невидаль! Мне давно уже нет удачи. Ты мне скажи о потерях. Велики они?
–Ты потеряешь многое…
–И голову? – Поморщился Мифрадат.
–Нет! Римляне пленных не казнят, тем более царей.
–Пленных?! – Евпатор взревел.– Мне грозит плен? Из чего это видно? И почему об этом ты не сказал сразу?
–Примета незначительная. В желудке вепря скелет какого-то грызуна, быть может, хвостатого зайца. Причем череп не поврежден. Это значите плен и жизнь в плену.
–Это значит, что Помпей поведет меня в триумфе, – пробормотал Мифрадат. И взмахнул рукой.
–В ответ на этот жест гаруспик отчаянно вскрикнул, потому что понял это движение царя как приговор.
–Помилуй, господин! Я сказал тебе все, как есть!
–Наградите жреца жеребцом из моей конюшни, а его жен одеждами из моего гарема. Пусть забирает все мясо и убирается от Пантикапеи подальше!
–Спасибо, господин! Твое великодушие не останется незамеченным богами. Они помогут тебе в твоих деяниях, – истерическим голосом кричал во след удаляющемуся Мифрадату ошалевший от радости Катькать.
Через час табор, стоявший на окраине Пантикапеи, без обычного шума снялся и, на ночь глядя, ушел в сторону Горгипии. Мясо везли на колымажке, запряженной верблюдицей. Сам Катькать вел подаренного царем жеребца в раззолоченом поводу, под роскошным седлом, в которое на виду пантикапеян сесть не осмелился. Уже далеко за городом цыгане запели гортанно и пугающе весело. И Междуморье замерло, слушая их песни, напоминающие проклятья или псалмы.

Они полагали, что Мифрадат стар и спит сном, похожим на смерть. Он же снежноглавый, как дремлющя Этна, бессмертен.
Гипсикратия

2.
–Савмак из Гончарного квартала? – брови царя полезли вверх.
–Приветствую тебя, мой господин, – ответил скиф.
–Кто призвал тебя сюда, варвар? – настороженно спросил Мифрадат.
–Разве не ты, мой господин? – изумился скиф.
– К нему ездил Владиго, – шепнул Рево.
– Позвать обоих!
–Ты ли это, скиф? – удивленно и настороженно воззрился на Араву Мифрадат, – И что склонило тебя прийти в Пантикапею?
–Любопытство, великий повелитель, – ответил Арава. – Слыхал я, ты надумал Рим разрушить. С тобой хочу пойти, хочу увидеть Рим.
–Лукавишь ты! Востребовать должок явился. Возможно, и не зря. Посмотрим, поглядим.
–Но я не тот, за кого меня принял твой сын.
–Так значит, он тебя сюда позвал! Зачем, ты знаешь?
–Я догадался.
Вошли Варнак и Владиго.
–Тебя называют правой рукой принца? – Спросил царь добродушно.
–Это для меня великая честь, – ответил Владиго испуганно.
–Что ж, Варнак, придется тебе остаться одноруким. Владиго тут же схватили.
–Мой повелитель, – начал было Варнак.
–Ты хотел бы заслонить мне солнце, принц, – не дал ему сказать дальше Евпатор. – Гляди, останешься без глаз.
–Евпатор! Царь! – Вскричал Владиго. – Дослушай, что тебе хочу сказать!
Мифрадат махнул и, тащившие заговорщика на казнь, оставили приговоренного.
–Зачем тебе мы? Ты не любишь фанагорцев. Ты считаешь нас бесчестными, презренными торгашами и паразитами Пантикапеи. Зачем ты нас держишь около себя? Отпусти нас! Дай нам свободу!
–Глупец! Я вас, фанагорцев, спасаю тем, что держу при себе. Жалкая горстка нескифов-негреков, вы, может быть, благодаря моему покровительству и уцелеете. И ваши потомки еще и погордятся, что тут под боком Пантикапеи – зародился новый народ.
–Не надо нам твоей защиты! – Вопил с белыми от ненависти губами Владиго.
–Есть нечто посильнее наших с тобой хотений. Это нечто и решит, как быть.
–А что же оно такое, это твое нечто?
–Знай же, Владиго! История, – вот судия, который всех рассадит по местам.
–Для чего дана человеку способность плакать, кто скажет мне? – рыдал Владиго.
–Придет Помпей, он вам покажет кузькину мать, – пробормотал Мифрадат и махнул рукой. Заговорщика снова поволокли. А Мифрадат во след распорядился. – На кол его за дерзость. А когда в Зале Совета и Суда перестали быть слышны вопли несчастного, Мифрадат поманил к себе притаившуюся за фонтаном Амигдалу, что-то шепнул ей, потрепал по щеке и она, улыбнувшись, опрометью выскочила вон.
–Ну что, Варнак! – Мифрадат испытующе глянул на онемевшего от ужаса принца, – Быть может, отпуститъ их, в самом деле? Пусть пропадают сами по себе. Ты ведь это и обещал ему, когда склонял к измене?
–Я обещал. Но я не собирался отпускать, прохрипел Варнак.
–Так и знал. Цикутой бы тебя попотчевать, да жалко яда. Ты сам себя погубишь. Причем так скоро и так позорно, что станешь презираем собственными рабами…– спустя невыносимую для принца паузу, продолжил, – «Стар становлюсь, но не стыжусь учиться», – говорил Салон, – Мифрадат повернулся к сыну. В лице его не было ни жестокости, ни даже суровости, с которыми обычно судил он подданных. Царь говорил, не позволяя сыну и жестом перебить себя. – Ты подкупал варвара Араву! Глупец. Скиф, хоть и дикарь, цену себе знает. Какую же цену ты дал Араве?
–Я не дал ему ни таланта.
–Он же знает, что умереть от руки великого Евпатора более славно, чем убить царя за деньги его ничтожного сына.
–Прости!
–Я прожил вдвое больше твоего, но ты выглядишь старше меня, Варнак. У тебя спина больной гетеры. От безделья и вина твои позвонки заросли соленым камнем.
Если ты ешь хлеб, ты обязан знать, что он такое, откуда и чего стоит. Варвары не знают хлеба. Не потому ли они столь не тонки и бесхитростны. Ведь и звери не знают хлеба.
Ты – никто. Ты лишь помет великого воина.
Мое же имя высечено в скрижалях вечности. Знаю, и после… меня не забудут никогда. Твое же имя никому ничего не скажет, Варнак. Случайно, кто -нибудь вспомнит о тебе, увидев наши имена рядом.
Я – легенда Востока. У меня всё получается, когда я иду в Азию. Едва я поворачивал в обратную сторону, у меня все валилось мимо седла.
А ведь на тебя я рассчитывал, когда сгонял с престола Махара-отступника, – сокрушенно упал до шепота Евпатор.
–Только не говори сейчас, что ты хотел передать мне свою корону,– вскипел вдруг Варнак.
– Мудак! – Евпатор ударил Варнака жезлом в грудь. Острый конец пробил кожу. На одежде проступила кровь.
–Что ты?.. Сказал? – хватаясь за отца, не умея преодолеть в себе любопытства – качество женщин и детей, – спрашивал Варнак.
–А то, что ты не воин и никогда им не сможешь стать, – старик брезгливо оттолкнул принца.
–Нет! Я смогу, смог бы, если бы ты открыл мне свою тайну. Ты знаешь нечто, чего не знают иные, потому и побеждаешь и живешь долго. Наверное, дело в словах, которые ты употребляешь. Никто не знает, что они означают…
Глядя на синеющие от ужаса губы сына, Евпатор процедил презрительно:
–Постылый! Разве ты поймешь мои речи! – Отстранившись, как от трупа, Мифрадат помолчал, глядя на сына с горькой улыбкой, как будто и в самом, деле видел отсюда, как все это происходит с его сыном где-то, там в недалеком будущем – там, где его самого уже нет. – Владиго я пощадил. Иди, отправь его на Борисфен. Пока я здесь, чтоб ноги его поблизости не было. И сам исчезни с глаз моих. Когда надумаю с тобою расквитаться, найду и призову. Пошел вон, пес!
Варнак опрометью бросился прочь: на солнце, к птицам – вольным и счастливым.
–Зачем ты пощадил его? – Недоуменно спросил Арава. – Он ведь тебя погубит. Он и меня хотел обманом, против тебя ополчить.
–Даже царю лучше не убивать, если можно не убивать, – Евпатор спокойно глядел в упор.
–Но ты ведь обязан за такое казнить, иначе у ни на кого управы не найдешь!
–Я перестал выносить этот запах… Запах обреченного человека.
–Это когда от страха обделываются,– хохотнул варвар.
–Не то! Осознав, что нет ему спасения, обречённый потеет особым потом – смертельным. Он еще жив, а уже воняет.
–Никогда не приходило слышать,– изумился скиф.
–Варвар! Ты даже не знаешь, как может пахнуть чистое живое тело.
–Скажи, чем пахнет человек?
–Чистое тело пахнет хлебом, горячей лепешкой. Особенно в голоде понимаешь, как прекрасен этот запах… Ты голодал? Когда и где ты голодал?
–В пути…
–Достоверно говоришь. Бывало, и я голодал в осаде. Но ты отвлек меня. Запомни, поскольку сам царем скоро станешь. Одного казнить всегда труднее, чем армию положить на поле брани.

Виновных в убийстве близких родственников секли розгами до крови, а затем зашивали в кожаный мешок вместе с собакой петухом, обезьяной, змеей и топили в море.
Из книги законов древности.

СКОРПИЙ

–А знаешь, что он выдал сынуле перед тем, как врезать?
–Что-нибудь этакое? – Дакуда потёр ручки, предвкушая словцо. Уж он — то знал, что может Хрыстя в хорошей форме.
–Мудаком обозвал.
–Ничего особенного,– огорчился Дакуда, собравшийся посмаковать что-нибудь из восточных пряностей, – Мог бы чего и позабористее придумать. Ты ведь можешь!
–Так ведь не сочиняю я! Сколько тебе раз объяснять. Записываю! – То, что вижу и слышу.
–Ты прямо, как пророк Мухамед! Ну, и что ты видел, слышал что ли, как вел себя Мифрадат? – Дакуда смотрел в упор, подозревая друга в белой горячке. И думая при этом оправдательно: « если это помогает писать. Почему бы нет! Иной вопрос – надолго ли его хватит?»
–Я самолично хоронил царя, а ты говоришь… – Хрыстя пьяно рассмеялся и закурил.

АНТИСКИФ
С Гомером и Ионном Понополитанским
–С чем он к тебе явился, этот самодур? – кричал на супругу Аид, стучал кулаком в бессильной ярости, но так, что своды Аида колебались. – Чем прельстил тебя – скипетром, эгидой дли же молотом? Чем покорил тебя этот развратник? – Бушевал царь теней. Зная, что даже Зевесу всё происходящее в царстве теней не слышно и не видно.
–От развратника слышу! – Не робея, отбивалась от ревнивца Персефона,– он вполз сюда, как ипостась твоя. Попробуй разберись тут с вами кто есть кто, да в темноте к тому же!
–Представляю, что теперь родится! – Лицемерно проворчал Аид.
–Пусть хоть ехидна,– пошла в атаку Персефона. – Надо же и мне когда-нибудь познать боль материнства. Чем хуже я других?!
Бесплодный Аид понимал, что Персефона не так уж и не права. Хотя ни Афина, ни Афродита, ни, тем более Артемида никогда не были беременны. И ничего – живут и царствуют – каждая в своей парафии. Она огорчена. Это видно. Тем более, что изощренный соблазнитель прежде, чем слиться с нею, превратил ее в змею, и сам обернулся в Хтония. Ему что быком, что лебедем, что теперь вот Змием-искусителем – никакого труда не представляет оборотиться.
И все-таки, понимая все, как надо, Аид пожаловался сестре на измену жены.
Покровительница супружеской верности, Гера дождалась, пока Персефона родит сына, и наслала на него титанов.
Ни сном, ни духом не ведающий об опасности Загрей предавался охоте, когда на него набросились, эти чудовища. Великий охотник, правда, не растерялся. Стал превращаться, как научил папочка, то в быка, то в тигра, то в дракона. Титаны опешили, подумав, что перед ними сам Тучегонитель, и отступили, ибо помнили, как загонял их Громовержец в Тартар. Но Гера была непреклонна. Своим, еще более ужасным, чем рык дракона, мычанием она заставила титанов превозмочь страх, и те растерзали Загрея.
Узнав о таком несчастье, Зевес сбросил титанов в Тартар, опалил мать титанов Гею небывалым пожаром, а потом залил землю водой до вершин самых высоких гор. Борьба эта длилась столь долго, сколько существует Вселенная. А поскольку Боги живут вне Времени, их деяния происходят как бы всегда и все сразу, и повсеместно. Потому по земным меркам невозможно установить последовательность их. Земля была охвачена огнем, быть может, раньше потопа. Сотрясения земли, извержение вулканов случаются и по сей день. Неутолима и потому беспредельна жажда олимпийского мщения.
Один из таких ударов донесся из вечности как раз в ночь перед походом Мифрадата на Рим.

С Лакуной
1.
Слышалось монотонное шуршанъе, словно бесчисленное количество мелких животных жесткими языками своими одновременно принялись лизать солонцы. Птицы носились во тьме, словно это был день. Соловьи молчали, хотя это было их время года. Иногда только сверчки боязливо подавали тонкие задушенные сигналы тревоги…
Так это приближалось.
В тот раз, как потом вспоминали рыбаки и другие рано проснувшиеся очевидцы, солнце вставало с черным пятном посредине диска. Едва эта зловещая сердцевина выпросталась из вод, как все и началось,

Пост Лукула 0 ч. 30 мин. – столб пламени.
Херсонес 2 ч.– запеленгована вспышка белого огня высотой 500 м. шириной до 1 морской мили.
Сарыч 2 ч. 50 мин. – несколько спорадических взрывов, сопровождавшихся запахом сероводорода.
Начиная с 0 ч. до рассвета на все пространстве от мыса Мартъян до мыса Меганом море бурлило и светилось, испуская тяжелый запах. В этой зоне на побережье было найдено много мертвых птиц, мелких животных, снулой рыбы.
Между мысом Чауда и скалами Корабли огненные столбы вздымались и в момент Пантикапейского землетрясения. Высота отдельных из них достигала мили.

«Он пощадил меня, как пощадил Владиго, чтобы унизить. Вот, мол, поглядите, мой сын ничтожен наравне с рабами! — Варнак метался в комнатах своих, пока его не осенило снова. – Он может тайный дать приказ Лакуне и тот меня прикончит как — нибудь… Что делать мне? Бежать? Конечно же, скорее. Следом за Владиго…»
–Эй, кто-нибудь, – вскричал безумно принц, глядя на Пантикапею и не видя ее.
Крупные веки его больших, выпуклых глаз тяжелели от пьяного дыма, наползали на пожелтевшие яблоки; некогда красивых серых глаз.
«Он – вечный! Никогда сам не умрет! – Потрясенно прошептал Варнак. – Короны мне не видеть никогда!
Эта мысль, так или иначе, посещала бедную воображением голову, но до сих пор, хоть и казалась страшной, все же воспринималась как где-то далеко существующая бездна. Теперь же Варнак заглянул в нее. Холодом повеяло на него, и чуть было не утащило в этот холод. И Варнак побежал от этого Тартара.
В ту же ночь принц перебрался Кимерийской переправой в Фанагорию. Судьба уберегла его вновь. Но только потому готовила принца к худшему.
Там его и застало землетрясение. Начавшееся на рассвете, оно лишь слегка покачало город купцов. Зато из-за пролива слышался гул, напоминающий топот сотен тяжело вооруженных слонов. Над Пантикапеей стояло желтое облако. Столица Боспора стенала так страшно и громко, что вечно ее ненавидевшие фанагорийцы со страхом и жалостью глядели на нее, да истово молились.
Варнак же представлял себе, что делается на улицах Пантикапеи, боясь и надеяться, что в их руинах среди прочих валяется и тело Евпатора.

Все, что натворили языческие боги, натворили навсегда.
Мифрадат

2.
Это был какой-то миг, если измерять временем. А поскольку происходили эти олимпийские интриги вне времени, в том своем измерении, они, конечно, имели некую свою протяжённость и последовательность, и логику…. По земным меркам вечные эти события, к нам, однако, докатываются отдельными эпизодами в виде стихийных бедствий, катастроф, эпидемий.
Виктор Хрыстя

В самой столице первый удар мало кто почувствовал. Каменные строения плавно качнуло и спящим в них приснилось море.
С шумом, похожим на протяжный вздох чудовища, вместе с глинобитными, напоминающими пчелиные гнезда, кибитками в пролив ушла мягкая часть берега как раз напротив Фанагории, мирно спящей на той стороне Босфора Киммерийского. Дрыхнущим в саманных норах люмпенам, да оставшимся на ночь во времянках рыбакам, собравшимся выйти в море на зорьке, приснилось, что они в аиде. Так быстро, безо всяких обычных проволочек (Харон, лодка, Ахеронт, Кербер) они очутились в царстве мертвых. Поскольку эти несчастные пришли туда одновременно и в таком количестве их не стали подвергать обязательным процедурам: ни богини мести Эриннии (да и за что бичевать бродяг и нищих?), ни Минос Радамант (вершить суд над каждым у этих подручных Аида не хватило бы никакого времени!), ни даже бог смерти Танат со своей мрачной дворней. Ведь умерли эти несчастные: необычной смертью, не по своей земной причине.
Работало в эту ночь лишь ведомство Гипноса. По его велению полетели демоны сновидений в Пантикапею и всех обреченных Аидовой ревностью на смерть в руинах погрузили в радужные сны.
С каждым ударом беспощадной Аидовой длани множились толпы непроснувшихся в Пантикапее и других городах Боспора. Минуя ворота Аида, безмолвными вереницами потянулись они по безжизненным, туманным, поросшим хилыми цветами асфодела полям странно улыбающиеся тени, ибо каждой из них все еще виделся самый приятный, самый многообещающий, самый обольстительный сон.
Рыбакам снились лодки, полные златобокой барабули или серебряной селедки, а то и белуга, чреватая сладкой черной, как ночь, икрой, которую едва только обдал солью, можно есть, подавать к столу даже самому Мифрадату.
Нищему и бродяге виделись беломраморные палаты, в которых они хозяева, где им прислуживают цветные рабыни, льется ручьём вино, источают аромат баранина, сверкают сочные фрукты и овощи.
Юношам снились нежные, как нереиды, доступные, словно обитательницы Дома знакомств, девушки.
Воины, которым не повезло, и они по прихоти своих командиров разместились ночевать не на горе, где толчки землетрясения были не так истребительны, а у подножъя, увидели Вечный город, вожделенный Рим, улицы которого устланы не булыжником, а слитками золота и серебра…
Всем, кто в эту ночь провалился сквозь землю, великолепный Гипнос обеспечил безболезненный, незаметный переход из мира солнца в мир теней.
… и вот произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как влвсяница, и луна сделалась как кровь;
И небо скрылось, свившишь как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих.
Апокалипсис. 6.12,14.

Землетрясение произошло во время феррефаттий 63 года до Р.Х. (Феррефаттии – празднества в честь Персефоны. Подземной богине жертвовали животных темной масти).
Еще утром выходил из-под воды огонь, а из холмов изливалась зловонная грязь. Поверхность Земли, лопалась словно шкура горящего зверя…
И люди усмотрели во всем этом грозное предупреждение богов.
И воины отказались идти на Рим, толкуя это бедствие как предзнаменование сокрушительного поражения.
Десятки трирем, пентер и других судов качались у причальной стенки пустыми. На горе черно дымил погребальный костер. Туда сносили-несли тела, извлеченные из-под развалин. Серый прах посыпал, летя сверху, руины Пантикапея и головы тех, кто пережил катастрофу. Этим человеческим пеплом были покрыты и плиты палаццо, и сад вокруг него, и головы гиперборейских грифонов, и гусиные головы, которыми оканчивалась корма кораблей.
3.
Землетрясение разорило птиц. Но стрижи и ласточки не теряли драгоценного времени, срочно лепили гнезда из грязи, которой судорожно продолжали истекать затухающие вулканы. Свежая лепка покрывалась серым слоем слетающей с горы сажи. Эти гнезда на карнизах Мифрадатова Палаццо держались до самого прихода римлян. Их вместе с с кусками морамора будут находить археологи и спустя двадцать пять веков. Грязь, замешанная на ярости богов и человеческом прахе, не уступает прочностью никаким геологическим окаменелостям.
Виктор Хрыстя

Одинокий и старый – он вдруг ощутил себя одиноким и старым – царь сидел и слушал птиц. Он думал: они, как младенцы, успели забыть только что пережитой ужас; испив млека полета, они гулят от сытости и счастья, что по сути своей одно и тоже…
Пирующие, как ни в чем ни бывало, птицы роняли голоса в анфиладу; солнечные токи подхватывали и выбрасывали эти звуки на берег его сознания. Голоса сверкали, словно цветные камешки, или похожие на леденцы, стекла.
Царь слушал птиц и думал: и все-таки они, как дети, понимают друг друга, хотя и рождены в разных наречиях.
Вместе с пеплом и птичьими голосами в Палаццо долетели голоса Пантикапеи:
–Долой кровавого старика!
–Варнак! Мы верим тебе!
–Смерть фатальному царю!
–Мифрадат! Мы тебя проклинаем!
–Боспорцы! Вспомните: Евпатор – понтиец!
–Он предал Савмака-освободителя!
–Посадим, Евпатора на «кобылу» – пускай скачет в аид!
–Варнак! Убей папашу!
–Не на Рим твоя дорога, а на дыбу!
–Варнак – наш верняк!
–Свободу фанагорцам!
–Всех, кто с Мифрадатом, – на кол!
–Боспор или крест!
–Евпатор нам не патер!
–Приди, Помпей, Мифрадата убей!

–Это конец, Лакуна! – Тихо сказал Мифрадат, прижимая к себе дрожащую Амигдалу.
Верный раб никогда еще не видел своего господина в таком смятении. В больших некогда очень выразительных глазах преданного царю фракийца, бывало, отражались и огонь Мифрадатовых побед, и дым сокрушительных поражений. Но то, что Лакуна видел перед собой сейчас, не напоминало ни то, ни другое. То, что переживал царь, было чем-то третьим, чему премудрый раб названия не знал. И вот это-то незнание и ввергло его в оцепенение. И впервые за все часы и годы служения царю Лакуна промолчал в ответ на слова Мифрадата.
–Мы умрем, господин? – Прошептала Амигдала.
–Только не ты! – Ответил Мифрадат и поцеловал ее в мокрый пульсирующий висок.
Несмотря на грохот и гомон смерти, долетающий в палаццо, царь вдруг ощутил отсутствие некоего звука, постоянно присутствовавшего в его покоях.
–Вода не поступает, – угадал вопрос Лакуна. – Источник задавило.
Амигдала бросилась к водяным часам и к фонтану, постоянно истекающему тонким бисером звуков. Источник, бивший из мраморной пасти тритона, превратился в немощную, мутную струйку.
– Лакуна! – Позвал Мифрадат.
Тот вернулся от фонтана, который пытался прочистить кинжалом. Но только разрушил отверстие, через которое изливалась еще давеча родниковая влага, дававшая покоям царя в зной – прохладу, в зиму – теплый аромат весны. И всегда безостановочно двигала клепсидр, придуманный греками водяной указатель времени.
–Возьми ларец, Лакуна. Он в тайнике за книжной полкой. Там драгоценности и знак твоей свободы. Отныне волен ты, как вольные боспорцы. Тебе я поручаю, – царь, подтолкнул к нему Амигдалу, – последнее сокровище мое. С тобой она не пропадет, уверен. Скрывайтесь до приезда Гипсикратии… Она подскажет, как вам жить на свете.
–Я не уйду отсюда, повелитель, – заплакала Амигдала.
–Тебя мы не покинем, господин, – осмелился ослушаться Лакуна.
–Выходит, я напрасно доверяю – нахмурился Мифрадат, – тебе, Лакуна, девочку мою. – Мифрадат привлек Амигдалу, вытер ей слезы. – Не узнаю тебя, мой неизменный друг.
Лакуна зарыдал, ибо еще ни разу царь не был с ним так ласков: никогда не называл раба другом.
–Она – дитя, ещё не понимает, что случилось. Но ты-то, ты ведь сразу понял всё. Не будет Рима. Раздавлен я, поскольку воевать с богами опасное и тщетное занятие.
Да. Лакуна понимал. После землетрясения никакими посулами и силами не убедить воинов идти войной на Рим. Вчера еще униженный Варнак вот-вот поднимет варваров на грешника-отца. За ним они пойдут, поскольку им известен план Варнака: с пиратами возобновить союз, чтоб их руками загребать богатства Ойкумены. Несчастный принц не понимает, что в одну воду ещё раз не войти…
И всё-таки Лакуна снова посмел перечить Мифрадату:
–Быть может; господин, мы уйдем с тобою в Скифию. Есть на земле места, где нас никто не знает и днем с огнем не сыщет нас никто. А если уж в аид, то я готов с тобой одновременно!
–О, боги! Что ты говоришь, Лакуна. Ужели я не царь в глазах твоих теперь? Ты хочешь, чтобы я бежал и прятался от смерти. Или, как варвар, близких взял в могилу?!
Я – тот, который умирать других без страха и сомненья заставлял. Не смерть страшна мне, а позор. Я должен умереть один. Не где-нибудь в хлеву, а от меча по-царски. От жала собственного, яко гордый скорпий!
Пока есть время, слесаря найди, пускай фонтаны починит и клипсидр. Не гоже оставлять покои в беспорядке …

4.
Многих должен бояться тот, кого многие боятся.
Публий Сир

Никто так не опасен для владыки, как самый раболепствующий раб. Мифрадат

–Варнак явился, – доложил привратник.
–С большою стражей, – Лакуна хмуро глядя в окно, взялся за меч.
–Пускай войдет, – ответил Мифрадат, и закричал, как прежде:
– Войди! Один!
Варнак вошел один и стал послушно от царя поодаль. Царь подошел к нему и, за руку взяв, подвел к окну.
–Видишь, Варнак, эти костры? Это костры судьбы. Опомнись, не иди против судьбы.
–При чем тут судьба? – Огрызнулся принц.
– Царь для раба и есть его судьба.
– Но не для меня. Я не раб.
–Ты сын мой, а это не такая уж большая разница. Ты сегодня мой раб. Захочу – будешь рабом Помпея. А можешь стать царем, если я захочу, если доживешь…
–Значит, я не доживу? – Сообразил Варнак. – Ты приговорил меня к смерти?
–Ты сам себя приговорил.
–Теперь ты не царь. Ты – пустышка. Гляди, они больше не боятся тебя. Ты орешь во всю луженую глотку, а они не слышат. Все против тебя; Рим, и Бог!
–Я царь. Я об этом всегда помню. И в безумии боя, и в безумии любви, и в горячечном бреду, и на краю горя. Я останусь царём и после смерти. Ибо я люблю их – моих воинов, а рабов моих люблю более, чем гвардейцев. И если бесправный погибал за меня во имя мое, я даровал ему свободу посмертно, а это значит, что дети его становились гражданами. Ни разу я не нарушил этот мой закон. Все же свободные, кто выступал против меня, умирали, как рабы. Хочешь кончить так же?
–Я так не думаю.
–Ты воюешь с ними. А ведь они – это ты. У тебя их манеры, привычки, боги… Ты хочешь избавить себя от римлян. Но воюешь не против Рима, а против себя. И ты убьешь сам себя.
–Того и ты не можешь знать сегодня..
–Ты хочешь меня убить? Не трепещи, я знаю это и то, что из твоей затеи может выйти. Ты хочешь быть царем! – Евпатор рассмеялся. – Но ведь это невозможно.
–Первое иди второе? – Упавшим голосом спросил Варнак.
–Царем не становятся, им надо родиться, – не ответил на жалкий вопрос Евпатор. – Но даже родившиеся царями, далеко не всегда садятся на трон.
Принц с ненавистью разрыдался.
–Теперь уйди! Я сам распоряжусь.
Варнак торопливо покинул царя.

5.
Мифрадат сидел в Зале Совета и Суда во главе длинного негусто накрытого стола. В застолье были Арава, Лакуна, Амигдала, евнухи.
–Никогда в жизни я не пировал в кругу тех, кто меня любит. Всегда это были те, с кем надо было держать ухо востро. Я никогда не напивался вволю, не веселился от души. Я просто не знал, что это такое. Моим вином была людская кровь, а весельем война. Музыкой, которую я любил, были свист дротиков и пенье стрел, топот копыт лошадей и верблюдов, звон стали мечевой… Конь – вот кто был мне другом,.ибо выносил меня из ада, уносил от смерти… Не так ли? – Мифрадат глянул на печально потупившегося Лакуну.
–Конечно, господин, кто же еще лучше коня это бы смог!
–Невредимый! – Арава посмел вмешаться лишь после того, как сам царь сделал паузу. – Одно твое слово и от Варнака ничего не останется. А тебя я без помех вывезу в степь…
–Не к лицу Мифрадату скрываться в Скифии! И тем более, не в обычае моем бояться смерти. Я видел ее столько раз, сколько посылал на нее воинов и рабов. Теперь пришел мой черед. Сам себя я посылаю на смерть, а не Варнак! Лакуна, не так ли?
–Кто же, кроме тебя, мой царь?!
–Хватит крови! Во всяком случае, в этой моей жизни моя кровь будет последней. Я распри новой не хочу. Что царь, коль боги так на Боспор осерчали, огневались! Лакуна, ты все сделал?
–Конечно, свет очей!
–Так налейте же вина себе. Оно красное, как кровь Мифрадата, и пейте вволю! Выпью и я, и закушу порохом. И еще раз выпью, чтобы залить пламя в груди.
Осушив чашу изабеллы, царь проглотил огненной каши, изготовленной Лакуной. И, крякнув, тут же запил коктейлем царей.
Одна четверть сока мандрагоры, три четверти смеси из чемерицы, стиракса и вина.
Все немо глядели на Мифрадата. Он поднялся. Окинул застолье кротким взглядом и крикнул, да так, что трое прислужников хлопнулись об пол:
–Пить! Всем пить!!!
И пошел на выход. В наступившей тишине возобновилосъ вдруг журчанье клепсидра.
–Вот это голос! – Восхищенно прошептал кто-то из евнухов.
Лакуна двинулся за царем следом. А за Лакуной вся в слезах – Амигдала.

Прах все еще летел. Теперь он сеялся на льняную тогу Мифрадата, пошедшего вниз, к морю. На бритую дынеподобную голову Лакуны, на мокрое от слез лицо с вывернутыми от плача губами Амигдалы, жалко влачащейся следом за царем и рабом.
Белые камни, белая пыль, красная, полная соли, трава. Черная камка на желтом песке. Черепашник на ней, словно золото на бархате.
Сверху степь Междуморья в кустиках емшан -травы, элеутерококка и перекати-поля казалась бородавчатой шкурой, которую сбросила глобальная рептилия прежде, чем уйти в море.

Лакуна омыл тело и меч великого неудачника и похоронил в общей могиле того, кто никогда не жалел, тех, с кем укрыться пришлось одним смертным одеялом. Он лег среди тех, кто по мановению его руки погибали или становились богаче, плакали от счастья, когда оставались живы после долгих и кровавых походов, или смеялись в безумии, потеряв последнее, если не все. Евпатор всегда был с народом, потому что снился ему в ужасных снах, потому что награждал его или казнил в суровой яви. Он и теперь со своими боспорцами, но уже как равный среди равных. Во веки веков аминь!

Жизнь Мифрадата V1 Евпатора пресеклась когда ему было от роду 73 года, 11 месяцев и восемь дней.

Никто никому не нужен. Никто никому ничего не должен. Первое – закон земли. Второе – закон вечности.
Мифрадат

6.
Как только Гипсикратия узнала, что Помпей предательски зарезан и обезглавлен в Египте, она тут же отправилась в храм Цереры, воздала богине жертвы и начала поститься. Девять суток не принимала Гипсикратия ничего, кроме орехов и воды родниковой. На десятый день опустила в источник, из которого пила, зеркало. И, как только жрица воскурила богине фимиам, увидела Гипсикратия Мифрадата. Он глядел прямо на нее, как будто рассматривал свою мудрую и отважную спутницу походов. Он был спокоен, но молод. А это значило, что царь покинул землю. Еще показан был зеркалом Варнак – таким, каков он есть: не по годам изнуренным. Знать, дожил до короны, коль так придавлен, воцарился. И третий образ зеркало явило – того, кто погубил Помпея. Был Цезарь у костра. И пламя вздымалось перед ним, как семь ножей.

Вскоре из Пантикапеи пришло подробное письмо. Гипсикратия в общем-то и не собиралапсь ехать туда. Но, узнав, как погиб Евпатор, отправилась, чтоб отомстить захватчику престола.
Весть о смерти Помпея, которую она привезла, вдохновила Варнака. Не долго думая, он бросил клич к желающим идти на Рим. Наемники не заставили себя уговаривать. Пришли готы, скифы, свирепые исседовы, вольные сарматы, паралаты, лучники, стрелявшие отравленными стрелами, сколоты, опоясанные мечом, людоеды-массагеты, голубоглазые и рыжеволосые роксоланы, языги, бастарны, люди-оборотни невры, бедуины-кочевники, гелоны оседлые и блаженные гипербореи.
–Ты станешь великим, как твой отец в любом случае, даже если проиграешь войну. Главное, ты выступи против Рима. Это важно! Дерзость делает великих полководцев. А случай и удача помогают ей.
–А если… – заикнулся было Варнак.
–Им сейчас не до больших кампаний. К власти пришёл малоопытный Юлий. Одно только слово «Боспор» ввергает его в уныние.
–Но в Галлии… – попытался усомниться Варнак.
–Галлы дикари. Куда им до Боспора!
–Варнак вглядывался в лицо самой преданной Мифрадату женщины и верил каждому ее слову, хотя рассудком понимал, она, видимо, уже знает, как покончил счеты с жизнью ее господин и не может – если, конечно, она и в самом деле обожала покойного – не испытывать неприязни к нему – Варнаку.
–А тебе-то зачем? – спросил он Гипсикратию. – Зачем ты хочешь, чтобы я разрушил Рим?
–Хочу отомстить, – ответила наложница – воин и телохранитель Мифрадата.
И Варнак вспомнил, что еще совсем ребенком она была захвачена римлянами и продана в рабство, откуда и попала, в конце концов, в сераль понтийца. Будь Варнак более пристальным в этот момент, он бы ощутил некую недосказанность в словах мрачно суровой галлиянки. Но он снова – теперь уже от предвкушения победоносного похода – изрядно выпил.
–Он сам все сделал. Понял, что случилось и закололся, убил себя как скорпий. То, что произошло в конце концов, было неизбежным. А почему? – Варнак принялся загибать, тонкие, казавшиеся недомытыми, смуглые пальцы.– Первое. Все началось давно. С тех самых пор, как стал он окружать себя чужими и неверными людьми. Они положили начало его неудачам. Они его стали предавать. Это второе. Третье. Мифрадат потерял Боспор и боспорцев, когда, как вора, изгнал с престола сына своего Макара. А ведь Макар спас его от сокрушительного поражения, а, возможно, и от плена. Боспор .любил Макара. При нем людям дышалось легче. Я хочу дать народу то, что не успел Макар: богатство и самосознание. Ну и еще, на мой взгляд, последнее, что погубило бывшего царя, это страх. Но не перед Римом, а перед богами, которые ополчились против Евпатора. Так же думают солдаты, уцелевшие после той кошмарной ночи, когда случилось землетрясение. Ведь многие из тридцатишеститысячного войска провалились в аид. Люди сочли, что страдают из-за царя — грешика. Если бы не я, они растерзали бы его. Я им сказал, что сам с ним разберусь. Ну, ты сама должна понять, что иначе нельзя было поступить. Ведь ты знаешь, на что способны эти полутреки-полускифы.
– Макар их распустил. И вот во что все это вылилось, – оказала Гипсикратия.
– Да! Лозунги, призывы. Я, по правде, даже растерялся. Я вышел к ним и сказал, что самолично устраню тирана. Обманом удалось их успокоить.
Варнак потянулся к Гипсикратии:
– Ну что ты супишься? Ты мне не веришь разве?
–Мне вое равно. Я скоро уезжаю.
–Зачем тебе куда-то уезжать? Останься. Мы были рядом с нашим Мифрадатом в часы его побед и поражений. Меж нами столько общего. Мы так похожи.
Варнак глядел на нее. Видел, как волнуется подружка отца.
«Да, она еще так хороша! Не сделать ли ее теперь своею наложницей? Умна. Такая будет еще как полезна! Да и в постели хороша, наверное. Ведь старый хрыч не зря так отличал ее!»
–С тобою мы похожи, Гипсикратия, – повторил Варнак и взял ее за руку.
Руку она тут же отняла:
–Кое-что нас все-таки различает…
–Кое-что?
–Что же именно? Я бы хотел увидеть это кое — что. Можно?
Она усмехнулась;
–Прикажи, и я все исполню. Рабы ничего не могут делать по своей воле, потому что у них ее нет.
–А я тебе приказывать не стану. Я попрошу … тебя, как равную об этом…
–Благодарю, конечно! Но и в знак признательности не сделать мне того, чего я не хочу, не желаю.
–Ты – маленькая, хрупкая ароматная туя – сестренка кипариса. Ты пахнешь лимоном и розой. А внутри вся из прихотливых переплетений и прожилок, вся красивый узор наслаждения.
–Не называй меня так больше, господин.
– Почему же, мой цветок?
–Эти деревья, хоть и пахнут пряно, но горьки плодами. И греки их считают символами смерти.

– Как ты умна и начитана! И я тебя люблю за это. Ведь Мифрадат любил тебя за это, не так ли?
–Не только.
–За что ж еще?
–За преданность и верность.
–Какие качества! – Воскликнул Варнак.
–Но что-то было, видимо, еще? – Варнак щелкнул длинными пальцами. – Скажи сама.
–Узнаешь после, царь!
Он хотел, было, настоять. Уже капризно, изменил гримасу, как вдруг послышался какай-то шум. Перед глазами его стало перемещаться нечто серое, сырое, похожее на рыбу иди облако. Послышалось: «Тридцать тысяч пехотинцев, даже если они вооружены мечами и большими щитами, даже если у них за спиной стоят две тысячи всадников – это ничего против Помпеевых тысяч…»
В порядке бреда:
Петел не пепел.
Пепел стучит – петел молчит.
Питух не петух.
Питух носом клюет – умаялся.
Петух жареный поет, не клюнул бы!

Когда избирали Помпея, Аполлон пожертвовал своей птицей: ворон, круживший над форумом, испустил дух и рухнул в толпу.
Виктор Хрыстя

7.
Варнак зевнул, ему хотелось спать. Без огорчения, однако, он подумал, что перебрал с выпивкой:
–Иди в гарем. Распорядись по-свойски. Я назначаю главною тебя над бабами своими.
–Спасибо, государь. – Гипсикратия, словно пестрая безобидная птичка, выпорхнула из покоев Варнака.
И тут явился царь.
–Ты жив?! – воскликнул в ужасе Варнак.
–Как видишь, принц!
–Теперь я тоже царь!
–Как был ничем, таким ты и остался, – сказал Евпатор и сел на трон.
–Ты слишком стар, чтоб лазить к нам на трон, – сказал Варнак с обидой.
–Тебе хочется поднять население. Тебе не терпится увидеть кровь, голое мясо, упиться воплями умирающих.
–Но разве ты не помер? Ты ведь себя зарезал…
–Ну, зарезал, ну и что с того. Если ты не послушаешься отца, тебе хана. Хотя и так твой путь определен. Зачем ты поднялся на батьку своего? Тот, кто выступает против родителя, умирает как раб.
–Нет правила такого.
– Жизнь – это игра без правил, принц. Уймись, жди своего часа. Пожалей преданных тебе рабов. Они ведь тоже люди. Им тоже больно и не хочется умирать.
–Ишь, как заговорил, кровавый старче!
–Не каждому такое по мечу. Я был кровав, но ты ведь так не сможешь. Ты – человек. Ты жалкий, ты ничтожный человечек…
–Все! Все? И слушать больше не хочу! Ты – сон! Ты – бред. Я СЛИШКОМ нынче выпил.
–Послушай старика. На Рим идти не надо! Не веришь мне, гаруспика найми.
–Цыганам грязным верят идиоты.
–Увы, увы мне, бедное дитя!
–Пусть я не Искандер Великий. Но я пойду. Возьму свой Вавилон. И с Цезарем покончу!
–Найдешь бесславье и погибель в Риме! – сказал царь. Вздохнул. – Но я тебя предупредил, дурашка.
–Спасибо, царь! Я сам себе хозяин. Я – царь, я сын великого царя!
Потом они разговорились мирно.
– В любом возрасте – главное осторожность. Особенно в моём.
– В твоём? Ведь ты… Ведь там без возраста, я полагал… Однако, что имеешь ты в виду?
–Кости хрупкие, тело слабое… Старик беззащитен, как ребенок. Я больше не могу вести жизнь бродяги.
–Вот оно что?!
–Да, да, принц! Мое тело чувствует каждый сучок и камешек на дороге, по которой иду, у которой сплю.
–Я Гипсикратию беру себе… Я взял её уже… Ты не в обиде?
–Такую женщину любой хотел бы взять, – ответил Мифрадат и усмехнулся. –Тебе не по зубам наложница моя. К тому ж она опасное созданье. Остерегись её. Нам врать тут возбраняют, поэтому я говорю не всё. Посторонись, пускай она уедет.
–Ни за что не отпущу!
–Ты, старец сладострастный, обормот! В гробу ко мне наложницу ревнуешь?! Ну и ну!
–Она не представляет ничего в том смысле, о котором вожделеешь. –Так холодна!
–Умом она прекрасна. Рассудком. Тем, что тебе совсем не по зубам.
–Ты намекаешь на мою беззубость?
–Отнюдь. К беззубым женщины влекутся. Такие не кусает в миг экстаза.
–Меня твоя рабыня удивляет.
–Заткнись, болван. Я всё тебе сказал, – взорвался царь и как в бреду продолжил: – Боги дерутся, а у нас землетрясения, потопы и прочие катаклизмы. Все было бы хорошо, все получилось бы, если бы они не вмешались… Я знал, не мне дано разрушить Рим. И всё-таки хотелось, надеялся… Но это все одно должно случится. Найдется некто…
–Им буду я!
–Возможно, если ты родишься через пять веков. Скорей всего что, это буду я. Кто-то нужен был сегодня, тот надобен всегда.
–Я много выпил…
–О, Селена! Ты снова здесь. На этот раз у тебя все получилось. Гляди же, колдунья-охотница, какой зверь попался в твои силки! …Когда избирали Помпея, над форумом кружила черная птица. Не важно «как», а важно «что».
Они кричали мне, едва я появился на ступенях гиперборейской лестницы: «Премудрость! Премудрость Евпатору!» Какою мерою мерите, такою отмеряется вам…
И з ы д и ! – завопил Варнак и пробудился с тяжелой головой. И выпил снова, и вместе с болью вылилась из его сознания память сна.

–Пока Мифрадат делал то, что думал, он побеждал. Такова логика Востока. И стал терпеть поражения, потому что не сумел постичь вовремя логику Запада. Там чаще думают одно, говорят другое, а делают третье.
–Коль так ты говоришь, то так оно и есть, Гипсикратия,– ответил усталый раб Лакуна. – Мой повелитель приказал тебя дождаться и поступить твоей согласно воле. Что делать мне?
–Во-первых, ты теперь не раб, Лакуна. Встряхнись, – Гипсикратия положила маленькую, беспощадную свою руку на плечо Лакуне. – Ведь ты не прочь помститься за царя?
–Что делать мне?
–Отговори Араву от похода.
–Арава хочет поживиться в нём.
–Война эта разорит Боспор, а может быть, и уничтожит, если воинство Аравы сольется с Варнаковым. Без скифов Юлий быстро победит. Поход на Рим закончится вдали от Междуморья. Куда колченогому с Цезарем тягаться! Тот победил Помпея самого.

8.
–Арава, тебе не следует ходить на Рим, – негромко, как бы опасаясь быть услышанным кем — то еще, кроме скифа, проговорил уверенно Лакуна.
–Сам знаю, что мне делать, – надменно ответил скиф, тяжелой рукой рассеянно лаская большую, под стать себе, чернокожую рабыню.
–Послушай дальше. Совсем невредно и тебе выслушать старого человека.
–Раб! – воскликнул бородатый гигант. – Не всякая старость мудра.
–Но старость раба уже тем мудра, что он дожил до нее.
–Говори дальше, коль так настаиваешь. Кто подослал тебя? Варнак? Хочет проверить меня на вшивость?
–Скажи, Арава, почему Савмак остался жив, хоть и побывал на кресте? Почему, если сотни его сподвижников были распяты, колесованы, вздыблены?
–Потому что у него с Мифрадатом был уговор…
–Правда твоя, да не вся.
–Царь был щедр, когда подговаривал Савмака, а когда дело было сделано, он только и смог, что – да и то по секрету от народа, – вернуть Савмаку его жизнь.
–И это еще не вся правда. Савмак твой выжил потому, что царь любил мою сестру.
–Старик, это, похоже на то, что, ты выжил, но только из ума! Причем тут твоя сестра, такая же рабыня, как и ты?
–При том, что она была твоей матерью. Арава после паузы расхохотался. Да так громко и яростно, что испугал черную свою наложницу. Та зажмурилась и вскрикнула.
–Так, значит, мы с тобою родственники?’
–И то, что я был преданным царю, – продолжал Лакуна, – тоже сыграло свою роль. Разве ты не знаешь, как беспощаден мог быть Мифрадат даже к своим законнорожденным сыновьям!
–Ежели покойный так любил мою мамочку, почему же он тогда не выполнил обещания, не сделал хотя бы своего, пусть незаконнорожденного отпрыска царем Скифии?
–Царей не назначают. Царями становятся сами, и только избранные. Савмак не смог. Стань сам, если сможешь.
–Я не Савмак, Лакуна. Пока он жив, я не могу… А он не смог, потому что всю жизнь терзается предательством своих. Он потому ослеп, что более не мог смотреть в глаза гипербореям. Всю жизнь свою он мне внушает, что я, как он, всего лишь раб. Ты – раб! Ты – сын раба! Он говорит, – Арава привлек отшатнувшуюся в испуге рабыню, – тот, кто народ свой не пожалел, царем его не может быть никак.
–Ты сын царя, Арава. Стань же царем Скифии.
–Для этого я должен поклониться Варнаку или убить его.

–Варнак, если ты его не поддержишь, то есть если не пойдешь с ним на войну, потерпит очень быстро пораженье. Вернется слабым. И ему будет не до отложившейся от Боспора Скифии. А со временем ты сможешь стать и царем Боспора, когда Варнак сопьется окончательно и его можно будет убрать голыми руками.
–Коварный план ты мне подсунул, старец!
–И раб имеет право на отмщенье.
–Но я слыхал, что ты теперь не раб.
–Пока Варнак сидит на этом троне, я не могу свободою дышать.

СКОРПИЙ
1.
«Мэтр Дакуда приглашает на мальчишник тех, кому это интересно!»
Помещая сие объявление в «Олимпийском спокойствии», Иван Варнавович Дакуда, прежде всего, преследовал давнишнюю цель – увидеть в своем застолье Кандаларика, человека, которого он жаждет с тех самых пор, как тот обманул его, да так потрясающе сильно, что умирающий маэстро чудом выздоровел.
Дакуда готов был отблагодарить без вести пропавшего своего спасителя любыми деньгами. Не объявился Кандаларик и в назначенный газетой день и час.
Начало праздника, как никогда, затягивалось. Хозяин вскакивал на каждый звонок в дверь. С кислой миной встречал гостей, которые на этот раз почему-то шли не дружно.
По-настоящему мальчишник начался, когда Иван Варнавыч понял, что главного гостя не будет. Дакуда поднял бокал и открыл застолье так:
–Исполнилось двадцать лет, – он сделал паузу, приосанился насколько это позволительно для низкорослой его тщедушности, горделиво оглядел присутствующих. – Мда! Исполнилось двадцать лет, – воздел к потолку короткопалую, обремененную бокалом руку. – Двадцать лет со дня усыновления мною этого в драбадан талантливого балбеса Хрысти!
Тут важна была явно недвусмысленная реакция. Мэтр любил, когда им восхищались вслух. И публика, словно ею была отрепетирована эта сцена, хором охнула и зааплодировала. А почему бы и нет? Разве мало старик в свое время поработал с каждым из присутствующих в застолье, терпеливо приучая каждого индивидуально к своим привычкам, капризам, уловкам. И теперь он пожинал плоды, упивался спектаклем в свою честь, где главным героем являлся опять-таки он, и никто другой. И был благодарен публике, состоявшей из актеров его маленького хорошо отлаженного театра. Поразительное дело: все фальшивое Дакуда, чуял за версту; был способен разглядеть личину самого изощренного притворщика или халтурщика. Всегда и везде, в любом положении риз, но лишь тогда, когда дело касалось кого-то другого, но только не его самого.
Хрыстя скроил растроганную гримасу. Он знал, что немного обиды за «балбеса» не испортит игры. И потому неподражаемо скривился и посмотрел в сторону, мол, я польщен словами мэтра, но и огорчен слегка, но и восхищен его памятью, ведь вспомнил же! Значит, не пустое, выходит, место, этот Хрыстя, коль такая личность помнит, когда свела судьба его – уже знаменитого – с никому неизвестным мальчишкой.
–А ты не кривись! Уважь учителя! – Наседал, полный отеческой беспардонности Дакуда. – Бог не дал мне сына. Но ты заменил мне его! – Варнавыч выпил свой бокал и тут же разгрохал его об пол. Это был отнюдь не хрусталь. Хрыстя это знал и в отличие от остальных об этом почему-то ещё и подумал. Не желая ничего испортить, а только, чтобы несколько разрядить сгустившиеся сантименты, сказал с дурацкой улыбочкой и не менее глупой интонацией, что, конечно, было его ошибкой:
–Радуйся, Равви! – и поцеловал Дакуду.
Хозяин схватился за сердце, покачнулся я осел в кресло. Очки свалились, дрожащей рукой, вслепую нашарил на столе рюмку и глотнул из нее, проливая на себя большую часть содержимого.
Кое-кто подумал, что и это игра. Но Хрыстя увидел, старик не на шутку испугался. Да. Хрыстя тогда все понял правильно. Дакуда подобных вещей боялся смертельно.
Позже он ему еще припомнит этот случай. Дакуда, надо заметить, и впрямь, обладал замечательной памятью. И при случае всегда вспоминал то, что надо. В очередной разрыв он и выскажет Хрысте всё, что тогда пережил: «Ты всегда был Иуда! Я всегда знал, что рядом со мной Иуда!»
Позже Хрыстя и сам будет жалеть, что так легкомысленно обошелся со старым тщеславным сочинителем. Но тогда его очень заело – виртуозность, с какой этот лицедей поменял повестку дня, не могла покоробить простодушного ученика еще и потому, что в который уже раз этот литературный провинциал использует его – Хрыстю – как самый мимолетный предмет мужского обихода. Причём без предупреждения.
Одним из достоинств Хрысти является его отходчивость. Остыл он быстро. После бокала холодной изабеллы он тут же рассыпался в сколь изощренных, в столь же искренних Дакуде комплиментах, хотя в течение протяжного застолья на него нет-нет накатывало чувство рецидива.
–Юмор – это великое достижение разума. Сатира – великое поражение его. Сарказм – столь же великое раздражение… – с уморительно серьезной миной провозгласил Хрыстя, а потом изменившимся голосом спросил: – Ну, как, афористично?
Варнавыч даже всхрюкнул:
–Иногда я не улавливаю, когда ты говоришь умно, а когда наоборот!

В порядке бреда:

Путина не путана и не паутина.

Пантикапеечки.
Пантика-пешки.
Панти- копёшки.
Пантика-пышки….

–На Дерибесовской открылася пивная, – подражая уличным певцам, –затянул дряблым голосом Дакуда. – Там служат девочки Маруся, Роза, Рая…
Чтобы отвлечь Дакуду от фольклора, Хрыстя спросил:
– Может, все-таки «на Дерибоссовской?»
–Историю родного Боспора надо знать, – важно промолвил Дакуда. – Именно на Дерибесовской, поскольку именно на этой улице жили жрецы, которые изгоняли бесов. А на Дерибоссовской потому она так и называется, при Мифрадате драли розгами кооператоров, которые наживались за счет перепродажи.
Дакуда откинул голову, растрогался, а этих девочек я хорошо знал. Правда, я тогда был еще совсем мальчик, но в пивную бегал… Я работал в плотне учеником, мастер частенько гонял меня за пивом… Хорошие были девахи – одна в одну. Их у нас дразнили сестры Федоровы.
–Они что, пели?
–Какой там? Просто по аналогии… – Дакуда шмыгнул носом. – Попали под подозрение, что имели отношение к Савмаку, ну их и продали в Египет. – Иван Варнавович высморкался. И закурил. А народ про них песню сочинил.
–Поразительно, – чтобы снова отвлечь застолье от грустной темы, сказал Хрыстя.
–Про Савмака никаких песен не осталось, а вот про каких- то сестриц из пивной прямо -таки гимн сочинился.
–Да что ты понимаешь в истории! – Привычно взорвался Дакуда. – Невинные они, потому о них и поют люди. Савмак же провокатор, подставил своих под Мифрадатов меч. Небось, до сих пор где-нибудь в Скифии прячется. Каины живут долго!
–Что-то не верится, – обронил Лапухгин, – Он ведь, что доподлинно известно, был распят…
–Кто?! – Взвился Дакуда. Хрыстю с его глупостями он ещё терпел, но более никому из тех, кто пытался противоречить, спуску не давал. – Брехня! То был двойник Савмака. Самого же его царь отпустил – услуга за услугу – а невинного человека замучил. Понял? Говорят старые люди: держал во дворце, кормил, поил, бабами всех цветов и наречий угощал… пока шло восстание. А потом, когда настал час казни, вырвал ему язык и отправил на крест…
Про то, и в мемуарах Лакуны сказано. Лично сам Дорилай вкатил лже- Савмаку тройную дозу наркотика, чтоб тому не так тяжко было на кресте… Вот и вся благодарность Мифрадата…

Прочел я и Архелая. В его воспоминаниях так написано. Мифрадат, чтобы в Боспоре, пока он будет ходить на войну, было спокойно, подговорил одного из своих гвардейцев Савмака поднять в Пантикапее восстание. За это царь обещал отдать ему Скифию для царства…
–Архелая? – Переспросил Галерий. – Я что-то не припомню такого издания…
–Потому и не помнишь, что Архелай выпустил книгу в Риме.
–Ах да! Этот предатель там ведь живет, – хлопнул себя по лбу Лапухтин. – Но откуда ж тогда у вас?
–Оттуда! – Варнавыч сделался важным, солидно кашлянул. Обо мне беспокоятся больше там, чем здесь.
–Понятно! – понимающе улыбнулся Лапухтин. – Архилай, конечно, знает не меньше Лакуны. Хотя Лакуна был самым близким слугой Мифрадата и оставался с ним до его последней минуты.
–Мало ли что! Как раз самый верный и не должен был проболтаться. А предатель что. Ему как раз и положено предавать царя и дальше.
–Мы когда-то дружили, не правда ли, Витя? – Прильнул к Хрысте Парамон Пикчерс.
–Так и было, – покладисто согласился Хрыстя.
–Теперь больше не друзья? – Спросил Паримой Пикчерс.
–Почему?
–Не переношу, когда меня унижают! – Улыбнулся Хрыстя.
–И я тоже, – весело подтвердил Дакуда. – Но я решил вас нынче помирить. Миритесь!
–Однако вы встречаетесь, по вас не видно, что вы больше не друзья, – влез Лапухтин.
–Видел бы ты нас раньше, – с легкой ностальгией заметил Парамон Пикчерс.
–Он говорит правду, – подтвердил Хрыстя. И приобнял Парамона. Тот ответил тем же.
–Если это так, – констатировал Галька Лапутгин, – то мне крупно повезло. Я наблюдаю цивилизованные отношения.

Убиватъ время – великий грех. Оно живое. Убивая время, убиваешь себя.
Виктор Хрыстя

9.
–Мнение, что интеллигенты в застолье говорят лишь о политике, как я понял, общаясь с вами, господа, ошибочное, – вдруг подал голос Лапухтин.
–А это мы при тебе все о бабах, да об искусстве, – тут же не дал ему спуску Дакуда.
–А почему при мне? – изумился Лапухгин.
–А мы тебя подозреваем… – добавил масла и Хрыстя.
–Давно?
–Не обольщайся, с самого начала.
–И чем же мотивируете? – не моргнув глазом, нашелся Лапухтин.
–Хотя бы тем, что всегда уж очень внимательно слушаешь, а сам почти ничего не говоришь, – Дакуда уже сверлил его затуманенным вином взглядом. Свирепые косяки бросал и Хрыстя.
–Выходит, как бы я себя ни повел, – вздохнул уничтоженный Лапухтин, – если уж так обо мне здесь думают, ничего не докажешь, – Галька говорил спокойно и даже с вызовом, что еще больше укрепляло мнительного Дакуду и легкомысленного Хрыстю в подозрении.
–Выходит, мы еще и виноваты перед ним! Ты слышишь, Витя?! – Не унимался первый.
–Какие же вы все-таки эгоисты! – вырвалось у Галерия.
–Вот, вот! Эгоисты, негодяи, уроды! – хмельно вскричал и Хрыстя. – Тогда зачем это ты с нами водишься?!
–Не иначе у него задание – нас пасти, – важно заметил Дакуда.
–Вожусь, потому что дурак,– сорвался Лапухтин, – Сколько раз говорил себе: наплюй и забудь! Подумаешь, важные персоны. Самовлюблённые индюки! – Он встал. Оказывается, он тоже бы хмелен, ибо уронил на светлые брюки бокал красного вина. И потому выглядел раненым в пах. – Давно бы бросил к вам ходить, да не могу, – глаза его увлажнились. – Потому, как никто, быть может, в этой тьмутаракани, знаю вам цену и люблю вас, гады вы этакие!
Но и тут нашелся Дакуда. Ласково сузив свои рачьи глазки, он сказал:
–Гады – это змеи. Я – очковая змея, а Хрыстя – гремучая. Мудрые мы твари, но и ядовитые, не так ли? Спасибо за комплимент! И давай выпьем и забудем этот разговор, – так Дакуде удалось смягчить обстановку, которую сам же и обострил.
В более простой компании, подобные инсинуации непременно были вылились в мордобой. А тут перепалка сия смутила лишь Парамона, который вдруг забоялся этого Лапухтина и принялся лихорадочно соображать, не проболтался ли он в чём-либо, не приведи бог, коммерческом. Застолье продолжалось как ни, в чем ни бывало. Ибо застолье это не могло быть прервано никакими силами, причинами и обстоятельствами.

Везде, где можно жить, можно жить хорошо.
Марк Аврелий

Ритуал – это привычка. Это суета. В ритуале нет святости.
Виктор Хрыстя

999
–Да, Хрыстя! Я окончательно убедился, – бухтел Дакуда, меня в этой стране никогда, не признают! А ведь все было так продуманно, а затем исполнено! Ну что ты молчишь? Или у тебя иное мнение?

Дакуда, как то с ним обычно бывает, резко поменял не только направление разговора, но и тему. Откровенно говоря, я не сразу понял, о чем это он заводит речь.

– Даже если бы на меня и в самом деле было покушение, ничего бы не изменилось!

Эта фраза меня озадачила крепко. Что он имеет в виду?
Н е у ж е л и? – ошпарило мне рот, словно горячим чаем.
Несносно бодались комары.

–Всё одно все бы сделали вид, – продолжал Дакуда, – что ничего не случилось.
–По-моему, ты говоришь лишнее, – попытался я остановить излияния пьяного Дакуды.
–Отличный мальчишник! Не правда ли ребята? – Стал помогать мне Парамон Пикчерс.
Ему солидарно показывал зубки Лапухтин.
–Не одергивай меня, мальчишка! – Окрысился Дакуда. И еще раз сурово добавил: – Мальчишка ты!
Я хотел, было, ответить, да передумал. Зачем гавкаться, только ведь помирились!
А ведь меня читают и почитают. А? – он как вылупился на меня, так и не отвёл глаз, словно взглядом хотел, что сказать только мне, что все слова, исторгаемые им – только ширма. На остальных же родных, близких, что томились в застолье, постепенно превратившемся в пир комаров, хозяин вообще не обращал никакого внимания, словно бы их и не было.

Ну, я и осадил его открытым текстом:
–Поговорим лучше о бабах, хватит прикалываться, мэтр! Он стал искать очки, сердито сопя, наценил их на выдающийся свой нос – гордость, предмет особенного Дакудиного фасона, особенно в присутствии женского общества, и, поглядев на меня поверх очков, изрек уничтожительное:
–Филистер! – с «ё». Это «ё» и обожгло меня, словно попало в царапину. Но и на этот раз я удержался, возможно, потому что Дакуда чуть не плакал. Мне же его нисколько не было жаль. Мне показалось, что я презираю его. Он прочел мою мысль. Отерся полотенцем, словно фокусник извлек откуда-то письмо и, потрясая им, заявил:
–Вот доказательство того, что меня знают за границей! Это вызов! Меня приглашают на жительство… И я уеду. Таким было первое обнародование вызова. И первый вызов общественному мнению и провинциальному официалу.
Перебило, и даже остановило дальнейший завал в сторону политики, появление горячего. Аля и Джульетта – жена и дочка спасли положение, затеяв суету с заменой съеденной партии блюд, следующей.
Угощались, чем бог послал: крошечными голубцами, обернутыми виноградным листом, холодцом из устриц, сдобренным мелке рубленной вяленой дыней, салатом из орехов, сыра и маринованного буряка; но особенно великолепен был суп из креветок; плов, сваренный внутри целой тыквы показался тяжеловат, быть может, оттого, что отдавал самой тыквой, а скорее всего потому, что это мясное блюдо было подано в разгар застолья, когда после рыбного ассорти не было ни мочи для его одоления, ни месте для его приятия.
Первым из пассивной части застолья не выдержал зять хозяина. Проливая на футболку вино, изобретатель попросил слова. Заикаясь и торопясь, принялся рассказывать суть очередного своего открытия. Его плохо слушали, пытались перебивать. Дакуде не понравилось столь неуважительное отношение к гениальному родственнику. К счастью, это сразу же было замечено. И короткая лекцию стали терпеливо внимать, пока она ни была благополучно кончена:
–Методом перекачки йнов из одной ёмкости в другую можно в сотни раз удешевить опреснение морской воды. А это позволило бы превратить пустыню в оазис и, в конечном счете, построить на земле рай.
–Довольно! Пытались уж.
–Беда в том, что вы умеете лишь разрушать данное вам. Даже когда созидаете, все равно разрушаете. А полезного зачастую не видите – не хотите – потому что ни во что не верите. Но чем бессмысленнее идея, тем скорее за неё хватаетесь. Воистину, обречённое племя.
«Каков, однако агрессор! С виду тюлень – не подумаешь!» – Удержал себя из последних сил Хрыстя.
–А ведь сколько полезного я предлагал вам и сколько еще в моем загашнике есть открытий! – Грустно закруглился Дотепман.
Потом говорил Галерий Лапухтин:
–Беспорядок – это цепная реакция. Толчком к ней в Пантикопее стал троллейбусный маршрут № 66. Кто-то из водителей как-то не дотянул до остановки, открыл двери вагона за пределами установленной зоны. И пошло-поехало. Вирус необязательности перекинулся на другие маршруты. Люди, до того момента терпеливо ожидавшие троллейбуса в положенных местах, свихнулись тоже. Черными, наэлектризованными сгустками толпы стали метаться за пределами зон остановок, вопя и давя немощных.
Так зародившийся на 66-м маршруте маленький непорядок охватил Пантикапею, а затем перекинулся далеко за ее пределы.
Поезда стали опаздывать и чем дальше, тем на дольше, самолеты по большей части прекратили перевозку пассажиров, чему было придумано элементарное объяснение – нет керосина…
Лапухтин говорил бы и говорил, если бы не Хрыстя, положивший конец его обобщениям совершенно беспардонным храпом, в который Дакуда не поверил. Варнавыч полагает и по сейчас, что это была демонстративная имитация.
Толкнув Хрыстю, он, однако, сам перебил Галерия:
– Ты, я вижу, очень умный! Грамотный. То есть, знаешь всё!
–Отрадно слышать.
–Тогда скажи, Витя, в чем секрет диалога?
–Как я могу отвечать на такой вопрос при живых писателях? – стал отшучиваться Лапухтин.
–Лопух ты! – вытаращился Хрыстя. – Тебя экзаменуют.
–Не надо обострять! – задребезжал Галерий.
–Ладно! Очень простой вопрос. И думать тут нечего. Диалог это диалог!
–Мальчишка! – вдруг рявкнул Дакуда. –Такие вещи в твоем возрасте обязан знать всякий пишущий, даже если ему никто об не сообщил.
–Откуда же пишущий узнает, если ему никто… – продолжил было Хрыстя и потянулся за бутылкой хереса.
Но Дакуда договорить не дал:
–Талантливый человек сам открывает законы и правила, а то и сам создает их, если к .моменту его появления тех не оказалось обиходе жизни. Слушайте все! Секрет диалога в том: кто бы что ни говорил, он прав.
–Вот оно как! – только и промямлил Хрыстя.
–Так надо строить его, чтобы каждая сторона была несокрушимо убедительна и по-своему права. Только в этом случае, тебя станут читать дальше первой страницы.
После этого, по всему давно, заготовленного Дакудой вопроса, общего разговора не наблюдалось. На поверхность застолья выныривали какие фрагменты, которые и на трезвое восприятие трудно было не только связать, привязать, но и толковать, угадывать, разгадывать… кто с кем и о чем беседует.

–Знаешь, какой у него инструмент жизни! Я когда увидал, был просто изумлен.
–Ясно теперь, почему он так несчастлив в личной жизни.
–Не представляю, какая дама способна выдержать эти параметры!
–Ты все шутишь! Шуточки, шутки, шутихи… – тихо, словно в бреду, говорил Хрыстя. И вдруг, как бы придя в себя, спросил: – И с чем только черт не шутит?
–Помпей завяз в патоке беззащитной страны евреев, словно жадная муха.
–Меж нами есть некоторая разница, хотя мы и разрываемся между одними и теми же началами: женщиной и творчеством.
–Я говорю: работа не женщина, подождет. А ты немного иначе: женщина не работа – подождет.
–Лишь тот называется маэстро, имя того остается в памяти мира, кто обогащает искусство творческим взносом.
–Во время засухи звери пыот из одной лужи: и кровожадные, и травоядные…
–Тихой сапой подбирался к этой крепости – рыл землю. Добрался, а там никакой обороны – бери ее голыми руками.
–Ничто так не оплодотворяет воображения, как образ врага.
–Она неотступно находилась рядом с ним. И некоторое время казалось, что эта пара представляет собой нежно любящих друг друга деда и внучку.
–Киннамон – дерево корицы.
– Змея, пшеничные колосья – символ Цереры.
–Так постепенно стали возрождаться традиции, обогащенные новациями.
–Опереточные певицы у меня ассоциируются с торговками, особенно когда они вопят на высоких регистрах.
–Теневая сторона свободы – это когда получивший свободу использует ее во вред другим свободным.
–Мифраизм – религия. Распространилась в эллинистическом мире в 2-4 веках. Основанная на культе Митры была главной соперницей христианства.
–В ту ночь не пели соловьи. Потому что их распугал пепел, воняющий тухлыми яйцами. Он сыпался как перхоть с жида.
–Не смей при моём зяте выражаться. Ты оскорбляешь беззащитного гения, шовинист проклятый!
–Не устройство это, а расстройство. Они ломают, не собираясь строить, ибо не способны ни на что, кроме разрушения.
–Быть может, это и есть диалектика: пришли ломатели, придут и строители?
–По крайней мере, один из видов счастья я переживал не раз. Кошачье счастье – это когда дорогие мне люди сидят вокруг меня, заботятся обо мне.
–Нонна Савраскина – псевдоним Эммы Жонглеровой.
–Тепловизор – прибор ночного видения.
–Мне все время снится один сон: распятые на дорогах Боспора. И я знаю, он будет мне снится до Второго пришествия.
–Лошадь и наездник – это как что-то интимное, это как половой акт.
–На голубой ленте меча отсвечивали структуры булата. Они напоминали змеиную чешую.
–Любовь – это гравитация духовная.
– Я стал невыносимо требовательным. Я требую ото всех взаимопонимания. Но особенно нервничаю, когда этого не происходит между мною и сильными мира сего.
–Ритуал – это привычка. Это суета. В ритуале нет святости.
– Не ламентируй, Витя. Везде, где можно жить, можно жить хорошо.
–Полная неразберуха!
–Мой конь так смирен, что не нуждается в уздечке.
–Логика – такая, как ее теперь понимают – губит современную литературу. Логика – не арифметика. Она – высшая математика.
–Этот Братобреев-Пикчерс настоящий воротила. За такими будущее.
–Даже боги над историей не властны. История – это произвол растленных властью негодяев.

10.
Кому-то нужно было класть конец этой какофонии общения. Судя по всему, эта мысль раньше иных пришла хозяину. Он стал позванивать в бокал. Никакой реакции. Он поднялся во весь свой рост. Но роста явно не хватило. Он уже, было, раскрыл рот, но тут к нему и Хрысте, сидящим рядом, присоседился Парамон.
–Рембо и Верлен! Помнишь? Юный бродяга, наркоман соблазняет старого безвольного отца большого семейства. – Парамон Пикчерс выразительно глянул на Дакуду и Хрыстю. – А когда старик прозрел, когда он понял, в какую грязь втащил его гениальный юнец, он стрелял в него…
–Если бы ты, Парамоша, хоть на копейку знал жизнь, а также его и меня, Дакуда обвел рукой полмира, осенив дланью и стоящего где-то на краешке этого объема Хрыстю, ты бы никогда так чудовищно не заблуждался.
–Но вы так себя ведете! Вы все время выясняете отношения, как супруги.
–Ты просто осел, Парамоша, хоть и фамилия у тебя иностранная, – пробасил негромко Хрыстя. – Даже не так я скажу: – Ты, Парамон, ишак! И если ты меня разозлишь, я не посмотрю на твоих телохранителей, организую тебе некоторое членовредительство.
–Кто ты такой, Братобреев? Или Пикчерс? Или как там тебя в школе дразнили – Брысь? Да ты знаешь, что я о тебе и таких, как ты думаю?! Судя по лицу, не догадываешься! Ты – деталь. Тебя можно заменить. Сегодня ты имеешь бабки. Говорят, что уже миллионер. Ну и что?! Стоит тебе отдать концы и через неделю о тебе никто не вспомнит, – гвоздил гостя хозяин.
–Вот чудаки! Я же без обидной мысли. Просто хотел предупредить, что, глядя на вас, иные – не я! – другие могут подумать невесть чего – пытался остановить атаку Парамон.
–Раздавил, размазал, уничтожил! – криво усмехаясь, развёл руками Лапухтин.
–Никак и ты с тем же и туда же! – Переключился на него Дакуда.
–Я не самоубийца и не миллионер. Мне так рисковать нельзя! – Показывал зубки Галька.
Умолкший Парамон слушал, глядя в потолок.
–А на мое место никто уже никогда не придет, – вернулся к сокрушительной своей тираде Дакуда. – Я просто незаменим. Без выходных – и днем, и ночью, вкалываю, как раб, а отношение ко мне незаслуженно пренебрежительное, как к нахлебнику. Прежде, чем признать, вынудят пройти такие испытания…

А когда признали, все одно не доверяют. Все равно бросают на произвол судьбы – в голод, холод, одиночество. Так и влачится созидатель по жизни и умирает в нищете.
–Послушай, Галя, если ты собираешь информацию, то давай я тебе помогу. Все расскажу, что тебя интересует.
–Спасибо! Ты, как всегда, преувеличиваешь мои достоинства. Я, всё-таки, не такой, каким ты, Витя, меня вообразил…
–Ну ладно! Если не хочешь, трудись. Но я бы, честное слово, безо всякого помог бы…
–Послушай, Варнавыч! Я же объяснил тебе, что по тупости своей сморозил глупость. Хотел интеллектом блеснуть. А ты?! – Парамон казался-таки потрясенным двойной атакой друзей. Видать, давно с ним так не обходились да еще при свидетелях.
–Со мной так не поступают, – отрезал Дакуда.
–Но ведь мы друзья, – заикнулся, было, Пикчерс.
–Зачем тебе друзья! С ними хлопот не оберешься. Дружба требует жертв. А ты не любишь таких отношений. Тебе нравится брать… Поэтому ты и предпочитаешь дружбе деловые отношения. Причем такие, когда можно не только брать, покупать, требовать, даже платить, но не давать за здорово живешь. Вот и крутятся около тебя лапухтины одноразового или многоразового пользования. Отпадает в них надобность – прогоняешь, появляется – вновь зовешь.
–Напрасно ты так со мной! Я готов помогать и помогаю. Не исключено, что и тебе понадобится. Милости прошу, не подведу, не отвернусь…
–Замётано – расхохотался Иван Варнавович, – рванулся к Парамону, обнял его и, заглядывая к глаза снизу в верх сказал: – Ну как мы тебя с Хрыстей подгначили, как разыграли!
–Да уж! Настоящие артисты! – Отерся, словно от плевка Парамон.
–То-то же! Не надо нас напрягать двусмысленностями. Мы этого не любим!

Бормотанье Дакуды:
Жуки клевали клюкву, крылато клубясь над лукошком.

Даже сквозь хмель и гвалт застолья, я видел и понимал: Дакуда, приди ему хоть десять вызовов, ни в какую заграницу не поедет. Он слишком тутошний. Он весь боспорский. Он так по-пантикапейски обижается, заносится, пыжится и грубит, что нигде в ином каком-либо краю не сможет прожить и дня без всего этого. Он абориген. А они не способны жить где-либо ещё, кроме своей Аборигении. Ну, где еще их будут так вот, как, сейчас, слушать, выносить их дурной характер, кто еще кроме таких же аборигенов, согласится потакать своему коренному зазнайке?! В нашей с ним крови, думал я, плавает древнейший вирус, который, непременно даст вспышку хронической болезни по имени ностальгия, едва мы покинем этот, наш богом забытый, Боспор. Мы потому и терпим друг друга, что обречены одной этой нашей национальной заразой на смерть не где-нибудь еще, а в нашей земле. Где родились, там и помрем.
Задав трепку миллионеру, Дакуда, облегченно вздохнув, провозгласил тост. Тост был пространным до такой степени, что к концу его все забыли, о чем он был. В том числе и сам тостёр.
–Все – грех? Вот мы едим и пьем, предаемся, то бишь чревоугодию. Вот мы беседуем о женщинах, не стесняясь в выражениях, и сплетничаем, то есть словоблудствуем, злословим. Вот мы волочимся за бабами, спим до обеда, вставши, не умывшись, БОГУ не помолясь, курим и сквернословим… – все, все грех, и вся, выходит, наша жизнь – мерзость?
Или, все-таки, не вся? Тогда как нам отсеять зерна от плевел, если мы слепы, да еще в полной темноте? – Дакуда приложил ладонь к уху, послушал, что скажут застольники, но те молчали. Не дождавшись отклика с земли, возвел глаза небу, но и с потолка не было ему ответа. – Выходит, что не вся жизнь грех? Просто она такая, какая есть, то есть какая угодна Богу. А значит, живем мы правильно, и нечего ханжествовать…
–И в самом деле, – отозвался Хрыстя. – Чего уж тут мучаться. Давайте и дальше пить, любодействовать, закладывать друг друга, мелочиться, подличать, авось и на что-то большее силенок наберем…
–Всегда ты, Витя, испортишь мне спич, – добродушно проворчал Дакуда.
Но Хрыстя видел, что влез он во время.
Вмешательством своим помог мэтру дух перевести, и сообразить, куда это его занесло…
–А все, почему так получается? Из-за гордыни твоей. Так и норовишь, чтобы последнее слово за тобой осталось.

После плова с новой силой захотелось пить. Красное жгло. Белое казалось легким. Однако хорошо охлажденные то и другое вперемешку помогли достичь необходимого эффекта. Жажда утолилась. Пришла усталость.

11.
От автора:
Лично мне захотелось спать. А когда мне хочется бай-бай, со мною лучше не спорить. Я начинаю грубить – и то в лучшем лучае. На этот раз я держался крепко. Я даже ни разу не выматерился, хотя Парамон Пикчерс доставал меня как мог. На какой-то миг мне показалось, что и он провокатор. Но когда я повнимательнее всмотрелся в лицо этого миляги, я отверг это подозрение. Скорее всего, провокатор только Галерий Лапухтин. Скалится, переспрашивает, словно пытается запомнить как можно больше из того, о чем тут говорится, и замаскироваться за мелкозубой своей, невеселой улыбочкой. Я снисходительно глядел на него, пытающегося вызвать Дакуду на воспоминания недавнего прошлого, когда Хрыстя пришел к нему мириться, а вынужден был помочиться на дверь мэтра. Но не тут-то было. Под киром и газом уважаемый маэстро сокрушался только тем, что его, несмотря на пережитое, так и не наградили.
–Эй, Парамон! – безобразничал Дакуда. – Ты где?
–Он уже поехал, – доложил Галерий.
–В смысле крыши? – Дакуда заржал скворцом. – Неужели обиделся?
–Поехал за шампанским, – вставил Галерий.
–А уже подумал, что пошел помочиться…
–Неужели подумали, что на дверь? – Сплоховал Галька.
–У тебя недержание?– Вытаращился на него Варнавыч. Я вижу это по лицу твоему. И воняет, как от Макара после Мифрадатового приговора.
Галерий пьяно сморщился, насупился…
–Обиделся? Значит, не знаешь правил мальчишника.
–А что, есть правила? – Удивился я.
–На мальчишнике все говорят друг другу всё. Всё, что думают, то и говорят. В любых выражениях.
–Да, да! Тебя послушать, так полная охлократия, – под звон бьющихся бокалов стал вылезать из- за стола Хрыстя. Пьяно хохотнул и продолжил, – Можно говорить всё, но только не в твой адрес.
–Это почему же?
–Потому что критики ты не выносишь.
–Да, общение – дело тонкое, ученое это дело. Особливо мужское общение. Это тебе не лупанарий открывать. Жаль, что Парамон ушел, – А я хотел у него спросить, где это он себе такую фамилию достал. Придумал или купил?

–Эту он оставил себе после развода, – добавил Лапухтин. – С женой развёлся охотно, а с фамилией ее не захотел расставаться. Говорили, он и женился на этой несчастной еврейке только из-за того, что у нее фамилия такая, англизированная.
–Зачем, скажи на милость? – Дакуда слегка дернулся: не любил он, когда всуе поминали эту национальность, да еще, в таком соусе.
–Для бизнеса удобная фамилия, – продолжил Хрыстя, с шумом и звоном возвращающийся к столу.
–Какой все же негодяй! Не зря я ему всыпал! – Дакуда, закрыл тему.
–Вы не справедливы к нему! – С придыханием воскликнул! Галерий. – Парамон уникальный бизнесмен. С нуля начал. А уже сегодня, шутка ли сказать, десять миллионов подарил на возрождение центра Деметры.
–Только не здесь, – оборвал излияния Дакуда. – Только не нам рассказывай эти байки. Нас твой благодетель, не проведет. Знаем, чего он добивается.
–А вы никому не верите, маэстро! Для вас непостижимо, что кто-то может совершенно бескорыстно… Ничего ему не нужно, – кудахтал Дапухтан.
–Знамо дело! – Дакуда оглядел всех взглядом змеи, – Не деньги он зарабатывает?!
–Не деньги для него главное, правильно! – фальцетнул Галька. – Он делает нашу жизнь удобнее. У Лапухтина длинные розовые пальцы. Он их всегда выставляет напоказ.
–Не лицемерь, Лапухтин, все мерки с него уже давно сняты и покоятся в «личных делах». Ты ведь лучше всех нас, тут присутствующих, знаешь, зачем Пикчерс так хочет всем угодить!
–Я знаю другое. И повторяю, деньги лично для Парамона не главное! – ВЗВИЗгнул Лапухтин.
–Не зря. Хотя за вранье он тебе и платит тысячу в неделю, – взревел Хрыстя.
–В отличие от вас, неудачников, – Лапухтин, кажется, впервые жизни позволил себе столь смелый выпад в этом кругу, – Парамон любит людей.
–Приятно слышать о себе правду! – Донеслось из прихожей. Все, кроме Дакуды, оглянулись. Хозяин же и глазом не повёл. Я всегда поражался этим его качеством. Такая выдержка. Выстрели за спиной, не вздрогнет и не оглянется…. Как-то спросил у него. Объяснение было нелепое, мол, с детства боюсь больше всего, лишь бы обо мне не подумали, что я трус.
Не поворачивая гловы, Варнавыч спросил:
–Куда ты подевался?
–Решил горючего подбросить. А то, похоже, запасы подходят к концу. –
Парамон воодрузил на стол одним махом сразу шесть бутылок шампанского.
–Спасибо, конечно, но ты ошибся. Изабеллы у меня ещё бутылок двести. Хрыстя, ты знаешь где, принеси, будь другом.
–Не буду! Что я тебе половой?
–Половой! – Вдруг завизжал от восторга Дакуда. – Половой… гангстер!
–Они тут на тебя бочку катят…– начал было Галька.
–Бочку рома?– сразу же стал заминать Парамон.
Похоже, он успел кое-что из пересуда услышать.
–А не ударить ли мне его? – С веселой угрозой сказал Хрыстя.
Лапухтин опомнился и отодвинулся от хмельного и тяжелого соседа по застолью.
–Нет, – картинно откинувшись на спинку кресла, ответил Дакуда. Ибо взявшие меч, мечом и погибнут.
Лапухтин суетливо выпил свою рюмку и нервно закурил.
–Тот, кто угождает всем сегодня, хочет, чтобы завтра все угождали ему, продолжал, снисходительно глядя на Лапухтина, мэтр.
–Он хочет стать президентом, – выдал Хрыстя, – Мы раскусили тебя, Парарамон.
–Ну и дай бог! – Вскричал тонким голосом Дапухтин. – Ты на него злишься, потому что он выбрал меня, а не тебя…
–И правильно сделал, что не меня. Я прислуживать не способен, – Хрыстя хохотнул и запел: Тили Тильдильги Гедильги…

12.

Тогда как нечестивые возникают как трава, и делающие беззаконие цветут, чтобы исчезнуть на веки…
Пс.91,7,8

Человек несмысленный не знает, и невежда не разумеет того.
Виктор Хрыстя

Даже самые первые его произведения уже несли в себе аромат подлинности. Такое впечатление оставляет искренность ребенка, его врожденное качество правдивости, с возрастом нередко утрачиваемое. Но тогда, в начале, это был только аромат. Источника его никто не мог увидеть. Он и для самого автора на какое-то время оставался предметом поиска. Теперь этот плод созрел и обнажился. С теплым духом спелости он источает прохладное амбре вчерашнего соцветья и почвенный запах бледно-зеленого ростка.
Порой с необыкновенной ясностью Хрыстя думал, что он все же понимает людей. В такие моменты ему казалось, то он способен объяснить – только спроси его – зачем люди есть и так много их, что значит один человек, двое – он и она – почему страдает душа и с чего она радуется.
В такой миг или час Хрыстя жалел врага своего, любил друга до такой степени чувства, что с изумлением замечал полное отсутствие какой-либо разницы меж тем, кто мучает его и тем, кто одаривает его добром.
Что это со мной? – Пугался и.в тот же момент восхищался Хрыстя. В,душе его, словно весенняя гроза – страшная и прекрасная – восставало песнопение, очистительное до изнеможения души, упоительное до восторга ее. Хрыстя как бы возносился на пахнущих электричеством Вселенной крылах к самым очам Господа, трепетал перед ним, словно пушинка в дыхании Творца.
Боже! – готов был он воскликнуть в голос и восклицал в душе не раз, – За что ты меня так любишь? За что – грешника, раба страстей? Ужели достоин я и одного лишь твоего вздоха, взгляда в мою сторону?
И бывал ему ответ – всякий раз. Но по-разному ему отвечала вечность: то вскриком птицы за окном, то стуком ветки в стекло, то взблеском молнии в ночи, а то и словом имени собственного, его собственным именем, или именами родных, близких ему людей. Но самым дорогим, конечно же, бывало слово вдохновения, слово-ключик, открывавшее для Хрысти дверь в поэзию.
Нередко он задыхался от восторга во ничтожестве своем. Глаза, его тонули в горьком горячем тумане. Дыхание – еще одно чудо бытия! – останавливалось.
Неужели? Неужели можно не дыша жить?!
Хрыстя и после таких мгновений, вспоминая их, оставался в неуверенности, что не дышал. Ведь не дышать невозможно! Он, выходя из того состояния, так похожего на забытие, кидался в жизнь с новой жадностью. Но жил некоторое время и осторожнее, и осмотрительнее, полный только чистых и благих побуждений.
Художнику нужен искус (искушение) – отсюда искусство. Греша и каясь, он творит себя и дело свое. Он предан Богу, но и к бесам заглядывает. Но если Бог прощает, потому что любит, то антихрист, не умеющий любить, опекает только тех, кто предан ему. Художников он травит клеветами, сокращает им век ядом. петлей, пулей, одиночеством…
Перемен в себе Хрыстя не замечал довольно долго, хотя они множились, хотя он ими обрастал, как снежный ком, пущенный под гору. И теперь, задним числом, когда он сам понял, в конце концов, что с ним случилось, просветленный, он сделал вывод: все началось в тот момент, когда он впервые лег спать не раздеваясь. Тогда он просто почувствовал, что спать в штанах вполне возможное, а со временем даже разумное, и, что, самое главное, весьма прлезное дело. В случае какой неприятности, например, землетрясения, спасешься, если, конечно, успешь. Но для этого нужно спасть одетым. Но если разбираться строже, то изменения личности начались значительно раньше, а первым проявлением этих аномалий как раз и явилась та самая его странная привычка.
Он стал говорить нечто всем близким и далеким, кому следовало и не следовало эту свою, как лотом поняли, странную правду. К сожалению, ее так никто и не услышал. Хрыстя же говорил ее и говорил. Он, как мог, предупреждал. Он сделал все, зависевшее от него лично. Но никто не прислушивался к Хрысте, потому никто так и не расслышал в его порой мало связных откровениях грядущего. И в том не его вина. Поэтому, когда случилось непоправимое, виноваты оказались все, кроме виновника.
То, что для одного не значит ничего, для иного становится нечаянной радостью. Скажем, с проезжающего в дорогой машине с открытым верхом сорвало шляпу. Он даже не оглянулся на нее. А нашедший эту шляпу нищий радостно нахлобучил ее, на себя. И она долгие, холодные дни и ночи укрывала бродягу от дождя, снега и холода.

13.
С трудом протиснувшись в троллейбус, Хрыстя тут же но к носу столкнулся с Кандалариком.
–Привет, паря! Ты куда подевался? Обыскались тебя с Дакудой!
–Очень был занят.
–А теперь?
Троллейбус качнуло. Хрыстго кинуло на Кандаларика, И он тут же забыл о только что прозвучавшем вопросе.
–Слушай! Ты ведь спас Дакуду. Спасибо тебе!
–Я спас тебя.
–Да нет же. Ты спас моего друга. И он хочет отблагодарить.
–Я спас тебя, а ты уже спас его.
Вторую часть фразы Хрыстя не воспринял:
–Но я не умирал.
–Рождаясь, мы умираем, – улыбнулся Кандаларик. – Похлопал Хрысгю по плечу. – Все сам поймешь чуть позже.
–Ты спешишь?
–Не очень.
–Поехали к Дакуде. Хоть на полчасика.
–Это ни к чему.
– Он тебе не понравился? – осенило вдруг Хрыстю. – Поначалу он многим не нравится. В принципе же, мужик добрый.
–Дело в другом… – далее Кандаларик объясняться не пожелал. И Хрыстя не стал развивать эту тему. Он лишь спросил:
– Что ему передать?
–Пусть меньше курит. А лучше пустъ бросит это занятие совсем. Тяжелая привычка.
– Скажи мне, Кандаларик, ты кто?
–Я?! – Помедлив чуток, добавил. – Я фокусник.
– Только то?
–Хочешь, фокус покажу?
–Прямо сейчас, тут?
–А чего! Дело скорое.
–Показывай.
– Видишь вон того фраера, – Кандаларик кивнул в глубь переполненного салона.
Хрыстя никого не разглядел, но машинально ответил, мол, вижу.
И тут произошло немыслимое. Прямо на глазах у Хрысти Кандаларик перестал быть Кандалариком. На его месте очутился согбенный старик. Старик этот стал колченого пробираться вглубь салона, кряхтя и тонко стеная. Хрыстя смотрел на все это безумными глазами. Старик добрался до сидящего в кресле молодого человека.
Ба! Да это же Галька Лапухтин. Сидит, гад, и ухом не ведет. А старик кряхтит у него над душой, чуть ли не валится на Гальку.
–Уступите деду! – Крикнула какая-то баба. Тут же раздались еще несколько возгласов:
–Пусть сядет!!!
–Эй, парень, ну что ты, утупи!?
Галька покраснел, вскочил, намереваясь усадить инвалида. Оглянулся, а деда нет, как будто и не было.
— Ну, как тебе мой фокус? – Спросил Кандаларик. Он снова был рядом. Он был самим собой, как и три минуты и три месяца назад.
–Я понял кто ты.
–Ну и молодец, хотя я сомневаюсь, что ты понял все, как надо.
–Ты контролер оттуда! Проверяешь тут всех, помогаешь – кому находишь нужным.
–Может быть.
–:Скажи: вот помог ты Дакуде, но почему? Ведь мы не самые достойные, если не хуже… Или вот сейчас только проверил Гальку на вшивость, подловил мужика на мелочевке какой-то. Подумаешь, не уступил старику места!
– На мелочах как раз вы и ловитесь. На пустячках как раз и лезет из человека подлинное его нутро. В ничтожных ситуациях люди себя не контролируют – поступают как привыкли. Это при больших замашках человек вспоминает Бога, оглядывается вокруг, все просчитывает, алиби, если надо, организовывает. Вообще-то я всем помогаю, даже таким, как этот Лапухтин. Хотя таким, как ты, охотнее…
–За что?
–Хороший ты парень, но дурень.
–Вот те на! – Изумился с обидой Хрыстя. Но тут же понял, что обижаться на Кандаларика не стоит – правду говорит.
–Ты грешишь. Да! Но часто без какого бы то ни было умысла. Ты – дурашка. А такие, как этот Галька, они делают все с умыслом. У них жизнь осмысленная. Они ведают, что творят. Такие все и натворили тут у… вас! Они разоряют мир.
–Нам надо поговорить, – Пробормотал Хрыстя.
–О чем?
– О многом! У меня очень много вопросов… к… тебе.
–Хорошо, – согласился.
Для Хрысти это было меньшей неожиданностью, чем то, что случилось давеча.
Троллейбус остановился. Они вышли. И молча пошагали на бульвар. Там сели на скамью, и стали выяснять Хрыстины с миром отношения.
Сначала исчезло прошлое. Следом растаяло настоящее. Перед ним еще некоторое время маячило т о, что мы называем б у д у щ е е.
Витю, словно фитиль масляной лампы, охватило время. Он горел, не сгорая, изумляясь тому, что не испытывает боли прошлого, горечи настоящего, тоски будущего. Исчезло ощущение и другой триады: ширины, длины, высоты.
Он, Хрыстя. Я. О, нет же! Теперь это было не нечто, а измеримо большее, нежели просто он, Хрыс т я. Это было, скорее всего, оно. Оно ощущало себя и частью чего-то и этим неизмеримым. Чем-то в целости, пульсируя от ничтожно — мизерного, точечного до бесконечно пространного существования; оно существовало как Я!
Жизнь продолжалась, она была непривычной, к ней надо было еще привыкнуть приспособиться.
Хрыстя рассмеялся от радости, охватившей его враз.
А на земле от этой его нечайной радости миллионам деп стало легче. Люди земли рассмеялись тоже, подставляя лица и ладони ливню, упавшему под грохот и блеск грозы.
Они дышали запахом желтых тюльпанов.
Мягкий, однако, властный и сильный голос опустился на обнаженную голову Хрысти.
Голос звучал, наполняя энергией, которой Хрыстя до с пор никогда не знал вдосталь. Она вливалась в него, она наполняла его, проникая во все клеточки большого тела. Сеялась на него мелким белым, похожим на снег, прахом. Она пронизывала его насквозь, она сияла ему. И он, чуял, как выходит из него грязь, как покидает его сарказм тоска, зло и печали. Он блаженствовал, понимая, что испытывает это впервые. Он плакал, понимая, что плачет впервые. Он думал, оглядываясь вокруг в надежде, что то же самое слышат и ощущают другие. В сквере было немало народу. И Хрыстя к горькому своему разочарованию видел: никто, кроме него, ничего подобного не слышит, а значит, и не испытывает?
Но ведь голос так внятен и громок! Почему же они? Почему же никто?
А голос продолжал:
Я Господь Бог твой, чтобы у тебя не было других богов, кроме меня.
Не сотвори себе кумира и никаких изображений того, что ты видишь наверху на небе, под землею, в воде. Смотри, не молись этим изваяниям и не приноси им жертвы – не служи им.
Не поминай всуе имени Господня.
Соблюдай праздничный день, чтобы свято хранить его; шесть дней трудись и делай в них всякие дела свои; а седьмой посвяти Господу Богу твоему,
Почитай отца своего и матерь свою, и хорошо тебе будет, и долго проживешь на свете.
Не убивай.
Не прелюбодействуй.
Не кради,
Не произноси и не принимай ложного свидетельства, или показания на ближнего твоего.
Не смей и желать жены ближнего твоего, или поля, или слуги, или служанки его, или вола, или осла, или какого-нибудь животного, словом всего, что принадлежит ближнему твоему.

Словно сквозь сон Хрыстя услышал Кандаларика:
–Чего ты хочешь, сынок?
–Хочу безболезненно дожить до глубокой старости и при этом любить женщин красивых и разных, сочинять бестселлеры, ни перед кем не заискивать, никого не бояться, не нуждаться материально, не воевать, не заниматься политикой…
–Услышано. Говори дальше. Не смущайся ничем, таков закон исповеди.
–Я эгоист. И с этим ничего не поделаешь.
–Не огорчайся. Все – эгоисты,
–Но не такие, как я. Иные о ближних заботятся, а я даже в церкви о себе молюсь.
–И что ж ты просишь?
–Здоровья и вдохновения.
–Ничего страшного. Ты здоров. Ты вдохновился, сочинил интересную книгу – ее читают, думают, становятся лучше… Так что не о себе только печешься.
–Я жажду славы!
–Слава бывает разной. Та слава, что измеряется деньгами, совсем не такая, которая измеряется жизнью. Первая – купленная, вторая – собственная.
–Я хочу денег! А ведь любовь к деньгам – есть мерило великого порока.
– Вспомни! – Кандаларика ли голос или чей-то ещё на какой-то миг стало Хрысте неясным и неважным. – Скотина освящалась в день Велеса дымом горящего виноградного стебля. Молодняку вгонялся под кожу на голове в зону гипофиза датчик, по сигналам которого легко определялось местоположение стада, легко отбившихся возвращали в хлев или баз, то бишь, ставили на место.
–Что такое свобода? – Жаждал ответов Хрыстя.
–Иллюзия полной свободы возникает в молодости, в тот изначальный момент, когда ты вдруг обвально ощущаешь себя никому, ничем не обязанным, когда ты говоришь себе: я всё знаю, сам решаю, я не ребенок…
Свобода приходит нагая! Помнишь? Вот эта голенькая мадам и задуривает, и ослепляет. Ты видишь лишь отдельные части её тела. Целиком оно твоему … незрелому взгляду не доступно. Потом, позже ты видишь больше, а еще позже видип все. И говоришь с разочарованием: а ничего-то в ней такого особенного нет. Живот у нее дряблый, и сиськи провисли, ягодицы вялые, ноги кривоваты. На шее, вместо монисто, морщины, а волосы то, волосы, оказывается, они у нее крашеные…
И, в конце концов, ты понимаешь, что и не свобода она вовсе, а самая обыкновенная баба с Набережной.
–Я боюсь. Вопреки завету, чаще других повторяющемуся в Евангелии. Я боюсь!
–Конкретно, чего ты боишься? – Не удивился Кандаларик заявлению большого и сильного Хрысти.
–Много чего. Боюсь потерять рассудок, боюсь высоты.
–Все ясно! Ты боишься смерти. Как раз того, чего не стоит пугаться. Она – Смерть существует, но не для тебя, Ты видишь чужую – чью-то, которая к другим приходит. Свою – ты не увидишь никогда.
–Как мудро все устроено? Выходит, нет ее, хотя она и есть. Выходит, нет того, что все же существует.
–Размышляй, наслаждаясь. С наслаждением размышляй, и тогда многое откроется тебе.
–Трагического в жизни всегда немало. Но это как-то проходило мимо меня. Даже, когда я терял близких, оно меня обходило, вернее сказать, щадило. А по-настоящему я ощутил трагическое чувство совсем недавно. Оно охватило меня вдруг в самом случайном месте – на лестничной площадке…
–Рассказывай!
Тревожное ощущение возникло у меня дня за три до того. А в тот день был пик чувства: у меня закружилась голова, я весь задрожал от вдруг охватившего меня бессилия. Мир мне показался беспросветным, жизнь бесполезной, я сам себе ничтожным.
Вечером я узнал, что зарезан парень, мой сосед – совсем еще мальчик, что умер он примерно в тот же час в реанимации. Странно то, что этого человека я толком и не помню в лицо.
–Степень опасности всегда такова, каковой ты ее ощущаешь.
–Но почему его серть так резонировала во мне? Мать умирала, я ничего не чувствовал. Пьянствовал себе…
–Ты сам себе и ответил…
–Всё равно не понимаю. Объясни. Что ты темнишь?!
–Несчастный на тебя расчитывал, а мать нет.
–Почему на меня?
–Ты сильный известный. На таких слабые люди, обычно, надеятся…
–Но что я мог для него сделать! Я сам, как загнанный волк, шороха заоконного страшусь…
–Говори, дитя мое! Говори, что на душе лежит, – доносился далекий, слегка приглушенный, полузнакомый голос.
–Смотрю иной раз, вглядываюсь. Н и ч е г о нет. Все выдумал?
–Да! Пожалуй.
–Но почему же нет мне свободы от всего э т о г о?
–Ошибка писателей недалекого прошлого в том, что они преувеличивали возможности читателей. Думали, что их сочинения читают интеллектуалы. На самом деле, подлинных ценителей изящной словесности почти нет.
Об этом постоянно намекали редакторы, вставляя в аннотациях такую фразу: «для массового читателя». Самонадеянный же автор полагал – он пишет так талантливо, что доступен и тем, и другим, поскольку думал: коль есть массовый, значит, есть и элитарный. Правда, ни в одном издании мне так и не попалось ни разу аннотации с фразой: «для элитарного читателя». Литература ни на что не влияет, тем более на ход бытия.
–Тогда зачем она понадобилась?
–Для того, читать Бога.
– Снова ничего не понимаю!
–Понимаешь. Только боишься признаться. В хорошей книге таится глас Божий. Иначе говоря – закодирована формула жизни. Читая, человек мыслит, верует в лучшее, то есть – в Бога.
–Господи, я верю: Ты есть! Мне не надо Тебя видеть, я и так знаю: Ты есть! Смотри! На мне крест! – Вскричал Хрыстя
–Об этом не кричат, сынок, – донесся голос Кандаларика. Хрыстя уже вполне пришел в себя, поэтому удивился двум вещам. Приему это Кандаларик называет его сыном. И как это он умудряется говорить, не разжимая губ.
–Ты священник и чревовещатель? – Спросил Хрыстя.
–Крест кресту рознь! Этот крест, – он погладил свой на миг проступивший сквозь ткань майки крестик, – он плоть от креста, на котором распят Спаситель. А тот, что на тебе, выплавлен из презренного металла.
–Почему материалисты называют себя материалистами? Ведь для них первична идея, а не материя. Все материальное они отвергали. Наши материалисты – вульгарные идеалисты. Для них важны: тряпки, комфорт, удовольствия – это разлагает, отвлекает, мешает строить светлое будущее, где будет все: и комфорт, и удовольствия. Настоящие идеалисты – люди мистического толка.
–Рай на земле?
–А разве земля не рай?
–Когда-то она была похожа на него. Все проблемы разрешатся сами собой, если каждая душа воскресит в себя Творца. Воздух и растения очистятся от ядов. Радиоактивные бомбы превратятся в безвредные хлопушки, болезни оставят вас, а жизнь станет радостней и дольше…
Абсолютная уверенность, в том, что Бог есть, до сих пор еще ни разу не посещала человечество. И так наверняка самим Богом было задумано. Все знают, что Он есть. Все знают, что Он все и обо всех знает. Что непременно Он в свой час спросит и воздаст по заслугам. Знают и потому боятся Его. Не и грешат из страха. Не страх должен подвигать нас к Богу, а вера. А верить можно лишь в То, в чем очень легко усомниться. Настоящая вера преодолввает сомнения. Преодолевшая их вера и есть та драгоценность, которую ценит Бог. Такая вера и есть любовь к Господу.
–Я снова о смерти. Можно?
–Ничего удивительного. Если и есть самый главный предмет человеческого интереса, то это она.
Хрыстя разрыдался. Очистительное негодование, благородный гнев, священная, как вдруг показалось, ярость, нарастая и переливаясь одно в другое, освобождали душу. И она, восторгаясь собственной чистотой и свободой, рыдала в полете. И сердцу было сладко, крови молодо, и жизни вечно. Хмельное упоение это продолжалось, однако, недолго, ибо с неизбежной неотвратимостью он вспомнил, что не однажды в моменты разочарований и огорчений, досады, обиды или банального раздражения желал кое-кому того, что с этим кое-кем в конце концов и произошло.
–Я хотел его свержения. Я накликал ему смерть.
–Быть убитым – удел возможный для всякого. Убить себя не позволено никому. И только герои способны переступить этот закон. Зная, каково будет им наказание, только избранные идут на это беззаконие. Не ядом они уничтожают себя. Это смерть жалкая, смерть труса. Не петлей – это смерть обездоленного. Меч – вот орудие героя!
–Зачем я, почему я накаркал ему смерть, как ворон Аполлона? Ведь я знаю, что этот грех равен убийству.
–Бог прощает даже убийц. Но все дело в том, что сама грешная душа не может простить себе содеянное. Она просто неспособна прощать преступление, ибо совесть – это сердце души. Ну, а то, что ты каешься – это хорошо. Страдай! Страданяе как раз и укрепляет душу.
Вообще-то многие твои беды оттого, что ты требуешь от всех, кроме себя, того, чего сам другому дать не можешь или не хочешь.
–Это нешуточное состояние. Был ты старшим в застолье белым человеком, а стал вдруг – даже не таким, как все, даже не тем, о ком говорят «он так себе», а презренным, гонимым, черным. В пароксизме отчаяния ты начал размышлять, искать причины столь убийственного феномена и постепенно тебе открылось, что рабом ты был в с е г д а. Просто лукавые хозяева долго и успешно скрывали это от тебя. Сажали во главе стола, кланялись тебе в пояс, в то же самое время из-за спины твоей выхватывали куски с твоей тарелки, гнусно издевались над раззявой, пожирая твоими же трудами созданные блага.

Вокруг стояли строгие мужчины.
Земля стекала с четыре сторон.
Столетие спустя после кончины
По-христиански похоронен он.

–Откуда ты знаешь эти стихи? – Поразился Хрыстя.
–Это твои стихи, поэтому я и знаю.
–Но я их никогда не то, что не печатал нигде, я их никому не читал.
–Правильно делал. Ведь это не просто стихи. Это пророчество. А всякое пророчество опасно для пророка.
–Ты называешь меня так, как я себя никогда не посмел бы назвать!
–Пророк никогда не знает, что он пророк. Надеюсь, тебя это знание не испортит. Ты ведь не возгордишься
–Что ты! Я не такой.
–Какой ты, я знаю доподлинно.
–Знаешь, какой был соблазн прочесть эти строки ну хотя бы Дакуде?! Но я боялся.
–Я знаю, ты ему не.доверяешь,
–Я сам себе не доверяю… Однажды я почувствовал себя несчастным, точнее – несчастненьким. Я вдруг увидел, что у меня ничего не осталось. Все забрали у меня. Все, во что верил, было свято и дорого, оболгано, извращено, уничтожено… Ничего не осталось! А спустя время, вижу, что ничего-то святого у меня не было. Ничего дорогого я не утратил, ибо ничем не дорожил по-настоящему никогда.
–Это совсем не простой вопрос, Витя. Многое из того, что тебе кажется погубленным, вовсе не потеряно. Оно осталось. Оно мимикрировало, спряталось до лучших времен. В тебе самом тоже. Ведь подлинные святыни – неистребимы.
–Мне жить неинтересно. Я – приходится повторяться – боюсь жизни. Себя тоже? Особенно меня доконало одно событие. Был такой момент, когда стало совсем тошно. Нет! Я не собирался поканчиватъ с собой. Я боюсь другого… Я боюсь озвереть, потерять человеческий облик…
–Рассказывай, говори все до конца.
–Встала полоса невезения. За что ни возьмусь, испорчу, брошу, не доведя до ума. Все я тогда терял, что ни день. Ронял, разбивал – посуду, аппаратуру, прожигал одежду… И так изо дня в день, из месяца в месяц…
–Ну и как ты выбрался из этого?
–Женщина. У меня появилась баба и все кончилось. Как только у нас, все с нею началось, вся невезуха кончилась.
–А где теперь эта твоя благотворительница?
–В Горгиппии, на куротре с Парамоном.
–Ушла?
–Я отпустил ее на все четыре стороны.
–И не жалко?
–Еще как жалко.
–Ну и чем все это объяснить?
–Лучше ничего не объяснять. Чем меньше знаешь о себе, тем лучше. Если бы человек смог все объяснить из происходящего с ним, он бы узнал о себе многое, если не все. И пришел бы он в ужас! Лучше ничего такого не знать!
–Ошибаешься. Знание – благо.
Хрыстя приумолк.
–Не молчи. Время уходит. Говори же. Тебя слушают!
–Но ты ведь всё не хуже моего знаешь…
–Я знаю своё, а ты мне говори своё.
–Разве есть в этих знаниях разница.
–Предмет один, а пониманий много.
–Ладно, слушай дальше. Начались эти перемещения. Сначала в пространстве. Стоит напиться – сразу и пошло-поехало. Пьяному лучше из дому не выходить. А потом стало случаться кое-что похлеще. Я стал оказываться не только в другом городе, но – иногда – и в другом времени.
–Тут дело вовсе не в пьянке, Хрыстя. Однако продолжай.
–Я, когда пьяный, ложусь не раздеваясь. Словом, просыпаюсь однажды. Гляжу – где я. Вижу дешевый гостиничный номер. Дело к вечеру. И поразительно еще то, что милиция в номере. Трое. Сидят ждут моего пробуждения. Я удивляюсь, С чего бы это? Не такая уж я криминогенная личность, подумал я тогда в изумлении, чтобы все меня так досконально знали. А эти, выходит знали, что со мной – недоспавшим – разговаривать невозможно. Я просто не врубаюсь и все. Как вырубился, так и не врубаюсь, пока не высплюсь. Благодушно настроенный после сна, я сопротивлялся, но не как лев, а словно многоопытный филон. Я препирался, изворачивался с изобретательностью и находчивостью для меня самого неожиданной, поистине удивительной. Пытаясь в сумбуре, который сам же и создал, хоть чуточку понять: чего они от меня хотят, что я такого сотворил, что оказался под конвоем. Они спрашивали обыкновенные вещи: кто, откуда, почему, когда, сколько, почем… Я сверкал остроумием – тут пригодилась дружба с юмористом и сатириком Дакудой! – блистал иронией, извергался сарказмом, брызгал ядом, горячим, словно кипяток, и горьким как полынь. Но, в конце концов, все залепухи Дакуды иссякли и я забуксовал, смялся и понес, что в голову взбредет. Они, конечно, со мной не миндальничали, но бить все-таки не решались. Видимо, внешний мой вид удерживал их от крайней меры устрашения. Знали бы они, как слаб я был и беспомощен в те часы. Знали бы они, чем можно было взять меня в тот вечер. Мне хотелось похмелиться. За стопарь водки или на крайний случай, коньяка – от него проку мало, голова до конца не проходит – я бы им рассказал все, что им надобно было от меня узнать. А ещё и присочинил бы чего, что по необходимости им нужно было для протокола.
Вскоре я снова уснул. И мне показалось, что навсегда. Сколько длилась эта новая спячка, полная странных сновидений, мне никто не сказал, потому что пробудился я на городской свалке. Знал я одно и твердо. В который раз иллюзия смерти спасала мне жизнь, избавила от тюрьмы.
–Такая жизнь может сорвать человека и понести, как шар перекати-поля… задумчиво сказал Кандаларик, как бы для себя самого, а потом, спохватившись, поглядел на Хрыстю, и оживленно добавил. – Знаешь, в детстве я смотрел на перекати-поле, как на нечто этакое… Сегодня я бы сказал «как на НЛО», а тогда мне казалось, что этот рыжий сквозной шар сделан, не вырос, а сотворен. Ведь мне никогда не приходилось видеть, как растет перекати-поле. Я нигде не встречал растущее перекати-поле. Я видел его лишь летящим по степи.
– Так вот. Потом я понял, что это были за милиционеры. Понял и обезумел. Значит, я такая тварь, что мною уже и эти сферы заинтересовались…
–Вселенная целесообразна. В Космосе нет ни одной гуляющей силы. Темные, или, как еще их называют нечистые силы – это чернорабочие энергии. Мытарствуя между небом и землей, воздушные демоны – это ассенизаторы – очищают авгиевы конюшни ноосферы. И потому так ревностно следят они за каждым из вас, грешных, поскольку от неправедного вашего поведения исходят и множатся этих чистильщиков заботы. Чем больше грязных помыслов, слов, поступков, случается на Земле, тем больше возникает в Космосе помех, а значит, тем больше прибавляется работы у тех мытарей. Им назначено очищать пути в незнаемое для ума человека и пути для взгляда Божьего на творения свои. Потому-то они так яростно требуют души грешников у белых ангелов, потому так вырывают, из рук посланцев Господа, что каждый нераскаявшийся грешник – это кандидат в мытари. С каждым новым таким пополнением уменьшается нагрузка на аггелов. А когда видят они, что греха на Земле убавляется, бросаются на смертных, искушают их, толкают в порок и на преступления. Но не все бесы делают этак. Есть среди нечистых и такие, кои не множат, зла, а только с рвением исполняют назначенное. Порой кто-нибудь из таких, отслужив свое, избавляется от грязной работы, прощенный Всевышним. Подобное случается весьма редко, ибо в сонмища темных сил попадают отпетые преступники. Да и от количества мытарей далеко не часто зависит объём работы на каждого из них, ибо человечество плохо и грехи на Эемле множатся быстрее, чем увеличивается число залучаемых демонами грешных душ.
–Мне кажется, я пропадаю.
–Почему это?
–Я потерял талант. Все, что ни напишу, не то, не так.
–Что, по-твоему, есть талант?
–Я не знаю, забыл, а вернее, отказался от прежних понятий и критериев. Что есть добро, что такое зло? Эпикур называет их, противопоставляя одно другому, наслаждением и страданием. И, по-моему, врет. Есть состояние души. Бывает зло добра добрее, а добро вреднее самого злостного зла.
–Уныние – слишком большая роскошь. Тот – транжира, кто не запрещает себе падать духом.
–Бывает, что какой-нибудь кувшин так же тебе дорог, как близкий человек. Ну, ты понимаешь, конечно, что не так, как человек, но ты очень привязан к какому-то предмету своего обихода. Ты относишься к нему, бережно, боишься уронить, уничтожить. Порой такой предает знает не меньше ласки и тепла, чем любящее тебя существо… И, ты плачешь, когда вдруг кувшин этот разобьется. Тогда как же тебя понимать, человек, когда не плачешь, потеряв самого дорогого человека?
–Все реки текут сквозь пальцы Земли. И только Лета задерживается в ее горстях.
–Мы плачем, чтоб не умереть?
–Наши миры – сообщающиеся сосуды, – говорил Кандаларик – Добро и зло беспрепятственно переливаются из одного измерения в другое.
–Меня раздражает, когда кто-то начинает разглагольствовать об искусстве: что такое мастерство, что такое книга, что такое совершенства, душа.
–Душа концентрируется в сердце. Ее энергетика движет миакардом. Энергия эта, разумеется, неисчерпаема. Жить бы вечно, если бы сердечная мышца не изнашивалась. А изнашивают ее сарказм, злоба, зависть, желчь, но прежде всего, унынье…
–Душа и вечность – вот все, что меня интересует, о чем я размышляю.
–Значит о Боге.
–Но почему я боюсь Его?
–Это невозможно. Бога нельзя бояться. Бога можно только любить. Возьмет он тебя за руку. И тебе станет так хорошо, что ты воскликнешь: ТАКОГО СЧАСТЬЯ Я ЕЩЕ НЕ ЗНАЛ!

–Я вижу три пути существования. Говорить: «Да!» Говорить «Нет!». Ничего не говорить.
–Есть и четвертый. Говорить «Я выхожу из игры!»
–Не велик выбор.
–Есть молодцы, которые находят и пятый и десятый пути. Они говорят одно, делают другое, а думают при этом третье.
–Я так не сумел.
И не сумеешь. Это я тебе обещаю, поскольку знаю наперёд. Так что готовься, впереди у тебя долгая и веселенькая житуха!
–Ну, спасибо, Кандаларяк, обрадовал.
–На здравие! Кто сокрушительно теряет, тот баснословно выигрывает. Не бойся! Не бойся проигрывать. Это твоя судьба. Она прекрасна, как и всякая судьба. Да! Да! Несчастных судеб не бывает. Есть несчастные, загубленные жизни. Но это уже не от неба зависит, а от земли…
Ты непременно когда-нибудь отыграешься. Причем, по-крупному, и, что немаловажно, по-честному.
–Как сладко слушать эти басни!
–Стыдись! – Возмутился Кандаларик, однако сделал это, нарочно. Он ведь все видит и знает насквозь. – Просто ты привык к одному и тебе не хочется иных ощущений. Да! Ты извращенец в этом смысле. Не огорчайся. Не ты один такой. Таких уродств среди вашего брата сочинителя хоть отбавляй. Не от чего иного мы так не зависим, как от своих же привычек. Самое дорогое для нас – наши привычки. Они дороже родных и самых близких: женщин, детей, родителей. Мы способны отказать самым дорогим нам людям, но только не привычкам. А тот, кто находит силы отказаться от привычки, долгое время чувствует себя обворованным.
–А вот еще одно мое вожделенное любопытство. В недавнем прошлом этот вопрос будил меня по ночам: когда я сочиняю, время на моих часах идет быстрее, или оно, напротив, замедляет свой бег? Ведь сочинитель проживает сразу так много жизней. Каждому из нас дано хотя бы раз почувствовать себя всяким, разным: воином, пастухом, поэтом, нищим, богачам и даже богом. Вслушиваюсь в свою плоть. А ведь было!
– У Вечности нет времени. Поскольку о н а не исчисляется, то есть никакими единицами не измеряется, то скорее всего д у х у , освободившемуся от плоти (плоть – часовой механизм, естественный счетчик, своего рода мина срочного действия, адская машина, может быть, дистанционного управления…), неведомо, как долго продолжается его существование минуты или бесконечно.
–Выходит, что бессмертие – иллюзия? Если так, то иллюзия – самая полезная из всех.
Хрыстя, спрашивая, видел, что Кандаларик на этот волрос отвечать не собирается. Он и давеча ловил его на уклончивости, умалчивании. Ловил и делал выводы.
–Каждый из нас несет свою вахту. Я патрулирую здесь, ты – чуть дальше… Каждый отвечает за свой объект: женщину, ребенка, друга, соседа, науку, музыку… Каждый, да не всякий. Есть дезертиры, они сбежали с этой службы и скрываются: тыняются, неприкаянные, преследуемые законом справедливости. –
Кандаларик вел себя вполне по-человечески: волновался, частил, чем вызывал еще большее доверие.
–Тот счастлив, кто делает посильное дело.
–Тогда зачем люди стремятся прыгнуть выше головы?
–Чтобы сделать посильное более сильным.
Кандаларик не вдруг убыстрил темп речей своих. Хрыстя понял, что Кандадарика поджимают – хотел сказать время, но вспомнил, что для него времени не существует – сроки. И тот сразу же подтвердил эту догадку.
–Значит, Хрыстя, так я сейчас поступлю. На все, прозвучавшие в твоем сознании вопросы, ответить даже мне просто невозможно. На главные же я, кажется, ответил. Остались забавные мелочи. Я сейчас их выпалю, а потом…
Потом, быть может, развлеку тебя еще одним фокусом. Годится?
–Согласен. Бабы наши, колеса ваши!
–Кто ты такой? – Ты автопортретист, поскольку все время, то есть постоянно пишешь самого себя.
–А я думал: эгоист.
–Не мешай, не то я не успею на следующее дело.
–Для тебя поступить по правде легче, чем сказать правду.
–В Горгиппии всего два времени года: лето и осень-весна.
–Мастерство – это умение в нужный момент закончить начатое.
–Слово «лярва» произошло от «ларва». Так древние греки зовут души злых людей, не обретших покоя в царстве теней, мотающихся по этой причине по земле, творя зло.
–Алыча и терн – мать и отец сливы.
–Женщине, заботящейся о своей репутации, не надо пить, вина, которое сделано из плодов с мужским названием.
–Сочинители должны держаться вместе, поскольку обществу до их проблем нет никакого дела.
–Человек, у которого воняют ноги, не может быть поэтом.
–К истории не следует относиться слишком серьезно. История – это то, что людям хочется в ней видеть. Поэтому в книгах о прошлом не надо искать прошлого. Если книга хороша, то в ней ты найдешь знание о настоящем.
–В хорошей книге должно быть много воздуха и совсем немного воды, как раз для того, чтобы промочить горло.
Кандаларик откинулся на спинку скамьи, зажмурился. Отер открытой ладонью пот:
–Фух! – выдохнул и сказал севшим голосом: – Ну и вымотал ты меня.
И, видя, что Хрыстя о чем-то намеревается спросить, поднял руку ладонью к Христе:
–Ни слова больше. Дай мне минуту.
Ладонь у него была пустой. На ней не было линий. Над бульваром струилась музыка. По по аллее гуляли пантекапеяне, с пантикапеятами.
–Ну что ж, пора мне! – Кандаларик поднялся со скамейки, потянулся, хрустнул могучими своими суетами. – Пора прощаться, Витя!
Хрыстя тоже встал.
–Жаль! – В голосе его не было ни сожаления, ни огорчения, а только благодать.
–Хочешь напоследок еще один фокус?
–Да!
–Тогда смотри!

По лунной, вспыхнувшей оранжевым светом, дорожке, словно по огненному следу времени Мифрадат улетел в будущее, а чтобы не пустовало пространство, которое он занимал, по той же пламенной стезе в прошлое скользнул Ночной пловец.
Наблюдавший за всеми такими пространственно-временными перемещениями Кандаларик, принес и поместил бессмертный сгусток в тонкое чрево Моны. А пучек энергии, улетевший отсюда, следуя законам того же пространственно-временного континуума, высадился на Северном берегу Понта Эвксинского и обозначил себя таким пронзительным воплем, что повитуха, приготовляющая роженице напиток Гипноса, выронила из рук тонкую золотую чашу. Всплеснув руками, старая скифянка с восхищением и испугом сказала: «Такой горластый, прямо второй Мифрадат!»
–Не второй, а седьмой Мифрадат, – слабо улыбнулвшись воспаленными губами, поправила Амигдала, нежно глядя на своего первенца, жадно впившегося в ее горькую от слез и пота, маленькую, но изобильную грудь
Так родился седьмой ребенок Аравы, ставший впоследствии Мифрадатом У11, царем Борисфенских скифов.

–А в общем ты молодец. Ты очень близко подобрался к истине. Молодец, Хрыстя. Я имею в виду твой рассказ о Мифрадате. Толкуешь ты его, конечно, весьма субъективно – в чем есть, несомненно, свои и резон, и прелесть. Но! Если хочешь, могу подарить на память одну свою теорему. Называется она: «Скифы и антискиф». Не побрезгуешь замшелой софистикой?
–Бабы наши, колеса ваши!
–Тогда внимай, мальчишка.
Скиф – это в определенном смысле собиратель предыдущих по разным причинам разрушенных племен и народов в новый промежуточный этнос. Скиф стал щедрой почвой, на которой произросли новые народы, в том числе и такая раса как славяне с их языком, культурой, характером, и, самое главное, с христианством их.
С течением времени меняется не только облик человека, его религия, культура, уровень интеллекта, материальный фон, в конце концов – язык, самознание. Речь идет не столько о духовности, которая развивается, кстати, своим чередом – по своим прихотливым законам, то есть ее этапы, взлеты и падения не соответствуют математической логике, той самой логике, по которой вы привыкли исчислять время. Речь идет о том, что на каждом витке самопознания человек все более детально уточняет свое местонахождение в Космосе – на этой весьма подвижной оси координат Вечности.
Но во всем многообразии превращений, в этом прекрасном хаосе творения, на долгом пути к совершенству, где все пока так непостоянно и зыбко, в самом человеке – тоже изменчивом, как жидкий кристалл, остается неизменным некое нечто. Оно в нем стойко, словно ядро нерасщепленного атома. Эта трансконстанта – и есть способность к творчеству в утилитарном смысле, но всеохватном, когда и продолжение жизни – есть самосозидание, есть вершина человеческого творчества, естъ акт сотрудничества с Создателем.
Антискиф – символ разрушения.
Кстати, Савмак не ослепил себя. Он ослеп от потрясения, которое пережил на кресте.
–Антискиф вечен.
–Значит, он жив и сегодня? Допустим: тогда он был Мифрадатом, а сегодня он кто?
–Этот Агасфер рассыпан своим злом в каждом из вас.
–И чем это нам грозит?
–Если что и грозит и вам, и нам, так это – антисимметризм.
–Что это еще такое?
–Результат саморазрушения Космоса.

СКОРПИЙ
Сотрудники прозвали Парамона Пикчерса «Кучерявые сиськи». Есть мнение, что ему эта кличка известна и он втайне ею гордится, как показателем феноменальных мужских достоинств: тайных и явных. Явные у всех на виду – хватка, хитрая деловитость, невероятная работоспоссбность, выносливость во всем: особенно же в пьянстве. Эта выносливость как раз и есть тот самый тонкий намек на иные – секретные качества. Но есть и явные признаки интимного вулканизма. Та самая нагрудная борода, которую не могут укрыть никакие рубахи и свитера. Буйные пучки волос протыкаются сквозь материю любой плотности, вылазят из-за самого тугого воротника. Судя по всему, обладатель столь уникального атавизма весьма сожалеет, что далеко не всякая женщина находит силы преодолеть испуг, а то и чувства поделикатнее, когда видит Пикчерса во всей наготе его. И тут самолюбивому потрошителю женских прелестей не помогают ни хваленая его выносливость, ни пот, ни трудолюбие, ни даже деньги, которые он безгранично бросает на алтарь платной любви.
–Я не стяжатель славы и наград, не вор, не мошенник. Я труженик. Я дни и ночи в заботах о том, как преумножить дела свои, а значит не только себя осчастливить, но и общество обогатить.
Я не ленив, не завистлив, не обуян гордыней. Никого не предал, не оболгая, не убил. Не чревоугодничаю…
Подаю милостыню, забочусь о других…
Разве эти мои достоинства не перевесят на небесных весах, мой единственный грех – любострастие мое? – декламировал Парамон перед Моной в роскошном лимузине по дороге в Горгиппию.
Баснословно дорогая машина покачивала своих пассажиров на мягких, как подушка, амортизаторах. Тихо звучала музыка. В бокалах пузырилось аи.
–Полюби меня, девочка, и я осыплю тебя всеми доступными мне благами!
–Полюбить? Это вряд ли, – мило улыбаясь своими узкими глазами, ответила Мона. – Хорошее отношение гарантирую, но и только. Наши отношения складываются. И давай принимать всё, как есть. Ты меня снял. Я тебе доверяю Мы едем на курорт. Все идет путем. А?
–Да, да! – Сконфузился. Пикчирс. – Что-то я расчувствовался.

На первом же дыхании общения большинство из нас относительно таких, как Парамон, делают многозначительные для себя выводы: не фанат чистого искусства, не энтузиаст, даже не из тех, кто одержим идеей, как наркоман кайфом, и не дилетант, охваченный благородным чувством постараться во имя будущего.
«Люблю бумажные купюры, – вдруг заявит Пикчерс. – Ты мне металлические деньги – даже золотые таланты – лучше не давай. Особенно зимой. Не возьму и все. Спроси у меня: почему это я такой превереда. Отвечаю. Тяжелые монеты рвут карманы. А зимой они еще и нахолонут, простудиться можно.
В кругу, из которого он сам время от времени вырывался, но куда и возвращался, словно всасываемый воронкой омута, в кругу том, подобных Пикчерсу, не мало.
Помогать такому человеку, конечно, не стоит. Сам пробьется. Сам все сделает. Вон какая из него сокрушительная энергия плещет!
Но вот ведь как мы все устроены! Не понравился нам человек, тут же и все его качества кажутся нам сомнительными, идеи пустыми, а то и ущербными. Хрыстя знал за собой этот субъективизм, потому принялся останавливать засочившуюся желчь. Она, словно кровь из прикушенного языка, давала привкус. Ирония, хорошее средство, в таких случаях. Желчь да ирония смешались и получился легкий сарказм. Что из того, что он, этот безобидный змееныш, выскользнул?! Похож на жало, но нет на нём яда. Разве что слова, звучащие внутри: «Давай, драгоценный, воюй. Когда все получится, я и привезу тебе высокую награду».

На курорте Парамоном любовались. Настоящий мужик – этот коренастый с открытой крепкой шеей, похожий на моряка, усач. Правда, усы у него какие-то не пышные, к тому же еще и седые. Зато рядом с ними гибкая длинноногая, хорошо загорелая, очень молодая девушка.
С появлением миллионера в Горгиппии прижилась присказка: «Спрячь несущие конструкции».
Она звучала повседневно, к месту и не к месту.
Ещё штрих. Парамон говорил как-то с помарками. То есть в конце некоторых слов у него как бы мелькали хвостики: слово вроде бы отзвучало, а в самом его конце возникает заминка. Говорящий словно бы спохватывается – не в том падеже существительное идет, или глагол не в том лице прорывается. Говорящий быстренько вывертывается на нужное окончание – вот тебе и хвостик. В каждой фразе заусеница. То же, когда человек в шипящих путается – вместо «важнейший», например, произносит «важнеющий» или вместо «человек» – «целовек» и т.д. Длительно звучащие слова выговаривает в два присеста, как будто язык у него заплетается, словно каша во рту. Парамон Братобреев всегда говорил утомительно. Учителя в школе из-за этого предпочитали его спрашивать как можно реже. Избегают долгих с ним переговоров по этой же причине и его коммерческие партнёры. Видимо, и это качество способствует успеху его бизнеса. Примерно так звучит его речь:
–Ааа! Мне -эээ, нечего -ооо стыдиться – э… того, что я -ааа
И глаза у него закрываются у него как-то не по-людски. Активнее нижние веки. Движение начинаютони: снизу вверх. Поэтому Парамона когда-то называли Брыоь. В детстве, то есть когда-то, давно, быть может, во сне, который пока снится, помнится, а едва кончился сразу же и позабылся. Многое с тех пор изменилось. Стал Парамон большим и лысым, разбогател и потолстел. Из обидчивого тихони превратился в магната, известного всем, конечно же, и обидчикам своиим давним, детским. Теперь -то наверное кусают они локти, да завидуют хитрому Лапухтину, который, хоть и не учился с Брысем в одном классе, каким-то чудом связан с ним с тех самых младых ногтей. Парамон не злопамятный. Помог бы – приди кто-нибудь из них, ну хотя бы этот верзила, которого дразнили Христосик и из-за фамилии, и из-за худобы, а он почему-то обижался только на него, Брыся и подвергал несчастного самому изощренному осмеянию. Его сочинительский талант уже тогда проявился. Да, видать, слишком рано, ибо рано же и глохнуть стал.
Вот у Брыся все проявилось вовремя. Самое обидное, что иногда вспоминается Брысю. Было однажды такое, когда верзила поймал его за малодоблестным занятием и осмеял от души. Такого унижения ни до, ни после Брысь не переживал. Но он Христосику простил, потому что осмеивал тот маленького рукодельника один на один. Так вот, приди ненавистный Хрыстя и попроси взаймы, по-царски бы отстегнул и не под расписку, а просто так в память о лучшех днях. Да, совсем другим стал Парамон Пикчерс. Лишь глаза остались те же: зелено-желтые.
Судя по всему, он абсолютно никак не реагировал на музыку. Под ней он вел себя, как вел бы себя совершенно глухой человек. Музыка для него была пустыми звуками. Совсем не реагировал на божественную гармонию. Так порой мимо нашего слуха, совершенно не задевая сознания, проносится привычный заоконный шум или стук часов в изголовье.

Лет десять тому из скважины, что под горой, в поисках артезианской воды пробитой, пошла струя газа. Как потом определили эксперты – струя довольно слабая и месторождение это неперспективное, мол, дока будет строиться станция и требопровод, источник исчерпает себя. А чтобы газ не загрязнял окружающую среду, зажгли факел, а затем оргородили его камнем. Так возник памятник не вернувшимся с войны.
Мемориал строить не стали по той же причине, что и газоразборную станцию. Со временем про этот «Вечный огонь» забыли, поскольку горел он в стороне от города, дорог и людских глаз.
Когда же разразился топливный кризис, этими обстоятельствами воспользовался Парамон Пикчерс. Притащил под гору необходимую технику, быстренько расширил скважину, поставил на нее импортный сжиживатель газа и стал бороться с топливным кризисом вначале в пределах Пангикапеи, а затем и всего Боспора, то есть продавать газ по божеской цене, то есть чуть дороже, чем это делало государство, но зато регулярно.
Пока опомнились, пока прислали комиссию, дело зашло весьма далеко и стало необратимым, потому что за Парамона выступил потребитель газа. Сжиживатель, не останавливаясь ни на час, продолжал наполнять баллоны теперь уже и для фанагорийцев. Между тем Парамон вышел на итальянцев и те, обеспечив его соответствующей технологией, стали покупать газ цистернами. Комиссия прибыла, когда там уже по железнодорожной ветке катили составы прямо в Италию.
Однако скандал назревал и довольно шумный. «Самовольное использование природных ресурсов? Или…» под таким заголовком написало об этом «Олимпийсукое спокоствие». И Парамон, чтобы хоть малость смягчить удар, прибежал к Хрысте и с порога начал так:
–Если ты хочешь в этой жизни получить желаемое, ты должен избавиться от ложных представлений хотя бы о том, что кто-то тебе поможет, даст, подарит. Все, чего желаешь, ты обязан заработать, получить, взять сам.
–Но Парамон! – Заикнулся, было, Хрысгя. – Ведь не каждый сумеет, как ты, выйти на золотую жилу.
–А не надо как я. Надо как ты сам, как никто другой. Иначе – тебе хана. И перестань, пожалуйста, скорбеть о себе потерянном. Это саморазрушительная тенденция. Хрыстя, чтобы прекратить этоит тяжёлый для восприятия спич, согласился написать статью о Парамоне Пикчерсе. А чтобы отмывка произошла наверняка, потребовал от бизнесмена оживляжную деталь для сюжета. И тот без проволочек тут же ее соорудил. На самой вершине горы появился мемориал в мраморе с Вечным огнем. Словом, сделано было как подобает. По беломраморному саркофагу надпись золотом: «Не вернувшимся из Малой Азии от Большого сердца Боспорцев!»
Результаты комиссии были обнародованы, но уже после фанфарной статьи в центральной прессе. Парамон выглядел в ней этаким первопроходцем новой экономики, жертвой непонимания мелких завистников, носителем масштабных замыслов и обладателем достижений. «Где они все были, – кричал в публицистическом запале текст, – когда десятки тысяч кубометров бесценного топлива, сгорало на боспорских ветрах без пользы и какого-либо смысла?! Они разбазаривали народное добро, не неся за это никакой ответственности. Но стоило появиться хозяину, оборотившему это голубое достояние на пользу страны, его же и обвинили во всех грехах…»
В благодарность Хрысте Парамон Пикчерс раскошелился не на шутку. Какую сумму он отвалил борзописцу-однокашнику, до сих пор никто не знает. Но что, получив ее, пройдоха-автор роскошествовал, и довольно продолжительное время на богатом курорте, само по себя говорит о многом.

Вместо «неотвратимо» Парамон Пкчерс говорит «неотвратительно».

–Надо, Витя, заниматься тем, что тебе больше всего нравится. Тебе, малыш, повезло больше, чем кому бы то ни было на нашей улице. Ты делаешь то, что любишь с самых, что называется младых ногтей: сочиняешь, печатаешься. Мне, например, не везло очень долго. Наконец вот пришло и мое время. Теперь и я делаю, что хочу. Жаль только, что случилось это поздновато. Но и на том спасибо. Так что не надо меня подкалывать, мол, пируешь Пикчерс!
Когда ты пировал, я помалкивал. Хотя ведь и меня, не скрою, зло брало: Витька, сопляк, ишь – книжка с портретам, поэт! Все девки – его.
Так что ты прав, земляк. Я пирую. Но в то же время и подбираю объедки. – Парамон с тоской поглядел в сторону моря, где на пляже рядом со смазливым ухажором загорала Мона – эбеновотелая, цены себе не знающая девчонка.– Такова, Витя, эта жизнь!
– Крыть нечем, – развел руками Хрыстя и выразительно посмотрел на запотевшую во льду бутылку. Она была все еще закупорена.
Парамон перехватил его взгляд. Тут же кликнул гарсона. Тот подлетел, как ошпаренный. По движению лица Пикчерса все понял и тут же открыл шампанское.
Разливал сам Парамон.
–Скажи, какого рожна ты сюда приперся? – Произнес почти без вопросительности. – Только тебя мне тут не доставало.
–А ты чего грубишь? Я, можно сказать, отдал добровольно ему бабу, а он дерзит.
–Пей вино. Хочешь, дам на дорогу хоть ящик, и дуй отсюда до самой Пантикапеи без оглядки.
–Ага! Она мне изменила, другого полюбила? – Одним махом опрокинув бокал, пробормотал Хрыстя.
–Уедешь- сам, или? – Насупился Парамон.
–Уеду. Вечером. Наутро ты меня тут не увидишь.
–Катись сейчас же, – Настаивал Пикчерс.
–Жара. Пока не совершу омовения в заливе Горгиппии, я не человек.
–Прошу по-хорошему, не лезь к ней!
– Да пошла она вон! – Искренно, да так, что и сам от себя не ожидал, – воскликнул Хрыстя. – Не переживай. Я к ней не подойду.
–Не должна тебя видеть она, Витя! – Хмуро заявил Пикчерс.
– Не увидит. Клянусь!
–А я проверю, – пообещал Парамон. – Со мной тут ребята. Они тебя пасти будут.
–Да?! – Расхохотался Хрыстя.– А то я, смотрю, вроде за мной шпики с утра следуют. Так это твои мальчики?
–Вот возьми, – Парамон положил перед Хрыстей початую пачку денег. – Поедешь, как жара спадет, на такси.
Хрыстя хотел, было, вспылить: «Что ты, мол, мне милостыню даешь?!» да благоразумно промолчал, разглядев цифры на углах купюр.
– Вот и вино! – Гарсон приволок хорошо упакованный картонный ящик с шампанским.
–Шурик! Спроворь ручку, чтобы удобнее было нести. Мой гость хоть и здоров, да под мышкой у него мокро, еще выскользнет упаковочка. Жалко будет вина! А?
–Да уж, вино – цымус! – Гарсон, искрясь бесцветными глазками, поцеловал кончики пяльцев. Тут же притащил скотч и бечевку, ловко перевязал коробку, крест-накрест.
Хрыстя выпил еще бокал на посошок, взял вино и, чувствуя себя полным дураком, покинул террасу ресторана «Синопа». Тащиться с ящиком шампанского через весь город не стал. Прямо от Парамоновской террасы направился в Центральный парк, где и отдал шампанское цыганам к полному их восторгу.
–Ты наш! Ты роман! – Кричали женщины, разглядывая курчавое, смуглое существо в малиновой фуфайке – небритое и, невыспавшееся. – Оставайся в таборе. Идем с нами в будущее!
–Я ваш! Ваш. Но не сейчас. Пока я останусь тут. Здесь у меня кое-какие делишки завалялись.
– Сета! – Звала красивая-немолодая-полная красивую-молодую-тонкую.– Иди, зачаруй молодца!
Подошла Сета: зеленоглазая, смеющаяся, взяла его за руки, дохнула горьким ветерком в лицо:
–Забудь все это, – она обвела полмира взглядом. – Суета! Пойдем со мною. Не соскучишься.
–Может быть, – он смеялся через силу, он вырывался, из вязких объятий её глаз. – Чуть позже, Сета!
–Ну ладно, иди. Да будь острожен. У тебя сегодня не лучший день. Мы тут – до утра. Смотри не опоздай, а то пожалеешь, да поздно будет, – кричала ему в спину вольная птица человечества.

Горгиппия плыла, она купалась в ароматном соусе субтропика. Хрыстя потел и беспрерывно пил бузу, которая продавалась на каждом углу и тоже имела свой аромат: у одного продавца она пахла мятой, у другого укропом, у третьего кипарисовой смолкой…
Добравшись до припляжного сквера, Хрыстя облегченно опустился под ореховым кустом прямо на траву, но и сидеть оказалось тяжело. Ремень распирала буза, гудели ноги, шумело в ушах. Хрыстя растянулся, почувствовал блаженство. В расслабухе зажмурился и услыхал….
То была мелодия его молодости. Она доносилась откуда-то с Виноградной горки. Христе вспомнилось, как пару раз он приезжал сюда. Ходил на эту самую Горку – ему нравилась тамошняя девчонка. Она хорошо пела, к сожалению, голосом походила на известнуто эстрадную диву, песни которой в одно время просто-таки заполонилт Боспор. Однажды – это случилось в последний приезд – под этой самой Горкой, когда он возвращался со свидания, его подловили местные и хорошенько отбуцкали. И процедура эта протекала под песенку той самой певички.
И теперь, лежа на граве, вслушиваясь в долетавшие сверху слова про «Куковеночка», Хрыстя думал о той девушке: наверное, она, выйдя замуж, не стала счастливой, потому что невезучесть у нее на лице была написана.
Хрыстя почти уже заснувший, подумал вяло: наверняка она раздобрела на курортных харчах, и деньги у неё водятся, а вот счастья нет. А все потому, что в свое время не оценила его – Хрыстю!
Только этого мне горя и не хватало! – донесся до Хрысти ее голос. И он в ответ понимающе рассмеялся и сказал: ты очень права, дорогая; со мной тебе ой, как бы пришлось хлебнутьи не только бузы!

В роскошных апартаментах миллионера чуть свет зазвонил телефон.
–Ты же обещал, что утром тебя не будет! – Недовольным тоном, едва узнав по голосу, проговорил Пикчерс.
–Не называй меня по имени, возможно, нас подслушивают, – частил Хрыстя.
–Если прослушивают, то эта предосторожность ни к чему.
–Нам надо немедленно увидеться.
–Ты, ненароком, не трахнул все девять бутылок сразу, а? – Решил разрядить обстановку Пикчерс. – Поезжай домой. Когда вернусь, поговорим, – Пикчерс хотел, было, положить трубку, но Хрыстя проорал: – Не вздумай бросить трубку! У меня нет монеток. А ведь чувствую, что не убедил я тебя в том, что у меня большие неприятности.
–Тебя похитили и требуют выкупа? – Пикчерс окончательно проснулся и чувствовал себя вполне пригодным для шуток. Мона дрыхла в соседней комнате, почему бы не улыбнуться с утра пораньше.
– Хуже. В таких передрягах я еще не бывал, поэтому мне нужен твой совет и, возможно, даже наверняка, помощь. Во всяком случае, больше у меня никого нет для такой просьбы.
–Значит, слушай сюда. По известной тебе причине ты здесь находиться не можешь. Я пойду прогуляться на пляж. Ты помнишь то место, где вчера прохлаждалась наша подруга?
–Помню.
– Вот видишь, какой ты… нехороший мальчик!
–О чем ты?
–Клялся вчера, божился, что искать, ее не будешь…
–Я клялся уже после того, как просек ее на пляже. А когда уходил от тебя, даже в ту сторону не смотрел.
–Смотри мне, Витя! Я ведь могу и обидеться. – Парамон помолчал. – Итак, приходи туда. Побеседуем. Оттуда – прямым сообщением… сам знаешь куда. Если не согласен, я не приду.
–Согласен, не согласен! Знал бы ты, что я теперь сам себе не хозяин.
–Ну, хорошо. Не раскисай. Сейчас буду.

Увидев Хрыстю, Мона сбросила халат, сверкавший, как змеиная шкура; очутилась перед недавним своим обожателем в узких тонких плавках и в таком же лифе.
–Обворожительный купальничек! – Через силу воскликнул Хрыстю
–А что оставалось? Ведь он клялся не появляться перед глазами Моны. А тот, кто требовал от него этого, сам же и привел ее на пляж, где Хрыстя дожидался только его.
–Это называется топлес, – с достоинством осмотрела себя, едва прикрытую в известных местах полосками блестящей ткани, Мона. – Ну как? – Мило блеснула сквозь щелки глаз, – похожа я на героиню порнофильма?
–Тебе хочется походить на шлюху? Такой у тебя идеал?
–А что? Вполне романтичные девушки. Живут, ни в чем себе не отказывая…
–Вернее сказать, никому не отказывая. Прямо восхитительный образец доброты.
Хрыстя задыхался от огорчения.
–Ну, чего ты так возбудился? – Вдруг переменила тон Мона.
–Как с тобой, так можно, как с другими – так что ж? – нельзя?!
–Со мной – это одно, когда со всеми – это другое!
–Наши отношения не имеют перспективы. И ты знаешь почему.
–Ты чего такой расхристанный? – Вмешался Парамон, не вынув рук из карманов роскошных полотняных белых штанов.
–Знал бы ты, что я пережил ночью! – Начал Хрыстя. – Да и теперь не знаю, куда бежать. Короче, мне готовится пятый угол, и ты можешь, мог бы мне помочь.
–Чего ты хочешь? А ты, – дернулся в сторону Моны, – Спрячь несущие конструкции.
– У меня к тебе тоже вопрос. Зачем ты привел ее на этот концерт? – Хрыстя глядел неприязненно и в первую очередь на Мону.
–Пускай посмотрит, как ты паередо мной пластаешься. И выбросит из головы сомнения – одними губами выдал трель Парамон и громко добавил.– Пойди, детка, поплавай. Нам с дядей поговорить надо.
Сказал и легонько отстранил Мону.
–Странно, что у вас, от меня, тайны, – дрогнувшим голосом ответила Мона и отошла к воде, но купаться не стала.
–Рома, мне нужна хлопушка.
–Чего, чего? – Ошеломленно уставился на него Пикчерс.
–Ты можешь мне достать?
–Я не оружейный мастер, – начал было Парамон.
–Но ведь у тебя есть охрана. Не голыми же руками они тебя сторожат?
–Ты хочешь кого-то прикончить, Витя?! Если это так, выбрось из головы. Успокойся и наплюй, если этот кто-то тебя сильно, невыносимо обидел.
–Не я кого-то, а меня кто – то…
–Ну-ка, ну-ка, расскажи!
–Я ничего не знаю. Просто за мной ходят, бывают у меня в квартире, когда меня нет. А не далее, чем вчера утром, чуть не сшибли машиной…
–Да мало ли что может показаться. Кто из нас не подвергался опасности побывать под колесами. Ты перепил, вот и начался заскок. Такое бывает…
–Так ты не даешь мне хлопушку?!
–Делать мне нечего! Ты кого-то пристрелишь, а я мучайся… угрызениями совести.
–А если меня пришьют, ты не будешь мучиться?
–Знаешь, Витя, – Парамон посмотрел на часы, – у меня времени сейчас нет. Я должен идти, смотреть телерекламу.
–Подумаешь, важность какая! Сказал бы, что нет у тебя желания помогать ближнему…
–А ты бы тоже взял в привычку следить за рекламой. Дело полезное. Глядишь, что-то бы и для себя выследил.
–Да плевал я на ваши миллионы и ваших нуворишей, – взорвался Хрыстя.
–Не злись. Я приду через полчаса. А ты пока посиди тут, – Парамон Пикчерс подозвал официанта. – Дайте ему, что потребует.
–Один мой родич всякий раз, когда эта реклама врывается в его дом, реагирует на нее дуплетом, – сказал вместо спасибо Хрыстя.
–Это как же?
–Сразу два кукиша сует в экран.
–Это плохой пример, Витя, – спокойно ответил Парамон Пикчерс. – Ты лучше меня послушай. И однажды разбогатеешь.
–Ладно! Иди, а то еще прозеваешь из-за меня… – явно не собираясь следовать совету, отвечал Хрыстя, разливая по бокалам только что распочатую бутылку шампанского.
–Ровно через полчаса, как обещал, Парамон Пикчерс вернулоя. Сел, заказал себе амальгаму. Ему тут же принесли этот баснословно дорогой коктейль. Закурив, бизнесмен, пристально глядя на Хрыстю, проговорил:
–Ну, скажи, зачем кому-то убивать нищего, безвредного поэта?! Что ты вообразил себе, Витя?
–А что, если я тебе кое-что расскажу, конечно, под большим секретом, – еще сомневаясь в том, что он это сделает, предложил Хрыстя.
–Если расскажешь, а я поверю, тогда другое, дело. – Парамон поднял руку, как-то ею необычно помахал и тут же с Набережной, казавшейся пустынной, прибежал поджарый блондин. Вот, познакомься. Его зовут Атакуй-баба. Мой друг и защитник. – Парамон протянул руку. И тоже как-то по-особенному.
Атакуй-баба этот жест понимал и тут же вложил в руку хозяин небольшой, похожий на детскую игрушку, пистолет. – «Магнус» девять пуль… Я правильно говорю? – спросил Парамон у телохранителя.
–Так точно, командир! – Весело ответил Атакуй-баба.
–Будет твой! – сказал Парамон. – Если твой рассказ, убедит меня в том, что без оружия тебе никак.
И Христя рассказал.
И через полчаса убрался из Горгипии с тем, ради чего ни свет, ни заря побеспокоил миллионера.

7 января 7 года до н.э. – Рождество Господа нашего Иисуса Христа.

Он есть камень… сделавшийся главою угла.
Деяния,4,11.

…и каждому давалось, кто в чем имел нужду.
Деяния,4, 35.

Ремарки для памяти:

Горлица не горница.
Чермное не черное.

Покуда чувствую огонь я:
внутри и над и вслед,
я знаю – это не агония
и не предсмертный бред.
Виктор Хрыстя

Оно! Так называли его в отроческие годы. Из-за фамилии страдал человек. Конечно, возненавидел ее. И как только, представилась возможность, Оно изменил фамилии Оноприенко, взял фамилию сожителя, чем несказанно огорчил собственных родителей, которые по наивнооти даже не подозревали, что сыновняя ненависть к фамилии давно распространилась и на их бедные головы. Семейной жизни у молодых не получилось. Однако при разводе Оно оставил себе новую фамилию, о чем вскорости снова пожалел, потому что звучание ее, как наконец дошло до Оно, имеет не только иностранное свойство, но и звучит двусмысленно.
Время от времени этот высокий с меланхоличным взглядом парень делал движение лицом так, будто пытался скрыть глубоко затаенный всхлип. Набегающая гримаса словно бы только что пережитого потрясения делала облик этого женоподобного молодца загадочным. Видимо, на эту загадочность и клюнула Мона – юная спутница Парамона, импозантного пятидесятилетнего. Помните пляжного ухажора, которого засек около Моны Хрыстя с Набережной, где беседовал с Парамоном!
Публика так быстро привыкает к переменам, даже к самым неожиданным. Особенно курортная публика.
Когда Мону стали видеть в обществе романтичнолго красавца, и при этом Парамон Пикчерс спокойно продолжал тянуть через соломинку свои коктейли: утром молочный, в полдень с ликером, вечером –а мальгаму и всегда на открытой отелдь — веранде с видом на залив, публика нерестала сомневаться в том, что Парамон и Мона кровные родственники.
Но и эта – ко всему привычная – толпа просто охнула, когда на этой же коктеиль-веранде разразилась следующая сцена.
Очаровательная спутница невозмутимого любителя дорогостоящей амальгамы, юная прелестница, возбуждавшая все мужское население от мала до велика, самым постыдным образом валялась у ног Парамона, на широком лице которого при этом не дрогнул ни один мускул. Картину эту можно было наблюдать в полдень. Миллионер пил свою холодную смесь из ессентуков и апельсинового ликера. Она вопила, размазывая по нежному узкоглазому личику сопли и слезы, повторяя одно и то же:
«Это была моя ошибка, прости!»
Но пока бокал не опустел, Парамон Пикчерс хмуро глядел в сторону моря, покусывая холодную соломинку. Наконец, опустил взгляд на стол, вздохнул и сказал: «Ошибка еще не смерть. Какие твои годы! Не бойся ошибок. Их у тебя будет еще, ой, как много». Встал на широко расставленные ноги. Вынул из полотняной штанины пачку денег, бросил на только что вымытый каменный пол и пошел прочь легкой, даже элегантной походкой.

Пивтарас – специалист. Оперативно мыслящий, настойчивый он, помимо иных обязательных качеств обладал, быть может, самым главным – неяркой внешностью. На виду десятков прохожих, проворачивал нападения, похищения, покушения, но ни один из свидетелей ни разу толком не мог описать его портрета. Так было на маневрах, так же было и при исполнении реальных задач.
Такие, как Пивгарас, не производят никакого впечатления – ни на случайных попутчиков, ни на мимолетных собеседников.
Женщинам – основных свидетелей любых событий и происшествий, поскольку любопытны – такие, субъекты просто неинтересны. И в первую очередь неинтересны каким-то смазанным рисунком лица. От таких мужчин отталкивается вечно ищущий взгляд женщины. У Пивтараса подбородок небольшой и дряблый, словно разрушающийся. Морщинистые подбородки, казалось бы, ничем не хуже морщинистых лбов или щек. А вот, поди ж, производят противоположное впечатление.
Пивтарас и людей в группу подбирал по этому принципу – незаметности, неброскости
–Мы с вами невидимки, – не устает повторять своим ребятам Пивтарас. – Одевайтесь, ходите, говорите так, чтобы не оставлять никаких следов в памяти окружающих. Люди запоминают яркое, неординарное, звучное, громкое… Наш удел – серость во всех проявлениях.
И все, кому с ним приходилось работать, неукоснительно следовали этой установке, потому что уже на первых шагах общего дела, осознавали на собственной шкуре преимущество этих правил. В группе охраны Ночного пловца особенно в этом плане отличались Вячик и Худонос. И не потому, что оба сами по себе были невыразительны внешне: худощавые, среднего роста, тихоголосые… Они – эти двое – как никто в группе, были послушны воле командира и дисциплинированны. Именно поэтому Пивтарас их и не посвятил в свое особенное дело. Не знали о секретной миссии, кроме Пивтараса да Истамбовича, ни Агнер, ни Угада, ни все другие. Коротышка Истамбович был цепким поводырем.
Лучше него Пивтарас никого в этом качестве не знал, да и не искал. Истамбовичу Пивтарас поручил Оно. И тот вел этого Оно до самого конца. Он его и убрал, столкнул со скалы на камни, когда тот бросился за Свидетелем, неизвестно откуда взявшемся. Истамбович Свидетеля тоже видел, но кинулся за ним лишь после того, как сделал свое дело. Его не в чем обвинять. Хотя он и мог быть немного порасторопней. Истамбович – однодельный, однозначный работник, поскольку лишен воображения. Излишек тела, то есть мускулов, как правило, сказывается на мышлении, как тормозные колодки на колеса. Но Истамбович с этими своими особенностями просто незаменим при вербовке таких, как покойник Оно. Лучше Истамбовича никто не спрячет концов. В первом случае ему помогает его обаяние широкая улыбка, широкие, плечи, широкие жесты. Во втором случае – тщательность и аккуратность. Он никогда ничего не теряет, не забывает. Нож, которым был убит Ночной пловец несмотря на то, что Оно его уронил, когда бросился за Свидетелем, был Истамбовичем найден. Главным образом поэтому Истамбович задержался – он искал нож в камнях, и пока не нашел его уйти не мог. После Истамбовича не остается следов. Там, где прошлась метла Истамбовича, никакой Шерлок Холмс не поможет.

–Знаешь закон кухни? – Спросил Другорядь.
–Слыхал, – вяло отреагировал Пивтарас. – Мясо лучше не дожаривать, рыбу лучше пережаривать.
–Слыхал! – Возмутился Другорядь. – Знать надо, как «Отче наш!» Чем тише огонь, тем слаще каша!
–Ну, как ты мог?! – Наседал на растерзанного неудачей Пивтараса прокурор Бослора Надыр Другорядь. Напор был сильным, как никогда. Но и против таких мер воздействия у опытного оперативника были свои методы защиты. Пивтарас делал вид, что внимает начальству, а сам думал: «А у тебя, приятель, унитаз апельсинового цвета. В туалете и ванной пахнет, как в лимонной роще. Видать, дезодорант импортный. И это в служебных апартаментах! Представляю, что у тебя дома творится!»
–Как мог просочиться в зону твоего надзора, посторонний?!
«А когда ты идешь, дорогой, руки у тебя болтаются где-то сзади, словно фалды фрака!»
–Комар не должен просочиться, а тут мужик, амбал, убийца. И не просто убийца. А, видать, наемный, подосланный врагами убийца Исторической личности?! – Тучный распекатель перевел дух и совсем уж по-домашнему спросил: – Ну что с тобой, неучем, делать? Наказать примерно, чтобы другим наука была? Да! Накажем и всенепременно. Но только после того, как ты найдешь нам сообщника.
–Кого найти? – Не сразу сообразил Пивтарас.
–Второго! Который так благополучно сбежал от твоих ротозеев, то есть и от тебя тоже.
–Этого мы ищем! И найдем его! А как же, Надыр Кадырович!Но он не сообщник
–Найдешь, сообщника – пощажу, не найдешь – посажу! – завершил Другорядь аудиенцию.
Эмма Жонглерова в воскресном приложении «Олимпийского спокойствия» высказала версию, что молодой человек с проломленным черепом, оказавшийся в непосредственной близости от сановного трупа, не соучастник, а невольный свидетель преотупления.
Читая эту заметку, Пивтарас тоже думал о настящем свидетеле, который с места события скрылся так быстро, что рассмотреть его едва ли удалось даже тем, кто сидел у тепловизора. Того свидетеля видел и наверняка очень хорошо Оно, которому суждено было и самому последовать в мир иной следом за Ночным пловцом. Он, как никто, помог бы в поиске. С его подсказки Пивтарас скорее бы вышел на след ловкача-амбала.
Однако искать начали женщину.
Истамбович, хорошо знавший о давешнем увлечении Оно, бросился искать узкоглазую кралю, связаться с которой он сам, конечно же, по указке Пивтараса и порекомендовал Оно из конспиративных соображений. Оперативники делали всё, чтоб эта, ненужная «голубому берету», интрижка вылилась в шумный скандал, что начисто отвлекло от педика все подозрения, не пустило бы его в список подозреваемых в гибели Ночного пловца. Смерть Оно должна была толковаться, как результат ревности любвиобильного миллионера.
На традиционный вопрос, с которого чаще всего и начинается дознание: «Когда вы в последний раз видели своего романтического обожателя?»– Мона ответила чистую правду, поскольку ничего иного сказать не могла.
И Пивтарас ей поверил, потому что знал почти наверняка, когда ему врут, особенно девушки, а когда говорят как на духу.
–Интересный парень был этот Оно? – начал он с другого конца –Я не о внешности спрашиваю.
–Странный.
–Почему вы так решили?
–Потому что не кобель…
–Этим он тебя и прельстил? – Перешёл на «ты» Пивтарас сразу как только прозвучал свободный слог Моны.
– Просто мне захотелось заглячнуть под черепушку парня, так обходительно ухаживающего за дамой лёгкого поведения. – Мона щёлкнула пальцами и закинула ногу за ногу.
Пивтарас покосился на ножки и пробормотал:
–Кто-то тоже, видать, хотел заглянуть под эту черепушку, да не совсем аккуратно получилось. Присутствующий при этом допросе Парамон хмыкнул и выразительно поглядел на следователя. А Мона в тот момент совершенно верно знала, что миллионер ей никогда не простит ни этой сцены, ни доставленного его персоне беспокойства.
Между тем следователь продолжал:
–Он что-нибудь запоминающееся рассказывал?
–Вы знаете, на редкость был посредственный собеседник. Медузоватый какой-то.
–А когда уезжать собирался?
–Он меня об этом всё время пытался спросить, но я ведь уезжать не собиралась, и не собираюсь.– Мона вздохнула и на всякий соучай спросила подтверждения взглядом у Парамона.
–Ей тут порядком надело, – вставил тот, – она рвётся в Папнтикапею.Там у нее есть старый настоящий друг.
Мона испуганно глянула на миллионера. Но тут же нашлась.
–Он мне залижет курортные раны. Ты прав, дорогой. Ты, как всегда, прав!
А Пивтарас видел свое. Он видел и слышал, чуял нутром – ничегошеньки эта Мона не знает. Но что? Что же все-таки не давало Павтарасу возможность сразу отпустить девчонку и ее патрона?
«Почему я не говорю себе: забудь ее и продолжи поиск в другом направлении?» – Спрашивал себя Пивтарас.
–А к госдачам вы с ним не ходили, как-нибудь вечерком? – Наудачу бросил Пивтарас.
–Он как-то предложил, а я не захотела переться по камням. Не ближний ведь свет. Километра три, небось?!
–Не меньше, – согласился Пивтарас.
– А сам он туда часто ходил?
–Пока я с ним не познакомилась, он там под этими дачами целыми днями загорал.
–Он что нудист?
–Да, он все время предлагал голяком в камнях под дачами поваляться.
–Я не захотела. Не люблю пошлого в отношениях.
–И правильно, дорогая! Правильно, что не согласилась, – решил закругляться с допросом Пивтарас. – Дозагорался нудист!
Пивтарас поднялся и сказал:
–Можешь отправляться к своему зализывателю ран, – наконец решился Пивтарас. – Только оставь адресок.
–Какой? – Мона мстительно глянула на Пикчерса, – Там, где друг живет?
–Там, где мама твоя живет, – резко ответил Пивтарас, ставшей ему вдруг неприятной собеседнице.
Мускулистый шарообразный помощник следователя детским почерком записал в крошечную книжицу адрес. И оба отбыли.
Тут же разыгралась та самая сцена между Парамоном и Моной. Он ушел в одну сторону, а она – в другую, не забыв прихватить брошенные на пол деньги.
На пляже Мона пыталась расслабиться. Но, ощутив взгляд некоего вялого субъекта, почему-то вздрогнула. На память пришли последние слова миллионера об ошибках в молодой ее жизни. Ей вдруг пришло на ум, что несчастный Оно убит по заданию мафиозного Пикчерса из ревности. «Уж не этим ли прыщеватьм?!» – Запаниковала девушка. Быстро собралась и покинула Горгиппию.
На пляже ее пас Вячик. А в троллейбус, отправившийся в Пантикапею, сел Худонос. Ему, было поручено довести малышку до места, зафиксировать ее явки и возвращаться назад. Пока Пивтарас, Истамбович и Вячик, Угара и Агнер шерстили всех мало-мальски соответствующих обликом нарисованному сидевшими в засаде Худоносом и Вячиком словесному портрету человека, которого они видели убегающим от выходящего из воды Оно.
Худонос, сам того не по дозревая, ехал как раз туда, где легче всего и можно было найти этого, словно тать в нощи поропавшего, но столь необходимого им свидетеля.
В троллейбусе два престарелых, возвращающихся с базара крестьянина вслух обсуждали событие.
–Нацарювалоя уж, наглумился над народом! Вот за это ему и дали под дых. Его же вроде камнем по голове… Местные на базаре говорили.
–Не камнем. Ножиком его в самое сплетение нервов. А по голове дали тому, кто там оказался. Какой-то хлопец из приезжих… Его порешили тоже, чтоб не сболтнул где-нибудь .
–Кто же это мог на этакое дело решиться?!
–Кто, кто?! Его же люди его и порешили. Другими доступа к телу не было никакого.

–Он, словно в воду канул, Надыр Кадырович! – сокрушенно вздохнул Пивтарас.
– В какую воду, когда, с чьей помощью, выясни, – непререкаемым тоном внушал Другорядь. – А еще напоминаю тебе третиий закон кухни: если нет баранины, сойдет и свинина, но это буде уже не плов, а отбивные.

…как тень дни наши на земле, и нет ничего прочного.
I-Пар. 29,15.

Ночной пловец, как обозначили погибшего экспрезидента в следственных документах, или Дирижер, как его окрестил народ, был человеком прошедшим это.
Такая масль явилась Хрысте не сразу.
Первое время, когда видел Дирижера по телеку, застывал, на миг. Так останавливается человек, случайно заметивший в толпе лицо, чем-то поразившее его воображение или показавшееся знакомым. Кто это? Вопрос повисает без ответа, потому что лицо уже пропало, исчезло, как, будто его и не было. Помогли фотографии. Особенно цветные, в журналах. Они – в отличие от кинокадров – не ускользали, не шевелились, не маскировались мимикой. Не отвлекали внимание гримасами, разрушая цельность восприятия. Множество фотографий – множество моментов врасплох. Сравнивая фотоснимки, сделанные до т о г о с портретами – после т о г о, Хрыстя постепенно утвердился в мнении, что в какой-то момент, уже на самой вершине карьеры с Дирижером случилось н е ч т о непоправимое, необратимо изменившее сущность его. Где, когда, как произошло с ним такое несчастье, теперь не узнать. Но не жажда этого знания, тянула Хрыстю наблюдать за превращениями Дирижера. Всякий раз, когда в очередной раз видел своего подопечного, он с тревогой отмечал новые изменения в его облике, поведении, лексике и жестах. И всякий раз все сильнее боялся, что случившееся с Дирижером, может произойти и с ним – Хрыстей. Не исключено, что от подобной напасти не застрахован никто из смертных.
В сравнении с этой напастью, изменения личности, возникающие в человеке, вкусившем власти, даже безумие – мелочь. Преступивший эту черту страдает несравненно сильнее, потому что творит неправедные дела вопреки собственному желанию. Он сознает, конечно, с абсолютной ясностью каждый свой шаг на пути смертного греха. Но марионетка – он не слышит и не видит своего кукловода, хотя зависит от малейшего движения и мизинца э т о г о повелителя.
Таково условие, которое было перед ним поставлено и им же принято. Во имя чего? Когда уговор происходил, он знал, но потом забыл, потому что, когда всё случилось с ним, не интересно ему стало это знание.
Ничего не интересует его с тех пор, потому что его самго прежнего больше не существовало. Когда нет личности, нет и сознания. Во имя чего люди идут на это?! Вот вопрос, который задавал себе Хрыстя постоянно, хотя и боялся его, хотя и знал наверняка, что однозначного ответа на него нет.

Из бормотанья Дакуды:
Попигай не попугай
Понтианак не понтиак (авто), но и, конечно же, не Понтиак (вождь племени оттава) и даже не понтиец.

«Если Свидетель был в воде, то есть купался, как и Ночной пловец, значит он видел, как того убивали. Иначе, отчего ему опрометью выскакивать из воды и бежать, как угорелому, прочь!
А что если он бросился на берег не из страха за свою жизнь, а чтобы спрятаться и выследить убийцу?
А вдруг он знал Оно заранее и по какой-то своей причине следил за ним от самого пансионата до места казни? Если это так, тогда кто он – Свидетель? Кто в Горгипии мог знать чужака Оно, не бывшего никогда ни в этом городе, ни на Боспоре? Кто? Кто? Кто?!
Ревнивец Пикчерс? У него алиби – весь вечер сидел в казино. Его подручный? Возможно. Кто ещё, кому эта девушка дорога? Настоящиий друг из Пантикапеи? Зализыватель ран?
Задача: выяснить – кто он, был ли в этот вечер в Горгиппии? Выяснить у кого? Возможно, у Парамона, коль так он отозвался о нём, отсылая к нему свою шлюшку?
Так Пивгарас вернулся немного назад и пустился с новой охотой по следу Моны. Знал Пивтарас, что сам Парамон Пикчерс вряд ли назовёт имя зализывателя. Богатые не любят сыщиков, сторонятся следствий.
Миллионера не сбрасывали со счетов. Вдруг всё-таки его человек следил за Оно? Кто-нибудь из его свиты, из молодых ловких подручных.
Потихоньку перебрали и проверили каждого из них. В первую очередь тех, кто сопровождал Папика в Горгиппию, кто неотступно охранял его покой в отеле. Добрались и до тех, кто приезжал сюда по разным надобносгям: с докладом о делах в Пантикапее, или по вызову босса. Ни одной похожей фигуры. Ни Худонос, ни Вячик даже с большой натяжкой ни в одном из проверенных не признали ночного беглеца. Внешне более других походил Атакуй-баба. Но и у него было алиби. Неотлучно находился рядом с боссом у рулеточного стола.
Тогда-то Пртарас и пустил Худоноса по старому, к счастью, не выветревшемуся следу. Уже на следующий день слежка за Моной принесла результат. Худонос увидел похожую на Свидетеля фигуру. Тут же появившийся Вячик подтвердил впечатления Худоноса. Он еще застал Свидетеля в Пантикапее. Когда же сюда на следующий день прибыли Пивтарас с Гуптой, Мигаем и Догадой, Свидетеля, словно ветром сдуло. Телефон в квартире не отзывался. Дверь не открывалась. Шторы не шевелились. Кинулись искать Мону, но и ее не оказалось в Пантикапее. Пытались выяснить что-либо у ее матери. Но Ида с изумительным равнодушием отвечала – первый раз по телефону, в другой раз при встрече на улице, что не знает и не хочет знать, где находатся и с кем ее дочь в данный момент.
–Но ведь она совсем молоденькая! – Приставал к Иде Догада.
– Да пошел ты вон! – Холодно отшила его Ида, – Жалельщик еще один нашелся. Знаю, чего ты тут крутишься. Понравилась она тебе. Любые деньги отдашь, лишь бы она тебя ублажила. Только вряд ли что-нибудь у тебя выйдет, цыпленок. Она у меня с норовом, да и назад не оглядывается. Раз ты не знаешь, где Мона, значит, она тебя не хочет знать.
– Вы меня не так поняли, – проникновенным тоном пытался пронять её Угада.
–Как поняла, так и приняла. Ещё еще раз прицепишься, милицию позову.
–Напрасно вы этак со мной. Возможно, я вашим зятем буду – пошел на откровенную бурду оперативник. Такие номера иногда проходят, но не в случае с Идой. Тут-то до неё, умной, наконец, дошло, что над Моной или над её Хрыстей нависла серьезная опасность.

В рассеянном поиске, который вела группа сейчас, Истамбович был бесполезен, поскольку, как было уже сказано, начисто лишен воображения, поэтому Пивгарас оставил его в Пантикапее, дав элемнтарное задание – не спускать глаз с квартиры Свидетеля. В поиск Пивтарас отправил Вячика, Худоноса, Угаду, Агнера и Гупту.
–Вести себя будем так, как ведут себя одетые в черное актеры в театре кукол. На чарном заднике, то есть фоне жизни ведунов не видно, потому что у них в руках яркие куклы. Наш иллюзион должен сбить с толку и вытащить Свидетеля поближе к сцене из угла, в котором он прячется. Лучше, конечно, чтобы это был угол его собственной квартиры. Меньше было бы шума и всего такого. Но оттуда мы его выпустили. Он ускользнул. Просочился между ловкими пальцами кукловодов. И хотя Свидетель не знает то, что знаем сегодня мы, он знает главное: за ним идут. Что всё это действо на сцене ради него затеяно. В отличие от Истамбовича у него не просто богатое воображение. Оно у него изощренное. Оно рисует ему картины – одна другой опаснее. Эти картины и должны затравить его, как собаки оленя. Иначе…
Что последовало бы за этим «иначе» Пивтарас распространяться не стал, поскольку те, кто слушал этот его инструктаж не были посвящены в особую тайну Пивтараса. А дальше, после «иначе» Пивтарас очень живо представлял себе, хоть всеми силами души и отстранялся от этих своих навязчивых картин, Свидетель как реставратор-антрополог лишь по одной косточке, нечаянно подброшеннной ему, восстанавливает всю затеянную с ним игру лепит ситуацию во весь ее рост.
–Вот закон кухни, который я люблю смолоду больше иных. – Другорядъ многообещающе выдержал паузу. – Очень острые блюда вредны для здоровья.
–Но к этому закону есть поправка, Надыр Кадырович, – Блюдо настолько остро, насколько это по нутру гурману.
– А ты молодец, Пивтарас! Хорошо ориентируешься на нашей кухне. Но я не закончил афоризм. Острое блюдо, ударяя по желудку, возбужадет потенцию. Смотри, не переборщи! – Рассмеялся и продолжил, – Вижу, вижу, что стараешься, изучаешь. Вот еще. Прими для справки. Ничто так не украшает нашу жизнь, как хорошее знание хорошей кухни.
–Спасибо, шеф!
–Пользуйся на здоровье!

В порядке бреда:
Арбитр и орбита
Арал и аргал
Арес и арест
Арена и аренда
Схема и схима

– Майор! Прорыва информационной блокады допустить не моги! Ты меня слышишь?
–Да, Надыр Кадырович.
–А понимаешь?
–Так точно!
Сурдинка и сардинка
Свита и сюита
Скалъд и скальп
Софист и софит
Статуя и статус
Компот и компост, и компостер
Кандиль и кадриль

–Запомни еще и такой закон кухни. Чайник тоже может взорваться, если в него налить керосин, – сказал и засопел.
–Спасибо! Я и это учту, господин Друторядь.

Прочесть хорошую книгу не менее трудно, чем написать.
И.В. Гете

Жнитва начинаются. Белоус-трава. Родниковое озерцо-ставок. Лягушка в жабо из пены. Птица на одной ноге. Речной сверчок в густом камыше. Ящерицы на солнцепеке: серые, карие, зеленые. Челн. Емшан-трава. Дрофы ходят. Сайга пробежал. Терновые кусты по склонам холмов. Курятся зелья на жаровнях. Их сладким дышат идущие на казнь. Белая лебедь. Черный вран. Копья, секиры, дротики, кресты, щиты, мечи. Штандарты недвижны, как ловчие птицы на шестах. Серебряные бляхи в полуденном солнце больно сверкают. Кресты, кресты, кресты…

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.
Ты приготовил передо мною трапезу в виду врагов моих, умастип елеем голову мою; чаша моя преисполнена.
Пс.22,4,5.

Из памятных записок В. Хрысти:
–Вручите ему его собственное сердце! Ну?! – заорал Мифрадат.
Изъян бопорского сознания.
Мы строим колбасизм!
(Колбаса – особым образом приготовленное древне-римское
блюдо, которое можно было долго хранить)
–Маргит несчастный!
(Маргит – персонаж анонимной поэмы, синоним дурачка.)

В толстых шерстяных носках Хрыстя беззвучно подошел к двери, зачем-то мысленно подсчитывая число ударов в филенку.
Кто-то стучался к нему: негромко, терпедиво, многозначительно.
«Почему не звонят? Звонок ведь есть!»
Поздний час. Вкрадчивый стук, разбудивший Хрыстю. Ужас, который вдруг охватил его – человека неробкого десятка.

Хрыстя присел в угол и тростью, стоявшей тут же, легко ударил по ручке замка.
Стук прекратился.
«Лучше тебе уйти, да поживее, кто бы ты ни был» – негромко и внятно произнес Хрыстя.
За дверью щелкнуло – раз,другой. И в филенке появилиоь дырки. Хрыстя охнул, бросил трость, она загремела. Хрыстя метнулся по паркету, ставшему вдруг скользким, как лед. И пока с той стороны разбирались с замком – дверь он сделал себе надежную, не вышибить и тараном – Хрыстя оделся, и, как только обозначился проем, открывшейся двери, бросился навстречу гостям, стреляя, не глядя и не считая выстрелов.
В прихожую свалился большой не то бритый, не то лысый мужчина. Запахло кровью. Ее было много… Хрыстя прикрыл дверь и, борясь с тошнотой, позвонил…
Позвонил Дакуде. Кому же еще? Разбудил. Тот озлился. Стал спрашивать который час.
–Я без часов.
–Ты сильно пьян?
–Нисколько!
–Ладно, жду. Теперь уж все одно не уснуть, – сказал и положил трубку.
Дверь открылась еще до того, как Хрыстя подошел к ней.
–Извини. Мне совсем плохо.
–Входи. Сейчас отпаиваться будешь. Чего изволите: чаю, кофия, вина, водки?
– Воды и похолоднее.
Дом вдруг загудел, словно пароход.
–Что это? – Задрожал Хрыстя,
–Водопровод, что же еще.
Сели. Выпил холодной воды. Дакуда закурил.
–Выкладывай.
–Дошло до того, что я не могу оставаться один. Когда я дома, особенно по ночам, каждый звук меня терзает. Мне снится, как меня пришли убивать.
–Чего ты боишься?
–Многого. Главный же мой страх – безумие. Урчание водопроводного крана сотрясает мое сердце. Чудится невесть что.
– Ты очень мнительный. И таковым был всегда. к тому же в последнее время много пъешь. Да?
–Совсем не пью.
–Значит», работаешь?
– Нет же.
–Женщины?
–Просто я схожу с ума…
– По Пенелопе?
–Может быть, может быть…

Бред Хрысти:
Оратай не оратор.
Пастор не Пастер.
Гектор не гектар.

Бормотание Дакуды:
Проректор не проектор и даже не прозектор и, конечно, не протектор, быть может, лорд — протектор.

–Я мучаюсь! Я так страдаю. Жизнь моя – незаметно, без предупреждения – стала адом. Но разве я хуже иных грешник?!
Этот вопль и, особенно, этот акцент «безпредупреждения» достали. Дакуда ощутил свою личную вину за многое из того, что с Хрыстей происходит. И задался вопросом: «Что же мне сделать такого, чтобы облегчить эту незавидную участь?»
–В том — то и дело, что я видел, как был убит царь Понтийокий… –Постой, постой, – суетливо заерзал Дакуда. – Давай-ка сначала всю историю.

Распустив нечесаные космы
По земле гуляют микрокосмы.

–Так ему и надо – этому антропофагу, – услышав рассказ Хрысти, заявил Дакуда.

–Ну что ты говоришь? Все — таки он был человек. У него дети, внуки… – Такие же, небось, как сам! – Мстительно пришепетывал Дакуда. – Только о себе и думают.

–Когда-то я мечтал о шикарной девушке, которая будет меня любить всегда и только меня. Мне будет с ней тепло и сладко. Она будет такой необыкновенной, что я никогда не смогу ее разлюбить… Я мечтал, как дурак, – Хрыстя усмехнулся. – И вот жизнь прожита, а ничего такого у меня не было и нет.
– Пошел за женщиной, а напоролся на смерть.
–Вот к чему ревность приводит, – не упустил случая красно вякнуть Дакуда.
–У меня трагедия, а ты зубоскалишь.
–Ах, отстань! Они тебя не найдут никогда. Через три дня, ты отсюда: ту-ту!
–Эти три дня надо еще пережить!
–Поезжай к дядьке. Он у тебя, кажется, в Фанагории.
–Мечта, а не дерввня. Море, мальвы, молоко! – Хрыстя вдруг ощутил прилив необычайной веселости.
–Спасибо за строчку! – оживился Дакуда. Смотри, что я делаю дальше, раззява,–

Море, мальвы, молоко…
Сердце Мальвы велико.
Сорок мальчиков и мячиков,
Вместились в нём легко.

Хрыстя щедро рассмеялся и, как бывало в лучшие времена, и запел:

В жабо из пены золотой
Сидит моя принцесса.
В осоке сочной и густой
На берегу прогресса.
Цветет лоза, гремит гроза
Поет веселый ротик.
У ней лупатые глаза
И розовый животик,
Стрелу толкая тетивой,
Недоучел чего-то.
И хоть «стрелял» я за другой,
Все ж угодил в болото.

Но тут же снова загрустил:
–«Неужели мы когда-нибудь расстанемся?» – Однажды в самом начале спросила Мона. И я ей этак по-мужски бесстрастно ответил: «Скорее всего – да!» «Но почему? – изумилась она без обычной при таком разговоре женской экзальтации, свойственной более, взрослым дамам. «Потому что нет ничего в этой жизни постоянного. Все тут временно. Если бы я навсегда был таким, каков я сейчас, сегодня, сию минуту, я бы любил тебя так, как теперь, всегда, поскольку ничего во мне не менялось. Но завтра я стану другим, послезавтра третьим… А когда-нибудь я настолько изменюсь, что не смогу любить тебя, а еще через какое-то время вообще любить женщину…– Зачем я это нёс? Как только язык у меня поваорачивался?! Господи, как самонадеяны мы бываем! Изменилась она. Я же остался, если не прежним, то всё еще способным любить и, самоё главное, жаждущим любви этой девочки, ни кого- нибудь хочу я все время, а только ее – зеленую, невоспитанную, капризную…

Дакуда:
Виктор не вектор.
Ликтор не лектор
Аффект не эффект
Конфеты не конфетти.

— Ты спрашиваешь меня: кто я? И я отвечаю тебе: не знаю. Да! Да! Мне до сих пор неизвестно: кто я.
Ты спрашиваешь: зачем я живу? Я и этого не знаю. И на вопрос: что с нами произошло? – Я не знаю ответа.
Кто-то полагает, что мы ж и в е м. А я не уверен, что происходящее с нами – это и есть жизнь. Жизнь, как мне думается, что-то иное. У жизни должен быть смысл. Она и прекрасна должна быть в первую очередь смыслом. Прекрасна, как сознание ребенка. Вот э т о я знаю наверняка, потому что помню себя ребенком. Я был в ту пору счастлив без ничего, просто так, лишь оттого, что двигаюсь, что сплю, смеюсь, плачу. Ведь под всем этим был законный фундамент, то есть смысл: я хочу вырасти и стать человеком. – Хрыстя заплакал. Но тут же задавил в себе эту слабость, – Вот плакать, да! Это все знают что такое. Это способ опасения. Слезы – это так мало. Но когда знаешь, что это такое – это уже не мелочь, не малость.
Дакуда:
Лета не лето.
Лад не ляд.
Свита не свита (одежда)
Престата не простота.
Вено не вена, и Вена (Видень)
Массандра не мансарда и, тем более, не Кассандра.

–А теперь объясни мне, старому дураку, зачем ты туда поперся? Чего ты не видел в Горгиппии? Захотелось еще раз взглянуть в узкие глазки?
–Она не такая, как ты думаешь, – огрызнулся Хрыстя.
–Не надо! – Рявкнул Дакуда. – Такая! Они все на одну колодку сделаны. Только фасон в соотвествии со временем модифицирован.
Ну, хорошо, приехал, увидел, понял, что ее и в самом деле Парамон ангажировал, Кучерявые подмышки, или как его там? Съел – и назад. Чего беспокоиться, девушка в крепких надежных руках. Поработает, вернется с деньгами. К старому другу наведается. А почему бы и нет?
Хрыстя дернулся.
–Конечно, конечно! Тебя она любит, поэтому никогда не забудет. Но только по-своюму, по-шлюшечьи…
Но ты остался. Ты, как заштатный сексот, таскался, нелепо маскируясь, за ними по пляжам, по ресторанам… Пока не напоролся. Далее в теореме спрашивается», что будем делать?
–Понимаешь, я хотел поговорить с этим сыкуном. Искал удобный момент. Ну и увязался за ним в тот же вечер. У самой воды его потерял. Шел наобум, пока не услыхал крик и не увидел его, выходящего из воды с мечом.
–С чем, ты сказал? С мечом?
–Но как это может быть? Возможно, ты был пьян?
–Был выпимши? – Рассмеялся Хрыстя. Но это был странный смех, какой-то запредельный. – Не в этом дело. Если бы истина, в действительности, заключалась в вине, человечество давно бы разгадало феномены, в плену которых живет. Мы привыкли к тому, что время прямолинейно. А оно, оказывается, не копьё, не стрела и даже не меч. Оно гибкое, оно извивается, как змея… И там, где оно пересекается само с собою, и случается то, что случилось со мной.
Но я не убивал его! – вскричал Хрыстя.
–Но ты там был. Ты все видел, – беспощадно щурился Дакуда. – Значит, знаешь. Ты знаешь многое. Значит, ты опасен для них. Тот, кто знает всё, не должен ничего знать, то есть он обязан все забыть.
–Я все забыл! – Снова вскричал Хрыстя. – Голос его показался веселым. – Я даже тебе ничего не хотел рассказывать! – Снова кричал он. Подобная этой крикливость свойственна пьяному или безумцу.
–Так кто же его убил?
–Он сам себя кончил!
–Ага! – Взревел торжествующе Дакуда. – Ты ничего не зыбыл! Ты все помнишь, пока жив. Ты забудешь все, когда станешь неживой. Этого они от тебя и добиваются.
–И ты можешь мне это говорить так спокойно?
–Могу! Потому что люблю тебя, паскудник! – Дакуда всхпинул, – как никого другого.

–Зачем ты пришла?
–Я пришла, чтобы ты съел меня.
–Жить надоело?
–Я хочу, чтобы ты меня проглотил. Я хочу оказаться, внутри тебя.
–Я объедками не питаюсь.
–Это где же ты увидал объедки?
–Прямо перед собой: нахальные объедки с бесстыжими глазами, некрасивыми ушами, порочными ногами и жадными руками…
–Смотри, как много всего осталось, что ж, по-твоему, съедено?
–Я думаю, что скушана душа.
–Нефигушки! Так я и далась! – Мона вплотную приблизилась к его лицу лицом, –Ну! – Дохнула амброзией. – Начинай меня, каннибал.
–Ты мне противна, – отстранился Хрыстя.
–Я? Тебе? – Она рассмеялась. – Что-то никак не верится мне, – Мона сказала это щелочками глаз, горячим выдохом, крутизной горла. – Я была не точна. Если кто-то меня и ел, так это ты. Я – твои объедки, а не чьи-нибудь. Так что ничего другого у тебя нет и не предвидится. Пришли тяжелые времена, так что продолжай! Доедай начатое.
–Пошла ты вон! – Дискантом вскричал Хрыстя. – Знать больше не желаю, – и после паузы добавил тихо – тебя!
Мона замерла на полушаге. Зажмурилась, тряхнула короткими черно -блескучими волосами чуть ниже мочек, в золотых серьгах. Он увидел сразу эти тяжелые драгоценности в крошечных ушах и подумал, что подобные подарки делают женщин счастливыми. Он же такого счастья ей дать не мог и не может, что еще больше ожесточило его сердце.
–Хотела разреветься, – тихо, не открывая глаз, произнесла девушка, – да передумала. Слишком уж много чести для такого злого человека, как ты.
–Извини, прости. Я… не знаю, что делаю. – Я загнан в пятый угол, бормотал он и, уже держал ее в больших горячих руках, уже дышал ее ртом, полным ароматной росы.
–Ты чего так трясешься?
–Продрогла.
–А я думал, что взволновалась встречей.

–Я ехала на открытой машине и, наверное, простыла. Придется тебя лечить.
–Скорее давай лечи, не то я кончусь, – бормотала Мона, – Ты так делаешь губами, когда целуешься, как будто ешь меня.
–Ты сладкая, поэтому. Пахлава – греческое лакомство.
–А я не испугалась совсем, когда ты сделал так в первый раз.
–Вот слышу, ты криком кричишь, а сдвинуться с места, подойти к тебе не могу.
–Мне тоже снилось, что я лежу в копне соломы, смотрю в небо, полное звезд. Млечный Путь на черном небе, словно дым над усеянным угольками, сгоревшем полем. Мне бы помочь тебе, а не могу. По ногам и рукам связана я обидой, а рот мой взнуздан грязной тряпкой злорадства.
–Ты достаешь меня, Хрыстя! |
– Ну и жаргон у тебя, девочка!
–Ты достаешь меня до самого сердца…
– Кто ты: грекыня, казарка, скифянка?
–Не знаю.
–Ах ты, хитрунья!
–Тебе не все равно, кто я?
–Не все равно…
–Я твой влюбленыщ.
–Ты чего плачешь? Мона?
–Я больна неизлечимо…
–Что? – Хрыстя похолодел.
–Я погибаю.
–Что с тобой? И как ты могла явиться ко мне больной?
–А я нарочно приехала, чтобы заразить и тебя! – Мона рассмеялась.
А Хрысте стало страшно.
–Ну, чего ты забоялся? Помирать вместе будем!
Едва владея собой, спросил:
–От чего хоть умрем? Как называется твоя зараза?
–Любовь.
–Ты чего улыбаешься, Мона?
–А что, нельзя? Разве от этого зубы выпадут? Раскаленная жидкость жизни вливается в женщину, в эту совершенную форму бытия, где превращается в слиток, который затем отчеканивается в человека.
–Знал бы ты, как я себе надоела, – вдруг прошептала она.
–Ты так вовремя появилась! Ты спасаешь меня своим появлением.
–Что — то случилось?
– На меня ведутся гонения. Я влип.
–На тебя? За что?
– Меня подозревают в убийстве.
– Кого еще?
–Ночного пловца.
–Надо же! – Нелепо рассмеялась Мона. – Ты второй подозреваемый из тех, кого я знаю.
–Кто же первый?
–Да был там у меня один в Горгиппии молодой человек. Из-за него еще Парамон на меня мазу потянул. Меня даже допрашивали, мол, ничего он тебе не говорил о своих планах?

–Его арестовали?
–Он мертв. Его нашли около трупа Пловца.
–Ах, это вот о ком ты говоришь.
–Ты его знал?
–Я видел, как его убивали.
–Ты там был? Ты все видел?
—Я видел все: и первое убийство, и второе.
–Так кто же их убил?
–Пловца убил этот твой знакомый, а его кто-то другой. Наверное, именно этот другой или другие ищут меня как свидетеля…
–Что же делать?
–Главное, чтобы ты их не привела ко мне сюда.
–Ты думаешь, я такая?!
–Просто они могут за тобой проследить…
–Что же нам делать? А? Ты скажи, что – и я сделаю что надо.
–Надо уехать в деревню. Там пересидим.
–Сейчас же поехали, – Мона вскочила. – Только скажи, и я помогу… Все сделаю, что тебе надо, – бормотала она, дрожа.
–Не могу, – зажмурился теперь он, – не могу простить себе того, что случилось.
–Но я ведь здесь. Я вернулась, – говорила Мона, чуть не плача.
–А я не вернулся. Понимаешь?! Я то ведь так и остался т а м на берегу.
–За что они его убили? – Спросила Мона.
–Ты не понимаешь?
–Я ведь в политике ни бум — бум. А самих политиканов терпеть не могу.
–А за что, не скажешь?
–Они какие-то малограмотные. Двух слов связать не могут. И что ни делают, всё во вред людям.
–Ну, вот и ответила сама. Его убили за то, что все время утверждал, что действует от имени людей, говорит от имени народа. Народу это его лукавство, в конце концов, надоело. Стал народ в его адрес нецензурно выражаться. Это и есть тот самый признак, который свидетельствует, что народ за такого деятеля, случись чего, заступаться не станет.
–Народ что ли его огрел до смерти?
–Народ может спасти, но не убить. Прирезали враги. Как заметили признаки народного презрения к нему, тут же и кончили. Его противники, соперники. Еще более мерзкие, нежели он сам, негодники.
Он сделал свое дело и ушел со сцены. Ему дали пенсию, охрану. А когда народ, проводив его проклятьями, забыл о нем, те, кто дали ему некргда цель, убили его. Ночной пловец пришел к власти в результате сговора, а покинул престол в результате заговора. И тогда – в начале, и потом – в конце он не проявил особенных эмоций. Ему – для полного счастья властительства не хватало темперамента. Он сидел на троне, ездил по миру, а правили, вернее, расправлялись со страной другие. Кончив дело, они убрались из страны вон. На смену тем веским бесам явились бесы мелкие, которых Ночной пловец не устраивал, потому что у них имелась в наличии своя кукла. Запустив новую марионетку, старую сначала убрали в чулан, а потом и совсем решили уничтожить, дабы угодить кое о чем догадавшемуся плебсу. Продолжая морочить его своей куклой, они уничтожением предыдущей на какое-то время утолили жажду мести и отвлекли от себя.

АНТИСКИФ
Похоронив царя, Лакуна покинул Пангикапею. И правильно сделал, поскольку Варнак искал его несколько дней как в своей столице, так и в Фанагории. Говорили, что новоиспеченный государь хотел избавиться от свидетеля смерти Мифрадата. Так зарождалась эта версия гибели великого боспорца: якобы его зарезал сын.

Под пристанью чмокала и плескалась вода пролива.
–Мне страшно, – прошептала Амигдала.
–Не бойся. Это добрейший Портун шалит с Нереевой дочкой.
Варнаку нужна была и Амигдала. Он жаждал последней Мифрадатовой забавы, как жаждет всякое ничтожество – в надежде не так, дак этак причаститься к величию – обладать тем, чем обладал предмет его поклонения, страха и зависти. Лакуна ушел и увел с собой Амигдалу, чтобы отдать ее, как наказывал Мифрадат, тому, кто будет достоен получить эту щедрую, последнюю царскую награду.
После смерти Евпатора Боспор захлестнуло беззаконие. Собиравшиеся воеватъ Рим, вчерашние послушные воины Мифрадата объединились в банды и принялись грабить города. Варнак запил от бессилия и страха. До каких бы это пор продолжалось, трудно сказать. Но вмешался Арава, незаконнорожденный сын Евпатора, он прредложил новому царю сделку.
–Ты отпускаешь Скифию, я навожу порядок в Боспоре.
Варнак хотел, было, возмутиться, но Арава перебил его:
–Я бы мог и так от Боспора отделиться. Но не хочу шума. Чем дольше никто не будет знать, что мы расстались, тем лучше. И потом Боспор не чужой мне. Да и ты как-никак брат. Давай натихую все обделаем.
И Варнак, скрипя зубами, согласился. А что ему оставалось?
В течение месяца Арава изловил всех люмпенов, кого казнил, кого взял в рабство.
Уходил он в Борисфен царем скифов.
На призыв Варнака пойти с ним на Рим ответил отказом. Уже тогда было известно, что Араве Лакуна отдает Амигдалу, что та ждет его на правах царицы на том же Борине.
Варнак и тут не пикнул, ибо понимал, в какой теперь силе Арава. Оставлять же перед большим походом в собственном тылу недружественную Скифию – начинающий царь это знал из отцовского опыта – не стратегично.
Так, в конце концов, Арава получил то, чего давно наобещал еще Савмаку сам Евпатор Мифрадат У1: Скифия обрела суверенитет.
Гипсикратия тоже покинула Бослор. Говорили, она вернулась в Галлию. Оказалось, женщина эта была чуть ли не из тамошней царской семьи. Она жила долго и своими делами, как могла, вредила Риму, поскольку до конца дней своих хранила в сердце ненависть к тем, кто ускорил смерть человека, которого она любила и почитала великим

Из дневника Хрысти:
А что Москва?! Едешь туда. Везешь, как дурак, все лучшее, что в тебе есть, на что способен. Мечтаешь, думаешь, надеешься… А там тебя только и ждали! Горько, стыдно, когда смотрят сквозь тебя. И видишь сердцем, как ты там никому не нужен, что издавать никто тебя тут не собирается в ближайшие сто пятьдесят дет.
Но проходит время. И тебе снова кажется, что нет в жизни дороже этой самой Москвы ничего. Тянет тебя в нее снова, как муху на мед. Собираешься, едешь, стараешься забыть свои прошлые наезды туда. Приехал. А там прямо с вокзального порога: электрички ревут и воняют, такси раздрызганы, водители в них жулики, автобусы, троллейбусы немыты, в них сквозняки, как в дырявых сараях. Улице неметены, стены серые, люди некрасивые!
Особенно зимой Третий Рим невыносим!
Приедешь, наглотаешься его дряни, потом месяц, а то и дольше отблеваться не можешь. Никакой тебе радости от этого города.
Правда, была одна поездка. Отправились мы туда втроем. С деньгами. Добрые люди нас ждали там и встречали. Жили в хорошей гостинице. По театрам ходили. Холодно было, снежно – январь как раз. А на душе все десять дней теплынь стояла. До сих пор помню аромат амбры. Я тогда ни в одну редакцию не пошел. Не хотел рисковать, боялся, чтоб настроение не испортили. То была последняя зима перед пересотворением.

С Аппианом и Плутархом
Прибыв из Египта в Сирию, Цезарь узнал, что Домиций разбит сыном Мифрадата Варнаком. Варнак, с жадностью используя свой успех, занял Вифинию и Каппадокию, напал на так называемую Малую Армению и подстрекает к восстанию всех тамошних царей и тетрархов. Цезарь тот час же выступил против Варнака с тремя легионами…
Кассий – соратник Помпея тоже отправился к Варнаку, чтобы поддержать его в борьбе против Цезаря. По дороге в Понт, в Геллеспонте он встретился с Цезарем, который в этот момент был с малой флотилией. И хотя Кассий имел многократный перевес в силе – 70 трирем – он убоялся победителя Помпея, униженно попросил у Цезаря прощения и передал ему свой флаг.
Обратив в бегство престора Домиция, Варнак между тем так возгордился, что объявил всех жителей города Амиса в рабство, а их сыновей оскопил.
Едва же стоило легионам Цезаря высадиться в Понте Варнак испугался и в знак раскаяния направил к триумфатору послов с драгоценными подношениями. Среди подарков был золотой венок Мифрадата Евпатора. После наряду с иными заманчивыми предложениями, передали Цезарю и дочь Варнака. Цезарь сделал вид, что на все согласен, однако движения к городу Зеле не преостановил. И таким образом подошел почти к самым укреплениям противника.
Оказавшись на расстоянии голоса, триумфатор крикнул, оборотясь к войскам:
–Неужели этот отцеубийца не получит своей кары немедленно?!
Этими словами и началась атака, которая и повергла Варнака в бегство. Когда слабо сопротивлявшиеся его воины были рассеяны, цезарь, ностальгируя по прошлому, воскликнул:
–О, счастливец Помпей! Побеждать потомков великого Мифрадага совсем не то, что сражаться с самим Мифрадатом!
Так было уничтожено войско Варнака, а сам он изгнан из Понта.
В Рим Цезарь сообщил коротко: «Пришел, увидел, победил! По латыни эта фраза звучит, как стихи.

СКОРПИЙ
Эттка приехала.в Клемасто на следующий день после того, как деревню покинула Мона. Обеими двигала забота о Хрысте. Вторая отправилась в Пантикапею на разведку: ищут ли Христю или, быть может, все уже утряслось как-нибудь. Первая же явилась к Хрысте с тем, чтобы забрать его из Клемасто навсегда.
В Клемасто приехала Эттка вся в черном, неузнаваемая!
–Папа просил тебе передать, – сказала она мертвым голосом, – чтобы ты на квартиру к себе не показывался. Но и здесь тебе нельзя более оставаться. Так что собирайся…
–Куда же мне собираться?
– Поедешь ко мне.
–Но я не могу подвергать твою семью неприятностям.
–Моей семьи более не существует.
–Ты развелась?
Она заплакала.
–Дотепман разбился. Насмерть. Поехал к родным в деревню. Встретился с друзьями. Напились, решили покататься. Все ничего – не насмерть, а мой умер. Там и похоронили. Я еду сейчас туда, на могилку проститься, а оттуда – в Пантикапею. Собирайся.
–Варнавыча мне бы увидеть как-нибудь!
–Увидитесь. Он сейчас там, на квартире у меня.
Дядьки дома не было. Хрыстя уехал, не простившись. Тоска сжала душу. Он садился в машину Эттки, почти догадываясь, что видит этот беленький дувал в последний раз. Машина уже выезжала из Клемасто, переваливаясь на ухабах проселка, а Хрыстя все оглядывался. Сердце щемило.
Потом было кладбище, свежий бугорок земли: рыжей, фанагорской.
Упав на него, Эттка долго и тяжело плакала. Потом затихла, некоторое время лежала обессиленая. А когда поднималась, большая, встрепанная, опираясь руками и коленями оземь в какой-то миг была похожа на старую, полуслепую выброшенную из дома собаку.
В Горгипинской гостинице всегда были места, но клиентов вынуждали подолгу ожидать заселения.
–Зачем вы это делаете? – Взял за грудки администратора Хрыстя.
–А чтоб уважали заведение, – не моргнув глазом, отрапортовал прохиндеистого вида старикан.
Переночевав в одном номере, Эттка боялась оставаться одна, рано утром поехали в Пантикапею.

–Научись понимать людей, Виктор! Понимать – значит жалетъ, – Дакуда выразительно воззарился на Хрыстю поверх очков,
–Кто же меня пожалеет! – Вздохнул Хрыстя и тут же отодвинул этот свой вопрос новым вопросом: – А ты не задумввался, маэстро, почему все Викторы такие несчастливые?
–Так ли уж все? – Рассеянно откликнулся Дакуда. Хрыстя знал, рассеянность возникла оттого, что Дакуда в этот момент вспоминает всех своих знакомых по имени Виктор.
–Почти все. Все, кого не вспоминаю такие же, как я, неудачники, – а то и похуже…
– Пожалуй, да, – согласился Дакуда. – Но почему?
–Виктор должен быть победителем! Хоть в малом. А чтобы Виктору быть победителем, нужен характер Виктора. А такой – соответствующий характер – великая редкость, он как дар великий – этот характер. Вот и слоняются по жизни Викторы – непобедители. То есть неудачники, несчастные люди. Ну, теперь уж одному из нас не долго осталось, – криво усмехнулся Хрыстя.
– Придумал одну вещь, – сказал Дакуда. И покосился на телефон. Поднялся, накрыл его подушкой, – Тебе надо уехать в Рим.
– Как?! И кто меня теперь выпустит?
–Никто и никогда не выпустит свидетеля Хрыстю.
–А вот Дотепмана – да!
–Но он же…
–Молчи и слушай. Когда он погиб, я сразу же смекнул: есть вариант. Его похоронили в деревне. До отъезда сутки. Документы у Эттки. Ты поедешь вместо него.
–Но ведь паспорт, фотография.
– На паспорте у него такая фотка, что ты вместо него запросто прохляешь.
Дакуда опустился на стул. В чужой квартире он чувствовал себя явно не в своей тарелке.
–Но ты понимаешь, что это такое? – Тряс головой Хрыстя. – Ты вот приехал к дочке, а ведешь себя, как гость. А я в чужую страну.
–На кладбище лучше?! – Заорал Дакуда.
–Но ведь туг все: дом, родина, ты, дядька, Мона…
–Тут у тебя ничего больше нет. Тут лишь смерть твоя тебя ждет с нетерпением. И не гоношись. Все решено. Думаешь, мне было легко баб уболтать. Эттка вообще, – он зашмыгал носом. – Она вовсе ополоумела, когда сообщили…
–Я согласен.
–Ну и отлично. А насчет Пенелопы, я попробую что-то сделать для тебя перед самым пароходом…
–Я сама все устрою, – вошла Эттка, – Тебе вообще не следует высовываться, папа.
– Тем лучше. Тогда я могу спокойно руководить вашими сборами.
–Мне бы хоть что-нибудь из гардероба, – робко заикнулся Хрыстя.
– Если хочешь одеться в деревянный бушлат, иди! – Воскликнул Дакуда.
Хрыстя смотрел на маленького, измученного друга своего и думал, а ведь и его я вижу в последний раз.
– Давай лучше выпьем, – предложил Дакуда.
–У меня нет ни капли, – сказала Эгтка, куда-то собираясь. Теперь она была без траура в белом спортивном костюме.
– Утебя нет, у меня есть, – Дакуда вытащил из-под стола саквояж. – Херес, изабелла, мускат, сухие, полусухие, сладкие. С чего начнем?
–С изабеллы, пожалуй.
–Я тоже так думаю. Она женщина. Ей приоритет. А мужики – мускат с хересом – подождут. И до них очередь дойдет.

Опять один стою на пьедестале я,
И пьедесталом служит мне Австралия.

–Все у тебя, как и у меня. От тебя семья ушла. И от меня уходит. У тебя – молодая любовница, и у меня была, – самодовольно говорил охмелевший Дакуда.
–А может, наоборот, – возразил все еще трезвый Хрыстя, – Может, у тебя все, как и у меня.
–Просто ты неблагодарный, – хотел, было, возмутиться Дакуда, но хмель не дал. – Я спас тебе жизнь! – Таращился он сквозь линзы, захватанные пальцами.
–Как же тебе всегда недоставало этой фразы в спорах! – С горьким превосходством проговорил Хрыстя. – Но на этот раз ты поспешил. Я еще не воспользовался твоей спасительной помощью, а ты уже хвалишься. А что если я так и не воспользуюсь.
–Не будь остолопом! – Насторожился Дакуда. – Все устроено в лучшем виде. Эттка уже настроилась на тебя, что было, поверь, не просто в ее положении. Возможно, там тебе не нужно будет искать пристанища, а ей мужа…
– Прагматик чертов! Всё уже рассчитал, распределил! – Хрыстя слушал, и давно не появлявшаяся волна неприязни, откуда ни возьмись, вновь пришла и стала топить сердце…
–Ты, конечно, с этим, своим уездом многое теряешь, Но, несомненно, многое и обретаешь. Понятно говорю?
–Я теряю все.
–Даже так!
–Я оставляю тут сердце.
–А у меня на сердце легко. Я рад, что ты уезжаешь из этого проклятого Боспора.
–Не говори так.
– Думается мне, что все еще изменится.
–Ну что, что может измениться?
–Придет Ариарат…
–А чем он лучше Варнака?
–Он у отца не забирал ни власть, ни жизнь.
–Ну, придет, затеет войну… Что хорошего.
–А потом все кончится, и границы откроются… И мы увидимся.
–Дай-то Бог.
–Ты сказал без восклицательного знака.
–Но и без вопросительного…
Тут оба рассмеялись с облегчением, поскольку узнали друг в друге себя – прежних, всегдашних, привычных…
–Твой отъезд, ты меня, конечно, прости за невольную аналогию. Это как встреча с тобой после смерти.
–Ну и ну! – Христя даже вином поперхнулся.
–То есть, можно говорить начистоту, выяснять отношенния безбоязненно. Жизнь прожита. Ничего не переделать, не исправить… Понятно говорю.
–Куда уж понятнее…
–Так вот давно хотел тебя спросить. Скажи, Витя, ты мне когда-нибудъ завидовал?
–Интересно сформулировано! Но я обязан тебе соврать, потому что правда тебя обидит.
–А то ты меня никогда не обижал, – Дакуда и в самом деле испугался правды, охотно пошел за Хрыстей, уводящем разговор в сторону,
–Сознательно – никогда. Нечаянно – бывало.
– Что это было с тобой, когда ты… когда дверь опписал?
–Не знаю. Это случилось в состоянии аффекта, то есть бессознательно.
–Ты что в этот момент потерял сознание?
–Нет! Но ты меня тогда очень обидел…
Вернулась Эттка. И этим спасла друзей от дальнейших неприятных выяснений. И не одна пришла. С перепуганным видом в комнату вбежала Мона.
–Что, что? Почему? – Она упала перед Хрыстей на пол, не раздеваясь, стала обнимать его ноги.
–Хвост не привели? – Деловито осведомился Дакуда,
–Какой ещё хвост! – Проворчала Этгка. – На улице глубокая ночь.
–Где ты ее нашла? – Спросил Хрыстя.
–Все тебе она сама и расскажет, – Эттка взяла отца за руку. – Пошли в другую комнату, пускай они тут остаются.
– Да, конечно, – говорил Дакуда, пялясь на Мону.
–Вот жил я тут, то есть в Боспоре. Было у меня место, как в театре. Сидел я на нем, на чужое не посягал. И душно мне было, и тесно, и над ухом кто-то постоянно сопел и кашлял. Притерпелся, жить можно. Вдруг на середине спектакля приходят и говорят: место не твое, изволь освободить…

–Знаешь, сейчас мне вдруг запахло, пахнуло молодым огурцом. Знаешь, когда он еще колючий и слегка липкий, а на кончике у него желтый цветочек…–Мона говорила и говорила, боясь пауз, – Ничего не поделать. Я знаю, тебе надо уезжать. Они были у нас. Допрашивали мать…
–Как же ты тут будешь без меня?
–А я тут не одна буду.
–Ясно, с Парамоном.
–А вот и не угадал.
–Так скажи.
–Успеется. Я хочу с тобой договорить. Просто послушать твой голос. Говори. Это такое счастье быть с тобой. Любить такого, как ты.
–Мне так тоскливо, Мона. Я не хочу уезжать.
–Поезжай. Пришлёшь адрес, мы к тебе явимся.
–С кем ещё?
–А ты сам подумай. Попробуй догадаться.
– У меня голова не варит. Может с мамочкой? Но Ида меня терпеть не может…
–Потом скажу. Потом, лотом, потом…
–Знаешь, когда пришел к власти Варнак, я, как многие, думала, изменится вся наша жизнь. А теперь вижу, ошибалась. Все по-старому, а может, еще и хуже. Знаешь, в последние дни я всё думала. О разном. Так вот, мне вдруг показалось, что от боспорцев только название осталось. Нет больше такого народа.
–Многие сейчас, как ты, обманулись. И только отдельные из тех, кого в любом обществе не любят – вечно брюзжащие, вечно фомы-неверные, шибко умные – поняли, что Боспор умирает. А то, что большинство боспорцев радостно сочли замечательной переменой к лучшему, всего лишь просветление перед концом. Как ни парадоксально, а настоящая – пусть горькая, пусть бесправная, но суверенная жизнь была и кончилась с Мифрадатом.
–Значит, все! – В голосе Моны прозвучало подлинное разочарование. – Нам конец?!
–Конец Боспора, но не каждого из нас. Каждый из нас его переживет: кто-то на день, кто-то на год и больше, но уже не боспорцем, а иным, под другим названием. Земля и человек всегда остаются, меняя имя, религию, обычаи…
–А мне жалко. И нас, и нашу страну, и царя… Был он великим, а Боспор при нем внушал уважение к себе. Правда, мы все были рабами. Теперь вроде свободны, хотя правит нами серая бездарная личность.
–Варнак плохо кончит. А имя его станет нарицательным.
–А может, еще не поздно как-то изменить ситуацию?
–Например?
–Пригласить Ариарата!
–Ариарат никогда не .станет Мифрадатом. Вернувшись в Боспор, всё, что он сможет – устранить брата. Но это большая война, гражданская война, после которой все .тот же неизбежный финал… Ты хочешь положить умирающего в реанимацию, чтоб продолжить не жизнь, а муку.

Из моря шел красный шум встающего солнца.
Вертоград. Лозы мирта, винограда, лавра, хмеля, роз переплелись в ароматный жгут… Лимоны-груди. Гранаты, кизил, алыча, терн. Улыбка навыворот – Амигдала! Лебеди на воде в полуденном солнце больно бьют по глазам своим блеском.
Евпатор

–Я буду скучать по тебе.
–Мне тебя тоже не буде хватать.
–Дакуда без меня затоскует. Когда мы с ним ругались, он и я знали, что это.не навсегда. А теперь, похоже, навсегда расстаемся. Ты иногда заходи к нему, или хотя бы позванивай.
–У него улыбка кролика. И он станет приставать.
–Потерпи.
–Я таких мужиков не выношу.
–Поцелуй меня напоследок! Я снова хочу поверить в то, что ты меня любишь!
–Так обидно, что я не могу проводить.
–Опасно. Не столько за себя, сколько за них. Ведь если тебя там засекут, могут меня вычислить. А это значит, что Эттка не уедет, а то еще и под суд пойдет.
–Обидно, что мы тебе не сможем помахать платочком.
–Хватит уж. С кем это, с кем же?
–Я беременная. И не делай такие мины. От тебя.
–Ну вот! Как мне уезжать, а? – Хрыстя услышал слезы. Они плыли по его глазам, заливали виски.

Из квартиры Хрысти перестал поступать сигналы и Цепкому было приказано проверить исправность устройства.
Всего однажды побывал он в квартире клиента вместе с клиентом. Что называется, навязался гостю с бутылкой. Хрыстя, конечно, отказать не мог. Этого визита хватило Цепкому не только для того, чтобы сделать самое на том этапе главное, взять слепок с квартирного ключа. Хрыстя, придя домой, бросил ключ на столик, за которым пили, поскольку брелок был одновременно и открывалкой бутылок. Пока распивали, кстати, весьма дорогой коньяк «Фракия», Цепкий успел хорошо осмотреться, и даже удачно определить место для устройства. Он сразу же нашел это местечко – под боковой панелью тахты, у изголовья. Лежебока Хрыстя умудрялся и по телефону говорить в горизонтальном положении. Кровать – мое рабочее место! – не пустая фраза. Хрыстя и гостей принимал, придвинув к ложу столик…
Особенно веселился оператор, когда Хрыстя приходил с девушкой… Однако не любовный треп интересовал тех, кто пристально изучал объект. Но что ж, все-таки, вызывало столь озабоченное внимание к легкомысленному Христе? Цепкому, непосредственно участвующему в этой работе, известно не было. Он же, надо сказать, не интересовался подобный тонкостями. Делал своё дело и далее собственного носа видеть ничего не желал.
Христина квартира – случалось – подолгу молчала. Каждый такой раз те, кому следовало, знали: поднадзорный уехал в деревню к дядьке или в Горгиппию, где он любил предаваться блуду. Но на этот раз, как выяснилось, ни там, ни сям Хрысти не было. Отлучка затягивалась, и Цепкого послали проверить устройство, а заодно и покопаться в вещах, бумагах, авось хоть что-нибудь выяснить удастся.
Цепкий все сделал в обычном порядке, есть и такая инструкция. Вошел в квартиру незамеченный соседями.
–На сей раз это было раннее утро.
В квартире, как всегда, было пыльно и скучно. На кухне орало радио – его Цепкий сразу же отключил. Из крана капало. Содрогался, словно от голода, пустой холодильник…

–Поезжай, хоть на край света. Лишь бы жил, а мы тебя разыщем. Мы найдем тебя, где бы ты ни очутился.
На рассвете Мона покинула квартиру Эттки. Дакуда, словно из засады выскочил:
–Все, все! Нечего лежать. Вставай. Мы и так с тобой столько времени потеряли. А нам еще о многом надо побеседовать, покалякать, погутарить… Дакуда был на хорошем взводе. Едва договорил, как рухнул рядом с Хрыстей. И они проспали до обеда.
Поднялись уже перед самым пароходом.
Сели к прощальному столу. Похмелившись, Дакуда стал петь про Марусю, Розу, Раю.
Он все говорил и говорил, напутствуя, ободряя друга. А тот слушал и чем больше хмелел, тем больше противоречил. В какой-то момент, казалось, они и вовсе забыли, что кто-то из них едет.
–Ты там все равно пробьешься, – говорил Дакуда.
–С чего ты взял?
–Ты молодой еще и бессовестный.

Неогея,
Арктогея,
Нотогея.

–А цена-то не укупная!

Устройство, как Цепкий и полагал, было в порядке: сразу же ответило на контроль-индикатор. Значит, хозяина просто в эти недели нет дома,– пробормотал Цепкий, И, стараясь, не повредить пыльный налет на столешнице, полез в верхний ящик, оказавшийся полуоткрытым:
Что-то тут не так! – почему-то разволновался Цепкий. И спустя мгновенье, понял почему. Ящик, где Хрыстя держал рукопись, был пуст. Бросил взгляд на тумбочку, в которой Хрыстя прятал пишмашинку, понял, что и там пусто. Значит, уехал. Судя по всему, надолго, если не навсегда. Для полной уверенности открыл платяной шкаф. И там следы отъезда: не оказалось смокинга, который Хрыстя почти никогда не носил. А держал, как говорил, лишь для того, чтобы поехать в нем за Нобелевской премией.
Неужели за премией подался? – Мелькнула сумасшедшая мыслишка.
Какой-то звук заставил Цепкого замереть на месте. Затаившись, он, словно опытный домушник, вслушивался – сквозь капель из-под крана и гул холодильника – в повторяющееся царапанье за входной дверью.
Работают над замком, – решил Цепкий. Но это не хозяин. Зачем Хрысте ковыряться в скважине отмычкой, если у него есть ключ?! На случай возвращения хозяина в инструкции рекомендуется вырываться из квартиры напролом, закрыв лицо маской. Цепкий отер холодный пот, натянул на голову шерстяной лыжный щлем и на цыпочках подобрался к двери.
С той стороны дышали три горла.
Вот удивятся ребята, – повеселел вдруг Цепкий, окончательно уверовав, что на той стороне воры.
И резко распахнул дверь.

Почему-то уверовав, что на той стороне воры, Лапухтин (профессиональная кличка Цепкий) резко распахнул дверь, и прежде чем получить сокрушительный удар в лицо, успел рассмотрев лишь одного из грабителей – коренастого с могучей шеей. Подивиться его реакции, как и всему прочему, что происходило потом, бедному сексоту возможности не представилось.
Спустя какое-то незначительное время, его нашли с тяжкими повреждениями костей лица и травмой основания черепа, которая и повлекла за собой летальный исход.
В преступлении подозревался Хрыстя главным образом потому, что труп был найден на пороге его квартиры. Немаловажным аргументом против без вести пропавшего подозреваемого, как раз и явилось это его неожиданное исчезновение.

–Я – раб, я – скиф! И ни к какой свободе не стремлюсь. Просто живу, как могу. Я даже счастлив бываю этим своим уделом.
– В Боопоре нет выше награды, нежели отсутствие наград.
–На прощанье я хочу тебе вот что сказать, – заплетающимся языком произнес Дакуда.
–Ладно, папа! – Прервала Этта. – Нам пора. Такси под порогом.
Никак не реагируя на дочку, Дакуда продолжал:
– Знаешь, как я тебя уважаю?
–Знаю, Варнавыч! – В тон ему и с теми же проблемами дикции отвечал Хрыстя.
–А знаешь за что?
– За что?
– За «Афродиту».
–Тьфу! – Опешил Хрыстя. – За какую еще Афродиту?
–А за ту, что из пены родилась, – Дакуда, фальшивя, запел:
В жабо из пены золотой…
–Нет! – Хрыстя опустился на стул, с которого вроде бы уже снялся. – Я не могу его оставить. Я никуда не поеду. Вы слышите?! – Вскричал он. – Эмигранты несчастные!
Этта фыркнула. Подлетела к Хрысте и врезала ему звонкую пощечину.
–Ого! – Рассмеялся Дакуда. – Вся в меня, стервоза!
–А ты бы меньше языком молол, – крикнула Этта отцу, и, разрыдавшись, бросилась к нему в колени. – Прости! Прощай!
Встала и, не глядя на Хрыстю, негромко, четко произнесла:
–Ты, олух царя Мифрадата! Имей в виду: я тебя терплю до второй таможни!
–Это как же тебя, дочка, понимать? – С пьяным изумлением уставился на Этту Дакуда.
–Как только минуем тамошнюю таможню, пусть проваливает.

В порту было много фулук. Вся пантикапейская гавань была уставлена крестами мачт. Накануне штормило, и рыбаки сбежались в затишек.

Над пестрой клумбой, над этим садом цветов, порхали, пятикрылые птицы смуглых рук. Опять эти бродяги веков, эти дети всех времен! Они проходили в виду уходящего на чужбину парохода.
И Хрысте хорошо была слышна их восторженная песня свободы, гортанная разноголосица.
Он жадно глядел на них сквозь дым глаз, хотя и знал, что они его найдут, где бы он ни оказался.
–Что-то уж очень рано это случилось! – Сказал Хрыстя стоящей рядом Эттке.
– О чем ты? – Она тоже не смогла скрыть дрожи в голосе.
–Я ее уже ощущаю. Я уже понимаю, что такое ностальгия!
Штандарты на мачтах трепало. Надраенные поручни палуб сияньем терзали глаза. Улыбка сквозь слезы, навыворот губы. Тоска. Гудок. Белоснежная глыба качнулась. Вода содрогнулась, винтами в глубинах разорванная. Крик чаек. Вопли детей на пляже. Под пристанью между фулук – плесканъе и чмоканье. Это бог порта и причала целуется с дочкой Нерея… Прощай, Боспор!

Обыскались Атлантиду.
Ну, а ежели, она
Превратилась в Антарктиду
И под снегом не видна?

По радио звучал приятный баритон Вишневого-Суховерко. Лучший диктор Боспора читал стихи Виктора Хрысти.

Знаменитый борец и наездник Эллады, чемпион Олимпийских игр Гиппократ. Не менее славное имя: кулачный боец Пифагор.
–А ведь приятно! Никакой зависти, как будто автор давно помер,– проговорил Дакуда, едва все кончилось.
– Типун тебе на язык, Варнавыч, – Сам себя укорил Дакуда.
–Да, извини. Я хотел сказать, что Витьке было бы приятно услыхать свои вещи в таком исполнении.
–Значит, умирать вовсе не надо, чтобы тебя на родине полюбили. Надо всего навсего попасть в розыск, – Снова сам себе пояснил Дакуда.

И небо раздвинется, как занавес, и явится весь из света и голоса, Сын Вечности.
И каждый из нас поймет сущность свою и цену свою и пойдет туда, куда откроется ему.
И сам себя осудит по всей правде и строгости, поскольку не было до сего дня суда более справедливого, ибо это будет Судный день.
Это будет Высший суд.
И только после того прежнее небо и прежняя земля минуют и откроются новые и небо, и земля. И все начнется снова.
И в Новом Свете больше не будет зла – оно останется там: на прежней земле, под прежним небом.
И забудут люди слово «добро», потому что добрым станет весь Новый мир. Добро будет всюду и в каждом. Добром станет всё. А всё и называется: «всё».

Как вошли эти трое незнакомцев, Дакуда не слышал, потому что задремал, измученный ночными бдениями. Проснуяся от вежливого покашливания. Пока он протирал стекла, надевал очки, незванные гости, сидевшие по бокам и на торце обеденного стола, разговорились:
–Ты нас извини, старик, – обратился к Дакуде тот, что был напротив, то есть Пивтрас. – Мы бы подождали, если бы ты сам не проснулся. Нам спешить, собственно говоря, некуда, поскольку мы все уже вычислили, то есть знаем, куда девался твой лучший,друг. Мы пришли лишь за малым, уточнить некоторые детали этой аферы.
–Какой аферы? О чем это вы, гостода, нехорошие? – Опомнился Дакуда.
Не отвечая на этот вопрос, продолжая обращаться на ты, Пивтарас говорил, весело поглядывая на толстяка, что сидел слева от Дакуды и на худенького коротышку, что сидел слева от Пивтараса:
–Не надо нам врать. Во-первых, такому человеку, как ты, это не к лицу, во-вторых, – обманывать ты не умеешь. А вот всю схему ухода Хрысти разработал именно ты – поскольку ум у тебя хитрый, даже изощренный. И нам бы хотелось ознакомиться с этой разработокаой прямо и непосредственно из, как говорят исследователи, источника.
–Все было просто. Хрыстя оказался немного похож на мужа моей дочки, который погиб накануне отъезда.
– Да если бы это с ним случилось хотя бы на неделю раньше, мы бы с тобой об этом не разговаривали, – мрачно проговорил Истамбович.
–Не перебивать! – Вдруг вскрикнул Пивтарас, словно его ущипнули.
–Ну, я и посоветовал ему ехать с дочкой вместо ее мужа.
–И та согласилась?
–Не сразу. Только что похоронила, сами понимаете. Плакала и все такое. До отъезда три дня…
–Тебе бы за такую шараду, Варнавыч, высокую награду бы, а если б ты помоложе был, так и в органы можно было бы взять. Но ты стар. И чтобы даже самая малость, из того, что тебе рассказал Свидетель, не просочилось, придется нам тебя усыпить.
–Усыпляют собак и кошек, – с растерянной улыбкой ответил Дакуда.
–Это ты в своих сказочках деткам мог бы рассказать, – проблеял Худонос и, достав из-за пазухи мильчишьей своей курточки буты.лку вина, ловко ее раскубрил и налил в бокал, стоящий перед Дакудой.
–Вам никто не поверит, что я отравился, – сказал Дакуда холодно.
–Почему это?
–А потому, что я такое вино не пью.
–А какое же? – Усмехнулся Пивтарас, с почтением к хладнокровию Дакуды, глядя на него.
–Если вам это неизвестно, тем хуже для вас.
–Не велика шишка, чтобы нам знать, что ты любишь, чего не любишь пить, – шептал Худонос, подвигая бокал к Дакуде.
–В том ваша и несостоятельность, что вы людей за людей не считаете. Служите не самым умным, не самым хорошим, все о них знаете назубок, а достойных граждан презираете. И все время остаетесь с носом, – ровным голосом, словно пробовал свои разберушки. – вещал Дакуда. – А что касается моих знаний об убийстве Ночного пловца, то – уверяю вас – для народа это давно не тайна. Люди знают все. Кроме того, у меня с Хрыстей уговор, если я погибну, он опубликует все, что знает об этом. Так что, мальчики, даже если я в ближайшее вдруг сам преставлюсь или попаду под машину, Хрыстя поймет это однозначно…
–Выходит, нам не усыплять его надо, а охранять! – Озадаченно уставился на Пивтараса Истамбович.
–Не выходит! – Резко дернувшись, проговорил Пивтарас
–Ну и что вы намерены делать со мной? – Продолжал Дакуда, закуривая.
Пивтарас поднялся. Встали и остальные.
–Пока мы уходим…
–Решили посоветоваться, – усмехнулся Дакуда, пялясъ на них поверх очков.
–Надеюсь, мы еще вернемся…
–А я не надеюсь, – Дакуда дерзил, как ребенок, знающий свою безнаказанность.
–Надо бы ему хотя бы в морду въехать, – предположил Истамбович, вопросительно глядя на Пивтараса.
–То есть он хочет меня ударить? – Спросил Дакуда.
–Мало ли чего он хочет, – буркнул Пивтарас и пошел на выход.
За ним последовали и остальные.
–Эй! – крикнул вдогонку Дакуда, – Отраву заберите! Ненароком еще я перепутаю и выпью, или еще чего похуже сотворю…
Худонос вернулся, схватил бутылку, спрягал, под куртку, а бокал выплеснул.
–На что ты способен, старая развалина? – Презрительно пробормотал он.
–Мог бы, делая заявление для прессы, я эту бутылочку приобщить.
–А вот этого, – из прихожей с бледным перекошенньм лицом вернулся Пивтарас, – я вам, уважаемый маэстро, делать совсем и категорически не советую. Как только вы свяжетесь с прессой, тут вам и конец. Понимаете: если сейчас мы концы в воду решили спрягать, то тогда мы просто отомстим.
–Тогда нам терягь будет нечего, дядя! – Сказал Истамбович, играя желваками и мышцами бычьей своей шеи.
–Понятно! – повеселел Дакуда. – Можете докладывать, пресса ничего не узнает, как ей и полагается.
Когда они ушли, Дакуда достал из-под стола бутылочку изабеллы, налил себе целую кружку и со смаком выпил.
Слегка, захмелев, он пробормотал:
–Если бы они пришли с изабеллой, я бы не успел сообразить, как спасаться…
Он выпил еще одну кружку, закурил и, заплакав, лрошептал:
–Суки! Пора бы вам знать, что больше всего на свете любит пророк вашего отечества, – он перевел дух, отер лицо ладонями и сказал громко, почти крича: – Конечно – изабеллу, конечно – Жизнь!

СКОРПИЙ, скорпия, скорпион –
ядовитое насекомое, которое язвит жалом в конце ошибня.
(Се даю вам власть наступати на змею и на скорпию. Лука);
созвездие зодиака.
27 февраля 1992,
Симферополь