Мир неожиданно вздрогнул. Сверкнул ослепительно ярко и вдруг оглох и онемел на бесконечно долгое мгновение. Ветер стих внезапно, и песок остановился покрытый пеленой прозрачной и замкнутой. Жарче делалось постепенно, но зримо, и вскоре воздух задрожал словно в ознобе. Я понял, что это западня, рванулся в сторону, но горизонты сузились до границ гладиаторской арены. Солнце еще не в зените свернулось от жара в слепящее белое кольцо. Выхода не было. И оно, тяжелое желтое равнодушное, вновь приняло прежние очертания. Я замер и вдавил свою черную обжигающую тень в песок. А солнце становилось ярким постепенно, по мере того, как сам я делался от оседающей пыли цвета горячего мертвого зноя. И я стал ждать.
Солнце сдвинулось к западу. Вдруг внешний мир сотряс оглушительно ревущей волной застоявшуюся тишину моей западни. Теперь я был в ней не один. Она впускала еще кого-то. Что-то могучее и живое, все в облаке пыли, заполнило пространство сначала на четверть, затем на треть и на половину. Движения его были стремительны и порывисты. Он был весь из углов и округлостей шероховатых и острых, оцарапавших взор и пространство. От него разило мощью и уверенностью. Он был цвета и жара пустыни. И вновь застучала тишина, напряженно и бесстрастно. Меня он пока не заметил…
А был он, как неистовая сила сжавшаяся для удара. Я напрягся. Удар. На месте, где я был, осталась лишь моя тень, смешавшаяся с пятном испаряющейся влаги. Воздух насытился ядом. С меня ссыпался песок и пыль. Остаток пространства я заполнил собою. Я смотрел, не отрываясь, в широко расставленные клешни и тугой раскачивающий хвост. Нет нам было не разойтись. Чья-то злая воля потехи ради сводила нас снова и снова. Дышать стало тяжко. Желтая полумгла скрыла его. И осталось только солнце мутное желтоватое и тень огромная, со вновь наворачивающейся, ослепительно прозрачной, словно янтарь каплей яда. Но боль огромная горячая пришла не от этой крохотной точки, горящей ярче солнца. Она вонзилась откуда-то сбоку, рассыпалась по телу кипящей волной и метнулась от меня в сторону желтой тени с куском моего трепещущего тела.
И вновь пыль стала оседать. Она оседала медленно, с неясным шорохом, а в воздухе, сжатая чужой клешней, билась в беззвучной агонии моя собственная конечность. Клешня разжималась медленно. И что-то длинное изломанное вдруг заплясало между нами, разбрасывая желтый песок.
И тогда внутри меня родилась ярость пузырящаяся пенящаяся и слепая. Она была звенящая и тонкая, твердая и тугая. Она втянула весь воздух между мной и горячей тенью. Она была гибкой, струящейся, но твердой и прочной, как стержень. Она опутывала ненависное ппространство и разила жалом острым и тонким и рыгала кипящим ядом. Она не замечала ран жестоких и рваных, гнала боль, и та не смела к ней подступиться. Она неистовствовала и бесновалась, пока под нею не дрогнуло в последний раз и не замерло изуродованное тело.
И вновь застонал надо мной ветер. Снова побежали в неведомую даль песчинки. Холодный ветер заполнил легкие и не принес ни облегчения, ни ощущения жизни. В небе все так же полыхало солнце. И я знал, что мне не унести далеко своих увязших в песке, остывающих внутренностей. Подо мной ширилась лужа, не впитывающейся в землю прозрачной крови. Наконец, в ней я различил свое отражение. Но сознание мое уже погасло. Стон ветра потонул в странном шипении. И последнее, что еще донеслось до меня, это были слова полные не то ужаса не то гадливостиы: “Тарантул, это был тарантул!” Но может они мне уже только послышались…
