Шаббат пунктиром

Шаббат пунктиром.

Бизнеследи-с любовью

Они сидели поздним субботним утром на кухне, новенькой и удобной. Он уже выпил свой чай, она свой кофе. Желтый сыр подсыхал на тарелке, лоснилось тающее масло. Бело-красные пустые конвертики от «Рафаэлло» лежали уныло, как лопнувшие воздушные шарики.
— Если бы у тебя было много денег, чтобы ты с ними делала? – прищурившись спросил Влад.
— Людям бы помогала, — спокойно сказала, не задумываясь.
— Я так и думал, что ты именно это скажешь.
Пожала плечами, улыбнулась. Чего ты ждал? Мы не одной породы, судьба нас свела не озаботившись сходством натур.
Он не был плохим человеком. У него был свой кодекс и он следовал ему свято. Но Машке этот кодекс казался тесноват. Ее стихией была щедрость ошеломляющая и безоглядная.
Влад наконец ушел покупать любимой машине очередной прибамбас. Ребенок с бабушкой и дедушкой на большом выгуле. Самое чудесное время, дома и одна. Сначала сделаем маникюр. Маникюр — всегда сама, хотя любой салон могла позволить себе, любой SPA-сеанс для рук. Но это было на уровне медитации – священнодействия. Некий еженедельный гиюр. Ножнички лучшей стали Zollingen, палочки апельсинового дерева, крем для удаления кутикулы, пилочки-шлифовочки. Все это хозяйство содержалось в строжайшем порядке и чистоте. Удивительной красоты и тонкости пальчики обрезали-полировали свои собственные венчики, и было в этом что-то от самосовершенствования духовного даже. Она придирчиво-любовно осмотрела каждый ноготок. Теперь лак. Вот что странно, стоило ей придумать какой-нибудь свой собственный способ сочетания разных лаков, как она замечала, что недели две спустя этот метод вдруг делался креативным в салонах. Словно идея носилась в воздухе, она легкою рукой ловила ее, приближала-воплощала, и идея, стелясь уже по земле, просачивалась дальше в общественные места. Она и в бизнесе своем прослеживала ту же закономерность. Почему идеи выбирали ее? Почему осеняли именно ее хорошенькую грациозную головку, начиненную деловитостью вперемежку с тоской, заползшей из сердца, и глядящей сквозь вишневые глаза?
Ой, эти глаза всегда были главным в ее личике. В самый первый день, когда принесли ее из роддома, подруга мамина сказала: «А глаза-то – как спелые черешни». Обычно младенцы в это время таращатся в никуда взглядом белесо-голубым.
Она такая была любимая, последняя из четверых детей в семье. Пухлый младенец, всегда веселый и редко плачущий. Пыхтя от усилий учила свое толстенькое тельце ходить, а оно всё не держалось никак, и падала она на свою пышную попку бессчетно раз. Старшие дети добыли маленькую пуховую подушечку и привязали ей сзади, чтобы падать было мягко. Она так их веселила, так грела в общем сером и холодном режиме ожидания прихода обычно пьяного отца. Только рядом с ней отпускала их сердца скользкая сосущая тоска живущих настороже детей. Потом она подросла и быстро вошла в этот режим тоскливого ожидания. Немного продержалась в спасительном неведении, думая, что все так живут. Поняла вдруг, что не все. У других был другой семейный климат. Потом с острым стыдом поняла, что живут они бедно. Пообещала себе решительно, что вырастет и будет жить в достатке, и будет всем своим помогать, чтобы не испытывали ее близкие этого унижения, когда одежда плоха и туфли одни на все случаи жизни, и порванные колготки – катастрофа. Она быстро вышла замуж, стремительно уходя от разных обстоятельств, от дома, который ненавидела, от родителей, которых переросла. Едва шагнув во взрослую жизнь маленькой детской своей ступней, встала на каблучки и поймала ветер перемен. Деловой нюх и слух прорезались очень быстро. Хватка была мягкая, но решительная, ошибки были очаровательны и оборачивались во благо в конце концов. Она играла в эту жизнь без устали, по четырнадцать часов в день, и молодой муж ее оказался в этой круговерти, и засыпали они, разговаривая о планах и просчетах, и получалось у них всё, что не получалось у других. Она ощущала лишь некое смутное беспокойство, что живет не свою жизнь, что делает не совсем то, что хотела бы, а что она хотела бы, никто не скажет. Но тут после пятилетнего быстрого восхождения по карьерной лестнице родился ребенок. Работу было не бросить, работа –она тоже ребенок. Пошла череда нянь, проб и разочарований, но ребенку что, он себе растет и неизбежно будет похож не на няню, а на них. Ей прискучила карьерная планка, которой она достигла, и она пошла в навороченное кадровое агентство попробовать себя в чем-то более масштабном. Она мило не проговаривала до конца твердое «р», ее голосок был по-детски пришептывающим, очаровательная непринужденность взмахов рук стирала привычную настороженность интервьюэров. Послужной список выглядел внушительно, диплом имелся – успела она между делом закончить нечто высшее экономическое. Агентство с выгодой для себя отправило ее в русский филиал иностранной кампании. Она стала коммерческим директором престижного филиала, дали ей авто с водителем, кабинет, весь антураж. Она летала бизнес-классом в другие филиалы, на совещания-семинары-выставки. Ее селили в лучших номерах лучших гостиниц, и роскошные эти декорации делали ее существование каким-то зыбким, словно не с ней это все происходит, не она удачно шутит во время выступления и срывает аплодисменты, не она мило флиртует, переводя скучное сухое и настороженное деловое общение в увлекательную игру, не она превращает тертых воротил рынка в готовых к любым уступкам клиентов. Не она сидит за столиком запредельно дорогого кафе, придирчиво ковыряя суши и роллы, не она запросто заглядывает в бутики, мило помыкая царственными продавщицами. Словом, все время, пока она пребывала в роли бизнес-леди, холеной, красивой и умной, она не ощущала себя собой. Этот экзистенциальный конфликт мучил ее, она беседовала с психологом, но и с ним была не собой, а кем-то. Были, были бесспорные моменты, когда ощущала себя остро и четко, но что это были за моменты? Когда изощренно унизят, когда подставят, когда ожидая сочувствия, получала нравоучение или безучастное сопоставление. В моменты слабости и не успеха, в моменты отвержения и разочарований – вот тогда, о, да, она понимала, что всё это с ней именно происходит и никем другим. Были и светлые моменты равенства себе, когда она зарывалась лицом в своего ребенка, отчаянно вдыхая его запах, падая в одномоментный провал счастья, счастья древнего, как человеческий род. Еще было острое горячее счастье попадания в резонанс с Добродетелью. У нее были на примете чистенькие городские старушки, стоящие с протянутой ладошкой в разных болевых точках роскошного города. Она клала в старенькую сношенную ладонь крупную бумажку, прикрывала сверху своей рукой и шептала, что-то вроде «возьми голубушка». Она удалялась настолько быстро, насколько каблучки поспевали за ее смущенной душой, и спиной чувствовала старушечий взгляд и молитву затравленной старости: «Слава тебе, Господи, на неделю хватит». Сердце билось у самого горла, глазам было горячо от слез, и ощущение того, что целое небо довольно ею веселила кровь и возвышало душу. Редки были сеансы понимания с мужем, но когда он, вопреки всем ожиданиям (скорее не-ожиданиям) вдруг являл понимание и даже предусмотрительность, когда вместо привычной сухости, и тщательно регулируемой любви, обрушивал на нее нежданные признания ее личности и своей нежности –о, тогда она была счастлива. Но счастлива боязливо, зная, что этот спорадический порыв краток и следующего ждать долго-долго.
Мучительная эта полярность(я – не я) заставляла искать способы слияния той себя — деловой, преуспевающей, и этой – неуверенным подранком. Она находила их периодически и давала себе волю, вот в такие-то моменты щедрость укачивала ее своими волнами в сон. Была у нее одна юная подруга, восемнадцати лет, такая же амбициозно-неуверенно-закомплексованная. Только еще не умевшая и не достигшая ничего студентка. И случилось ей познакомится и влюбиться в парня, одетого красиво и дорого. Девчонка запаниковала, потому что одежды приличной, в которой чувствовала себя более-менее уверенно, было, что называется, на раз. На два раза уже не было. Изматывающий озноб влюбленности в чужого человека, отягощался еще и возможным стыдом выглядеть плохо одетой. Машка сама просекла этот стресс и потащила свою юную подопечную по магазинам, чтобы приодеть. Покупала самые оригинальные стильные вещички, не заботясь о цене. Потом еще перетряхнула свой гардеробчик, легко убеждая себя, что одно ей уже надоело, другое не идет, третье- совсем новое – жмет, а вот это любимое платье надо отдать потому, что Рине в нем будет классно с теми сапожками, которые купили вопреки всем доводам разума, просто «для души». Обалдевшая Рина слова молвить не могла. Золушка и фея – любимый сюжет всех времен и народов. А Машке и не надо было выражения благодарности, она просто поднималась в эти моменты до подлинной себя, и обретала некое подобие покоя и достоинства.
Работала она, как проклятая, не останавливаясь ни на минуту, постоянно закручивая новые отношения, контакты, операции. Призрак перенесенной в детстве бедности маячил в сознании, толкая ее взашей, подстегивая уставшую от напряжения душу. Чувство врожденной ответственности не давало передохнуть, собой она перекрывала чужую лень, безынициативность, бездарность. У Окуджавы есть строчка из «Молитвы…», которой о ней молиться следовало бы: «Дай передышку щедрому, хоть до исхода дня…». Она спешила жить насыщенно и красиво, втягивая в свой круговорот и старенькую маму, и сестер и попутных друзей, которых она стремилась опекать с первой минуты знакомства. А маленькая девочка, жившая в ней, грустно сидела и ждала, когда кто-нибудь поиграет, расскажет-расспросит, рассмешит-развеселит, позаботится. На искристую ее красоту, на иллюзорную уверенность слеталось много мужского сору. Она доверчиво и щедро общалась, чаровала, разочаровывалась, корректно устранялась, мучилась виной, что зря так отзывчива к чужому вниманию. Еще и этим себя мучила. Сама себе была и судья и преступник. Адвоката только не было. Она привыкла все делать сама, но себя защитить было ей слабо. Свертывалась в комок, перебаливала, что-то понимала для себя – и снова в жизнь, в жесткий сценарий рынка. Слава Богу, было ей календарное снисхождение – выходные. Особенно ей дорога была суббота. На субботу откладывалась вкусная вяленая рыба, которую надо было есть не торопясь, не заглатывая, а смакуя тонкий просол, и запивая нежным пивом. Или заедая горячей желтой картошкой.А потом чай зеленый, с каким-нибудь неслыханным вкусом. На субботу приходился и упомянутый уже ритуал маникюра, и поход в какой-нибудь зовущий ресторанчик. Она неутомимо ( и неутолимо) искала новые вкусовые сочетания, оттенки, запахи. Она познавала мир на нюх, на вкус, на ощупь, все пытаясь ухватить его сущность, все пытаясь найти поток тепла, направленный на нее. Какая злая сила отводила ее от этого потока или рассеивала его, стоило ей приблизиться к живительному теплу? Какой недобрый умысел подсовывал ей эрзац мужского потребления вместо любования и любви?
Она рассеянно ворошила свои привычные вопросы, тоскливо глядя вслед ускользающим ответам, на которые мало одной субботы, на которые мало и целой жизни некоторым.
Звонок пропел свою затейливую трель. Пришел довольный и усталый ребенок, защебетала свекровь. Снова трель – Влад вернулся со своими мужскими игрушками, надо рассматривать и восхищаться. Надо вслушиваться в любимый лепет ребенка, угадывая в нем попеременно то себя, то мужа, то (испуганно) дедушек и бабушек, наследили, а как же. Надо безупречно выполнить и ритуал заботы о муже – разогреть, подать. Ее поместили в эти декорации, с этими действующими лицами и исполнителями, и надо честно отработать до конца. Наверно, это и есть жизнь. Она избегла всего, что ненавидела в детстве, и достигла всего, что обещала себе. Живет и лучит свое тепло и свет на всех, кого любит, и готова любить всех, кто нуждается в ней.
Позаботиться ли кто о ней, и наступит ли, наконец, ее суббота, ее шаббат?
В любом случае, после пятницы приходит суббота и с нею надежда на шаббат-покой. Шаббат пунктиром.