Я забралась в горячий душ и ощутила невыразимое расслабление. Сквозь пар, похожий на туман, я смотрела на жемчужные кафельные плитки и дышала раскалённой водой. Русская баня, да и только…
… Я завернула волосы в махровое пушистое полотенце, своё тело — в махровый бирюзовый халат и вошла в комнату. Окна у меня большие, и я сразу увидела небо. Чёрное небо со звёздами. Лёгкий снег казался специальным украшением ночи, как рисовая пудра для китайских женщин.
Снег всегда кажется мне чистым и тихим, как лёгкие шаги ангела.
Я сделала себе чай, села за стол, включила магнитофон (тихо-тихо, так как все уже давно спали, и снег спал; я не хотела разбудить соседней), медленно помяла дольку лимона в большой, широкой чашке. Хвостик чайного пакетика свешивался из чашки, разве что не вилял.
Я подумала: \»А ты спишь? Или также не можешь заснуть этой ночью, как я?\»
Я представила, что он тоже не спит и смотрит в ночную тишь, освещённую фонарями и приглушённую снегом. Тоже греет ладони об чашку чая с лимоном и лениво размышляет… А его мысли пытаются заснуть.
Не обо мне, конечно. А о звёздах.
О Джером К. Джером! Ты тоже смотрел на звёзды; на звёзды скрытые стеклом; на обнажённый купол небес и понял, что ночь утоляет любые горести! Как горячий чай — любую жажду.
Я взяла лист бумаги — мне кажется, что ты делаешь то же самое, как мой зеркальный двойник — и начала сочинять историю о любви с грустным концом. Мы пишем историю друг о друге, но уходя в воображение от больной реальности… От реальных чувств…
… — Ты боишься? — под топот лошадиных копыт спросил Тарас.
Ночное небо тонуло в Днепре. Одинокая луна серебрила рябь, возникающую при малейшем дуновении ветерка.
— Нет, — чуть слышно ответила Наталка, словно влюбленная русалка в камышах.
— Мы не сможем быть вместе. Ты слишком красива, слишком независима. Пан любит тебя, твои родители подадут тебя богатому пану…
— Я знаю.
— Ты не боишься моего отчаянья, моей боли? Я ведь могу не выдержать и убить тебя!
— Сам не гам, и другому не дам? Типично человеческий принцип. А у людей бывает душа. Обязательно! Значит, хоть наши души будут вместе.
— Два ветерка никогда не соединятся в поцелуе, им чужда страсть. Какой в этом смысл?
Он медленно ставит её на землю. Она раздевается и идёт в воду, словно живое серебро. Только ленты блестят в тёмных волосах, а тёмные глаза черны, как ночь.
— Иди ко мне! — она протягивает руки.
— Наталочко! Вода холодная, мы можем замёрзнуть. Совсем.
— Две тени, два голоса без эха, может, это неплохо? Нас никто не разлучит! Так ты идёшь? Мы согреем эту воду, мы согреем дуг друга…
Они обнимались в очеретах, а потом — замёрзли. Их тела не смогли разъединить, как сиамских близнецов. Они были друг в друге.
… Два голоса, две тени, а может, это неплохо? — повторяю уже я вполголоса, задумчиво постукивая ручкой об полированную поверхность моего старого, верного письменного стола. — А может, ну её, эту любовь? Да здравствует секс — торжество плоти! А любовь платоническая — для слабых и… мёртвых?
***
Я работаю в библиотеке. Почему? Много времени для раздумий. Но почему я так люблю мои фантазии, если они всё равно нереальные и такие печальные, как сны мазохиста?
Иногда мне кажется, что это — привычка.
Иногда я работаю в ночную смену. Прям, как в анекдоте: \»Как пройти в библиотеку в три часа ночи?\».
Просто наша центральная библиотека имеет компьютеры с платным интернетом для посетителей.
А ночью плата дешевле. Вот и весь секрет.
Ночью очень уютно. На каждом столе — лампочка. Мягко светятся компьютеры, словно неяркие звёзды.
Мягкий шорох шагов по паркету разносятся по всему помещению, а потом затихают.
Людей мало и все — особенные. Я бы даже сказала — странные. С бледными, не выспавшимися лицами, усталые, словно пребывающие в неком потустороннем мире, промежуточном между днём и ночью. Они в основном уходят либо в себя, либо в интернет. Читают редко, в основном сидят за читальными столиками отдыхая глазами от монитора.
Сегодня почти никого не было: наш завсегдатай, толстый, рыхлый мужчина с вечно небритым подбородком.
Худой мужчина, вылитый наркоман, сбежавший из дурдома.
И…ангел.
Он читал… Достоевского \»Униженные и оскорблённые\». Его длинные золотистые волосы крупными кольцами спускались на точёные плечи. А глубокие синие лаза напомнили мне сказку \»Мальчик-звезда\», над которым всласть поиздевался автор — садист Оскар Уайльд.
Сосредоточен и хмур, как осенние тучи. Кто его обидел?
Приятно иногда быть библиотекарем, никто тебя не замечает, сравнивая в лучшем случае с мебелью, — можно спокойно наблюдать за людьми и делать свои психологические выводы, способные испугать даже матёрых психиатров.
Конечно, я могла бы в него влюбится, но зачем мне новые неприятности на мою бедную, и так ненормальную голову? Тем более, и настроение не то. Мои чувства сейчас годятся только для созерцания, самогипноза, может быть, лёгкого транса, но ни для чего более сильного.
Сильные чувства необходимы мне сейчас, как камень в стекло.
Мудрость Монте Кристо Дюма проста и заключается в двух словах: \»Ждать и надеяться\».
Но у всех ли хватит силы воли, чтобы так долго ждать, и до бесконечности надеяться?
Иногда так хочется написать письмо ангелу, ну хотя бы вот тому, кто сейчас сидит передо мной, например: \»Ангел, мне сегодня так плохо! Прилетай по адресу… в такое-то время\».
Но жизнь умеет только дарить бесконечные желания, не слишком часто их выполняя…
***
Сегодня у меня сломался телефон. И я подумала: \»Слава богу! Теперь ко мне не смогут дозвониться те люди, которых я не люблю, но почему-то терплю\».
Я лежала, смотрела в потолок, радуясь, что я далеко лежу от ненадёжно подвешенной люстры, смотрела в окна, с раскрытыми шторами, радуясь, что сегодня нет луны. Это магическое сияние я люблю только в книгах, мультфильмах и помещениях с закрытыми шторами. А в обычной жизни луна просто мешает спать.
Я лениво размышляла о том, что в шкафчике на кухне у меня есть конфеты, и что я их сегодня же ночью все съем! Я себя слишком хорошо знала… Когда сознание ослаблена, стражи наших поступков (совесть, стыд и страх) дремлют, страсть нас всегда побеждает! И подсознание устраивает дебош.
Психологи (по-моему, мало отличные от самих психов) считают, что (или это философы?): \»Мы чувствуем, значит, мы существуем\» (кажется, я много чего спутала, а потом смешала!).
Кажется, это сказал философ всё-таки… И это звучит так: \»Мы мыслим, значит, мы существуем\».
А, по-моему, мы только тогда ощущаем себя живыми, когда любим. Без любви, страсти, без огня дружбы, — человек больше всего похож на автомат для продажи презервативов (В Америке, конечно!).
Но это, как говорится, моё субъективное мнение.
Боязнь современных психологов вообще что-либо испытывать — жалка и страшна.
Они делают из людей зомби.
Они вкрадчиво спрашивают, сострив сочувствующую мину: \»Зачем вам боль, страдания, переживания? Особенно за других людей? Зачем вам беспокоиться за родных? На кой вам друзья? Обуза! Обуза!
Прежде чем почувствовать, подумайте, а нужно ли вам это?\»
Да, из-за излишней чувствительности я пишу, страдаю бессонницей, позволяю людям садиться мне на спину… Но, нельзя чувствовать только хорошее, нервы не запрограммируешь. Когда делают операцию, вкалывают наркоз, которым просто их отключают. Вообще.
Такой наркоз в нас пытаются вколоть некоторые психологи.
Умея чувствовать боль, сумеешь ощутить радость. Только так!
Или отключить нервы.
Конечно, от сильных переживаний сгораешь. Вот почему большинство писателей не дожили до сорока. Сгорели их дрова-нервы.
Может, всё-таки надо дозировать переживания? Но, чуть-чуть?
А мы и дозируем, вкалывая себе \»наркоз\» при общении с посторонними для нас людьми…
… Скоро утро, пора спать. А потом — на работу. Чашечка кофе, — и можно жить дальше. Главное стряхнуть с себя сонную одурь и встать. Это самое сложное после целой ночи бессонницы.
