РОМИК

Вот, как сейчас помню, как это было. Хотя уже пять лет прошло.
Жара в то лето стояла неимоверная. Пятница была. Я раненько утром выскочил из квартиры, чтобы в киоск за газировкой сбегать. Днем же не побежишь, в самое пекло! А то не одну, а две придется бутылки покупать… И тут в кустах сирени у подъезда бутылку пустую из-под нужной мне газировки увидел. Во! Платить за стоимость бутылки не надо будет! И полез в кусты. А тут подъездная дверь стукнула. Я оглянулся.
На пороге нашей пятиэтажной хрущевки появился высокий парень.
Короткая стрижка, большой подбородок бритвой не царапанный, угловатые плечи и длинные кисти рук, чуть сутулая спина. Акселерат, любой скажет! Физический рост достиг у него пика, после которого начинается лепка будущей внешности. Обычно такие пацаны, вырастая, в будущем лет на тридцать-сорок, как в зону, уходят в заводскую сферу.
Это мой сосед Ромка.
Совсем недавно еще он был голосистым и шустрым пацаненком, звеневшим во дворе с утра до вечера в компании таких же сверстников. Мать его ( отца я видел редко, он был дальнобойщиком) вечно маячила в кухонном окне, наблюдая за сыном и происходящим во дворе. Её призыв «Ро-омик!» стал как бы отличительным знаком нашего двора.
Как-то так получилось, что вырос Ромка быстро и незаметно. Чужие дети, это всегда так, растут быстро! Истина нехитрая! Но выросло в Ромке и что-то еще, нехорошее. Отец к тому времени от них уже ушел к другой женщине. Звонкий голосок Ромки огрубел и стал напоминать надтреснутый старый квартирный звонок, однообразный и фальшивый. Таким тоном он говорил и с матерью, и с соседями, и со сверстниками. Водился же большей частью с какими-то пришлыми личностями, появлявшимися во дворе и исчезавшими быстро и незаметно после тихих бесед с Ромкой где-нибудь в кустах подальше от материных глаз…
Еще рано, сверстники его все спят. Каникулы ведь!
А он уже вышел на улицу.
С чего бы это?
И я присел.
Внешне Ромка выглядел как обычно. Вот только глаза, как маятники, равномерно и холодно, ходили из стороны в сторону. Будто сделал он что-то нехорошее, а теперь деру готовился дать.
Он что, мать убил? Я похолодел от такой дурацкой мысли. Но год назад в соседнем дворе такой случай был, правда по пьяне! Там мать тоже на сына орала с утра до вечера, как в последнее время стала и Ромкина. Ромка хоть периодически огрызался, но из дому, как обычно в таких случаях раньше бывало, не убегал. Может уже достала в конце концов и…
Я отогнал прочь чудовищную мысль! Не может Ромка такого сделать!
Между тем Ромка вытащил из кармана пачку сигарет, длинными пальцами пианиста (хотя не умел играть даже на гитаре) выудил сигарету, бросил в угол рта. Зажигалка фирмы «Зиппо», мечта всех пацанов со двора, обладателем которой был благодаря матери только он, щелкнула, как давший осечку пистолет. Дрогнувший кончик сигареты, заалевший трепетным огоньком, выдал Ромкино волнение. Не оглядываясь на окна, он пошел по дорожке со двора твердым и уверенным шагом.
Когда его сутулая спина, обтянутая на лопатках белоснежной футболкой, скрылась за углом соседнего дома, в кухонном окне за стеклом появилась мать. Появилась странно, не из глубины квартиры, а из-под подоконника, словно сидела на стуле и встала посмотреть. Но я знал, стул там никогда не стоял. Покачнувшись, Ромкина мать сначала ткнулась лбом в стекло, широко открытыми глазами обшаривая двор, потом откинула голову назад, закатывая глаза. На секунду замерла, и опустилась вниз, словно садясь на тот самый стул, с которого только что встала.
Но я знал, что стула там никогда не было. Неужели поставила?!
Хотя произошедшее на моих глазах и было странным, но не было из ряда вон выходящим. И я ничего не заподозрив, поднял бутылку, выбрался из кустов и побежал в киоск.
А зря! Вечером соседка по этажу, не достучавшись в дверь Ромкиной квартиры, подняла шум. Дверь, после долгих споров, взломали. И нашли Ромкину мать сидевшей на полу у батареи водяного отопления мертвой. Сердечная недостаточность! Ее могли бы спасти вовремя принятые сердечные капли или валидол. Но домашняя аптечка в виде маленького деревянного ящичка была пуста, хотя стояла открытой на столе.
Тело увезли в морг. Ромка не появился дома ни в тот вечер, ни на следующий день. Появился только в день похорон, организованных соседями, в наручниках и в сопровождении милиционера.
Весь двор молча наблюдал, как угловатая фигура, неловко путаясь телом в длинных скованных железом руках, вылазит из милицейского «Уазика», идет, кособочась, к подъезду, от которого, не оглядываясь, Ромка ушел девять дней назад. Он и теперь не желал смотреть! Но когда идешь лицом, а не спиной к тому, чего не хотелось бы видеть, спрятать глаза трудно.
Люди жадно ждали развития событий, чтобы вечером их с жаром обсудить на кухнях. Но особого ничего и не случилось. Ромка, не дойдя до подъезда, засучил руками, дернул левой ногой, еще больше ссутулился и что-то тихо сказал милиционеру. Тот поднял бровь, громко хмыкнул и обронил:
— Так что ж ты голову морочил?
Потом взял Ромку под локоть и повел обратно к «Уазику». Дверь захлопнулась, машина фыркнула удушливой серой струей и покатила со двора. В зарешеченных окнах его никто не увидел. Не видно его было и никто о нем ничего не знал еще последующие пять лет. Жаркие пересуды постепенно свелись к общему знаменателю: Ромка ушел из дому, поругавшись с матерью; у той схватило сердце и не отпустило; Ромка в свое отсутствие что-то где-то натворил и попал в милицию; а на похоронах не захотел или побоялся с матерью проститься.

Этим летом я затеял ремонт в квартире. Менял обои, красил окна. Вставал очень рано, и потому первым увидел из окна Ромку, вошедшего во двор после пятилетнего отсутствия.
Он почти не изменился. Та же короткая стрижка, большой подбородок, длинные кисти руки, чуть сутулая спина. Вот только плечи стали намного шире. На нем была модная серая футболка без рукавов. На правом плече татуировка.
Ромка дошел до подъезда, остановился и посмотрел на окна квартиры, где когда-то жил с матерью. В советские времена эту квартиру давно бы уже кому-нибудь отдали. Но она была вовремя приватизирована, причем после смерти Ромкиной матери приезжал отец и что-то еще дооформил в жилищной конторе и у нотариуса. Квартира с тех пор пустовала.
Ромка огляделся, сунул руку в карман джинсов и вытащил ключ.
Я опрометью бросился от окна, схватил ведро с мусором и побежал на лестничную клетку. С Ромкой я столкнулся у подъездных дверей. Он так и не поднялся к дверям своей квартиры, все стоял с ключом в руках.
— Ромик?! – я сделал удивленное лицо.
Щека у Ромки дернулась. Он сунул руку с ключом обратно в карман, печально и досадливо посмотрел мне в глаза.
— Я.
— Тебя и не узнать! – соврал я
Ромка криво усмехнулся.
— Ты к … себе? – я кивнул головой в сторону лестничной площадки с его квартирой.
— Да.
— Там никто не живет. Отец твой приходил, что-то оформил. Она до сих пор пустует. Кое-кто тут чуть пупок не надорвал от злости, так хотел ее заполучить!
Ромка неопределенно пожал плечами.
— А ты … откуда, Ромик?
Ромка печально усмехнулся.
— Оттуда.
— Из тюрьмы?!
— Из зоны, — поправил он меня.
Я потоптался на месте, лихорадочно соображая, что еще можно, хоть внешне, деликатно спросить. Ромка опередил меня.
— Вы, дядь Толя, не говорите никому, что меня видели. Я подымусь в квартиру на пять минут. Мне нужно кое-что забрать. И уйду. Хорошо?
Я сделал определенный жест правой рукой в знак своего железного молчания. Ромка как-то странно растянул уголки губ в кривой ухмылке, выпятив свой большой подбородок. Я суетливо, чтобы впечатление о моем заверении не попало под сомнение, отступил в сторону, перехватил ведро и сделал пригласительный жест уже левой рукой. Мол, вперед, Ромик, никаких проблем!
Смотался я на помойку с ведром мусора в три раза быстрее, чем обычно. По занавеске на кухонном окне, впервые за пять лет отдернутой в сторону, и открытой форточке я понял, что Ромка еще в квартире.
Я поставил пустое ведро на крыльцо напротив подъездной двери и уселся рядом на скамейку.
Ждать пришлось недолго. Скоро форточка захлопнулась, занавеска задернулась, стукнула квартирная дверь, а через несколько секунд распахнулась и подъездная. На порог шагнул и остановился Ромка.
Я невольно залюбовался им. Внешность вылеплена строго по Шварцнейгеру! Точно такая короткая стрижка, гладко выбритый подбородок, квадратные плечи, цепкие пальцы длинных кистей и широченная спина! Замысловатые наколки на плече и на пальцах ясно указывают, что парень из зоны.
Ромка окидывает взглядом двор, потом внимательно смотрит на меня:
— Дядь Толя! А она … мать умерла у кухонного стола?
Я мгновенно соображаю, о чем он хочет узнать.
— Да, Ромик, она смотрела тебе вслед, когда ты… ну тогда…помнишь?! уходил! Пять лет назад! Я это… сам видел… понимаешь…
Ромка болезненно морщится, трет шею под кадыком и вдруг выдавливает из себя то, о чем никто, наверное никогда не знал все это время.
— Я собирался на одно… дело. В первый раз. Нужно было рано встать. Она… мать еще лежала в постели. Ей в последние дни сильно нездоровилось. Я уже был у двери, когда она крикнула, чтобы я достал ящичек с лекарствами. Я снял его с полки и бросил на кухонный стол. Она снова крикнула, чтобы я достал валидол. Я… и так волновался! А тут она… Я крикнул: «Сама достанешь!» и ушел. А она…
— А она, Ромик, пришла на кухню к ящичку, а он оказался – пустым! Без валидола! Она возле батареи, вот так сидя, и умерла. От сердечной недостаточности.
Ромка сдавленно откашливается.
Удивительно было наблюдать, как корежили мои слова здоровенного парня, прошедшего в зоне, наверное, не один круг ада!
— Я, дядь Толя, там, на подоконнике, валидол положил.
Сказав зто, Ромка переступил через стоявшее перед ним ведро и быстро зашагал со двора .
Я покачал головой.
Лучше поздно,чем никогда? Эх, парень, не проходит это теперь. Опоздал ты. Навсегда опоздал!
Ромка уже скрылся за углом дома, когда стукнула подъездная дверь и на пороге появился мой сосед по площадке и вместо приветствия спросил:
— Что, Ромик тут сейчас был?
— Был.
— Во подлец! Наверно, в конце концов, совесть замучила, так грехи отмолить приехал!
На моих глазах общий знаменатель дворового мнения об этой истории пополнялся новой строкой. Мне предстояло на скамейных посиделках подгонять его под свой свидетельский ракурс. Но я еще был к этому не готов, и потому на яростную тираду соседа только неопределенно пожал плечами.

2003 год