Разумалишенный
Геннадий решил припарковать свою вишневую восьмёрку рядом с соснами, создающими тень на усыпанной хвойными иглами почве. Из машины, — после того, как она остановилась, — моментально выбежал Петя, неуклюже переставляя ноги, он споткнулся о кочку и, сумев сохранить равновесие, поскакал почти как заяц к солнечной земляничной полянке. Мигом выскочила из машины Петина мама. Она, её подруга Марина и муж Марины, — Геннадий, выбрались на природу из рабочего города, зажимающего свой нос от едкого запаха подмышек его обитателей, обычных людей, придерживающихся собственных взглядов на жизнь. Геннадию было хорошо знакомо это место. Оно казалось спустя двадцать пять лет оставалось таким же нетронутым, словно бы обладатель вишневой восьмёрки вернулся в пятнадцатилетнее прошлое полностью очищенным от примесей урбаносуеты. Он просто приходил сюда один и с любопытством вглядывался в незнакомые, но очень близкие его пониманию сосны, березы, травы, среди которых он хотел бы остаться жить навсегда, как среди людей: построить небольшой домик типа лесной сторожки, утеплить внутри, сложить печь и остаться навсегда с Мариной до самой смерти. Геннадий держал эти мысли при себе, он опасался неадекватного поведения жены, а потому редко ей открывался, предпочитая выговариваться с Олей, мамой Пети, бегущей от волнения за своим сыном, успевшим доскакать уже до земляничной поляны.
— Оль, пускай мальчишка погоняет, — попыхивая сигареткой, обратилась Марина. – Первый раз ведь такое видит.
Оля ничего не ответила, а только подбежала к сыну и, достав платок, вытерла его влажные губы, произнеся: « Ну что ты, зайчик мой, тебе нравиться это!?»
Петя расплылся в улыбке и, помотав головой, присел на корточки, срывая сочную и что характерно крупную ягоду.
В лесу, казалось, открылись все поры зеленоволосой земли, из которых исходил мягкий душистый запах в сочетании с теплым воздухом и могучими соснами, создающий хвойно-травяную ингаляцию, способную прочистить самый грязный организм. Солнце выливалось всем своим желтком на земляничную поляну и можно было увидеть, что ни один листочек, ни одна травинка и ни одна ягодка ни сколько не нуждались в прополаскивании их дождём; даже Оля заметив это не стала препятствовать тому, чтобы её мальчик клал тёмно – красные ягоды сразу себе в рот без их предварительной промывки. Оля оглянулась по сторонам: за земляничным бугром, метрах в тридцати протекала узкая речка, иссохшая от летнего зноя, она представляла теперь ручеёк, в котором, разумеется, можно было свободно купаться, – глубина достигала на некоторых участках метра четыре, а то и пять. На противоположном берегу как ступени поднималась дубрава, у-укающая при сильном ветре и звенящая колокольчиком своей листвы из-за теплых почвенных испарений, появляющихся вечерами и уносящими вверх какое-то неповторимое сожаление о радости по прошедшему в одно мгновение дню, который, возможно, никогда не повториться. И этот лесной аромат, выманиваемый предночным искусителем, убегая от земли, каждый раз пропитывал сребрянно-зелёные странички стволово-деревянных книжиц, растопыривших свои главки во все стороны.
Геннадий сорвал с сосны иголочку и, закусив её зубами, с мальчишеским задором хлопнул дверцей машины. Марина, скривив рот, в ответ на громкую реакцию мужа, сделала последнюю затяжку сигаретой, затушив её в пепельнице автомобиля.
«Красотишша какая!» — произнесла Марина, глядя на цветущие травы, и открыв багажник, вытащила оттуда одеяло. Выплюнув сосновую иголку, Геннадий обхватил ладонями голову Марины и, немного сжав её, прикоснулся губами ко лбу своей жены, запечатлевая продолжительный поцелуй. Марина от неожиданности уронила одеяло и попыталась убрать от себя руки мужа, но он держал её так крепко, что никто, даже самая могучая рука не смогла бы оторвать в данный момент Геннадия от той, кому он был обязан многим, прежде всего тем, что он благодаря Марине нисколько не изменился; и Марина в свою очередь осталась такой же, как и в день их знакомства.
«Дурак!» — сказала она, когда Геннадий выпустил её из своих объятий, и, сняв рубашку, которую кинул на землю, побежал, горланя как сумасшедший к узенькой, облизывающей свои берега речке. Поскользнувшись на иле, он свалился в воду прямо в штанах и сандалиях, чем вызвал не гармонирующий со звуками природной растительности хохот Пети, отличающийся от смеха других ребят его возраста, слишком уж ярко выраженной беззаботностью, словно ничего вокруг не тяготило ребёнка; и если он предавался этому хохоту, то ему всё остальное становилось абсолютно безразличным, все воспоминания и мысли о чём – нибудь другом оставались сложенными где-то в ином месте и не тащились за ним грузом по назначенному ему пути.
Петя жил в одно из мгновений, только в одно из них. Прошлого дня для него не существовало, и переживания, эмоциональные всплески от случайного воспоминания когда-либо пережитого волновали другого человека, — Олю, укачиваемую каждый раз на гребне жизни рядом с сыном, выставившим вперед свой указательный палец со следом ожога от газовой плиты и подзывающим её посмотреть на упавшего в воду мужчину. Встревоженная Оля подбежала к Пете и, прижав ребенка к себе, перевела взгляд на указанное пальцем сына место. Оля засмеялась. Засмеялась первый раз за долгое время. После рождения Пети улыбку заменили слёзы, испуг, бессонница. Все пять лет она пыталась зацепиться за ниточку разумного в поведении сына, чтобы найти катушку, на которую она могла бы намотать отдельные кусочки этого разумного, предварительно связав их и после вручить ему.
Петя был болен с самого рождения. Врачи путались в диагнозах и не смогли прийти к общему мнению о заболевании ребёнка, и всё-таки в медицинской карте осталась запись: «Олигофрения ср. тяжести. Имбецильность».
Молодой женщине, у которой не было мужа, не давали уснуть периодически случающиеся беззвучия ребенка, вызванные отнюдь не обращением его ко сну, а усталостью детских неокрепших связок гортани, раздираемых чуть ли не круглыми сутками криками мальчика, а потому Олю не удивил грубый, хрипловатый голос сына, которого она решила отдать… в детсад. Сама же она быстро перестала плакать, в основном на её лице играли спектакль то тревога, то равнодушие. Она раздражалась каждый раз на себя за то, что не могла прочувствовать своего сына, всегда улыбавшегося мальчика, непомнящего вчерашнего дня и даже случившегося с ним совсем недавно. Но всё-таки что-то сохраняло в ней силы, надежду. Она постепенно отказалась от успокаивающих лекарств, порой ей казалось, что сын абсолютно здоров и калеки те, кто не признает этого. Веки её, словно шторка, накрывающая клетку с беспокойной птичкой, вновь и вновь опускались; а в голове, непогасшая сумраком ночи, теплилась мечта о нитях, которые она всё равно когда-нибудь намотает на катушку в один прекрасный момент, вернув своего сына в мир, подчинённый определённым земным установкам, оберегающим лишь здравомыслящих, зацементированных в бочке всеохватывающего действия, манящей возможностью находиться в самом эпицентр событий обездвиженным. Но всё это: бочка и добровольно стоящие в ней – всё было так ничтожно в сравнении с улыбкой Оли, подаренной ей речным илом, свалившим с ног Геннадия, уже стоящего у берега во все свои 187 сантиметров. Звонкий смех Оли потоком воздушного ручейка затрезвонил в чашечках колокольчиков, повернувших свои головки к матери, обнявшей сына, смеющегося таким же по настроению, но отличающимся по тональности смехом.
«Вам смешно? А мне нет», — иронично сказал Геннадий и, выйдя из воды, нарочно плюхнулся в неё же с головой.
Петя засмеялся ещё звонче и задорнее прежнего, в отличие от Оли, не сумевшей поддержать сына, остывающей после внезапной вспышки забытого, но приятного чувства.
«Тише, тише, Петенька, мальчик мой», — успокаивала сына Оля, гладя нежно рукой его по голове, хотя сама внутренне перебарывала пришествие новой волны тревоги, подкравшейся незаметно и празднично открывшей двери человеческой души, бросив в неё подожжённую связку динамита. Вот и теперь Олю начинало жечь.
« Нет, я, наверное, проголодалась», — подумала она и, выпустив сына из своих объятий, направилась к Марине, сидящей на красно-белом одеяле в клеточку.
А Петя, как сорвавшийся с цепи, побежал по полянке, подпрыгивая в попытке достать солнце.
— Что там, подруга, опять мой мужчина забавляется? – почти с уверенностью произнесла Марина, открывая баклажку с газированной водой. – Всё такой же.
— Хорошо, что у вас ничего не изменилось, — сказала Оля, присев рядом с подругой.
— К переменам порой бывает трудно привыкнуть, — продолжила Марина.
— А мне кажется, что если бы Петя стал таким же, как все…
Недоговорив, Оля замолчала, закусив нижнюю губу и сложив крестообразно на груди руки, потирая кончиками пальцев плечи.
— Да ладно тебе, смирись. Что же сделаешь, раз так вот получилось. Что теперь себя всё время винить? – обеспокоено и возмущённо, активно жестикулируя, отреагировала Марина.
За бугром показался Геннадий, несущий в одной руке мокрые сандали, в другой какую-то веревку, повесив сырые носки себе на плечи как погоны, и тину на коротко стриженую голову.
— И что это за явление к нам пожаловало? – злобно, но добродушно, как в сказках прорычала Марина.
— Явление вышедшего из космического межгалактического пространства альфа инопланетного субъекта, — голосом робота проговорил Геннадий, уже приблизившийся к женщинам.
— А что это у тебя в руке робот? – спросила Оля.
— А вот что, — воскликнул Геннадий и вывел руку из-за спины.
В кулаке был зажат уж, мотающий головой, сворачивающий своё черное блестящее тело в кольцо, пытающийся накопить силы для последнего удачного рывка, чтобы освободиться от человеческой зависимости. Девочки испугались змею и, вскочив с одеяла, отпрыгнули как-то боком назад, подальше от неожиданного поступка Геннадия; сам же он ухохатывался над испугом женщин.
— Убери я сказала, убери, выкини её, — визжала Марина, попеременно то жестикулируя, то прикладывая ладонь ко рту. – Вот зараза ненормальная.
— Чего боитесь – то? Он не злой. Пойду Петьке покажу, — прекратив смеяться, печально произнёс Геннадий, напоследок сделав шаг вперёд и потряся змеем, заулыбался.
— Ребёнку не смей, — прогорланила Марина и повернулась к Оле, стоящей задумчиво и неподвижно. – Оля, Оля, девочка моя, ты испугалась?
Марина подошла к Оле и потрясла её за плечи, — Оля продолжала пребывать в прежнем состоянии. Оля настолько сильно погрузилась в себя, что ей хотелось остаться бесчувственной навечно, укоренённой в земле, как дерево, шуршащее неугомонной шевелюрой от периодически обсушивающего её природофена. Непорочное соитие, обусловленное жаждой быть покорной всему зеленому сообществу, отдаляли мысли Оли о ненужных переменах, к приходу которых она не имела времени и сил приготовиться. Её затягивала в общий хоровод невидимая суета, лишь звучащая в кипящей от жизни траве. Всё двигалось беспрерывно и никто как ей казалось, не думал о своём. Оля была бы рада тщательно отрепетировать чувство непричастности к себе, только вот Марина ни как не хотела успокоиться, что-то крича, отвлекая её от мысленного посещения гостеприимных хозяев древнего мегаполиса. Она вскочила с покрывала рефлекторно, по примеру подруги, которая раньше обыкновенного предчувствовала опасные ситуации. Вскочила, отпрыгнула и объявила себя другой Олей, но Марина и Гена этого не услышали, а уж открыл свою пасть и провёл рассеченным надвое языком по её голубым глазам, полностью ослепшим в момент прыжка, спрятавшим жаждущую прорваться наружу слезу. Потеряв зрение, она вышептала для себя небо и, аккуратно вырезав два кругляшка в бесконечном пространстве, послюнявив, налепила их на два облака. Резвящийся на поляне Петенька, поднял голову вверх, он увидел там мамины глаза, обновлённые, большие и протянул к ним свои покарябанные ручки. Оля не могла прикоснуться к ребёнку и как бы это ей и не представлялось недостижимым, она загадала на изгибе узкой речки взять его к себе, притянуть взглядом, чтобы он не вытягивал из последних сил свои ручки вверх. Она считала своим долгом объяснить сыну всё то , что было ему недоступно и непонятно из-за его разумалишения. Словно юлу завертело Олю вдоль какой-то надоедливой оси, с которой она каждый раз пыталась сорваться в неподдающееся логическому изъяснению пространство.
— От ребёнка отстань, — продолжала ругаться на мужа Марина, а затем, будто завораживая подругу, умоляла придти в себя. – Оль, Оль, ну давай присядем, что ты…
Олино тело потянуло своё «Я» за призрачные ноги и целиком вернуло себя на место. Она слегка улыбнулась, выглядывая моллюском из хрупкой раковины, сотрясаемой подругой, — словно маленьким человечком на пляже, искушенным проникнуть в непонятный ему слизкий шевелящийся мир, — и пристально взглянув на Марину, ласково зашипела.
«Вот дура», — сказала Марина и, слегка толкнув Олю, присела на одеяло.
Оля почувствовала как в животе снова закололо и зажгло и, вспомнив о Пете, хотела было направится к нему, но, увидев, что мальчик находится под присмотром Геннадия, овладевшего змеёй как индийский факир, с чувством обретенного спокойствия присела рядом с Мариной.
Геннадий и Петя в четыре руки изучали желтоголового ужа, смирившегося с участью подопытного кролика — объекта вожделения его старшего по званию удава, и потому изредка сопротивлявшегося вмешательству белых пальцев в его черную, поблескивающую на солнце шкуру.
— Марин, что-то есть хочется, — произнесла Оля, обняв подругу.
— Да вроде только из города, — ответила Марина, не отреагировав на объятие подруги, без особого интереса наблюдая за действиями мужа и Пети.
— Ну, всё равно хочется… Ты меня извини, я просто устала и отключилась, наверное, ненадолго.
— Я уж думала с ума сошла, — Марина повернулась к подруге и, глядя ей в глаза, выплеснула словесный стакан холодной воды . – Ну нельзя же так, нельзя изматывать себя. Эти постоянные переживания, связанные с Петей, они тебя погубят. Ты ведь и сама не знаешь, что с ним происходит. А по-другому и быть не может, — живи как есть и смирись с этим. Я тебя давно уже вижу усталой… но хоть здесь немного можно не думать о проблемах?!
Марина замолчала и ждала, когда Оля начнёт возражать ей, но вместо того, чтобы вытирать мокрое от холодной воды лицо, Оля лишь улыбнулась (третий раз за день), взяв в свои ладони ладони подруги, и поцеловав её в губы. Марина не сопротивлялась, она чуть приоткрыла рот и, продвинув язычок вперед, начала слегка шевелить им, облизывая нижнюю губу подруги. Это внезапно возникшее действие, — с каждым часом, с каждой минутой при непосредственном общении, и ощущении того, что километры разлуки – жалкие миллиметришки, — осуществилось из-за переполненного сосуда желания… желания отпустить свою индивидуальность на вольные хлеба и остаться верным не человеку, не себе, но некоей связи, объединяющей в сетку свободы добровольно расчленивших себя и отдавших свои слова ветру. Первый раз за долгое знакомство между ними произошёл такой поцелуй, определяемый всего лишь как наивысший пик доверия в состоянии межротовой сращенности и ничего более другого.
Оля первой убрала губы. Марина этого не ожидала и, не найдя опоры для своей головой, повлеклась вперёд, словно желая ещё раз повторить новое приятное знакомство с губами подруги. Она как будто бы обиделась на Олю за внезапное прекращение взаимного доверия.
— Мариш, давай покушаем, — умоляюще произнесла Оля, слизывая с собственных губ помаду подруги.
— Что ж, давай, — нехотя и не сразу ответила Марина, и женщины, обнявшись, направились к автомобилю.
Набравшему силы ужу удалось освободиться из рук насильно его захвативших, и проползти пару метров в сторону реки, но вдруг, внезапно налетевшая птица схватила мощными лапами измученного гада и, сделав несколько мощных взмахов крыльями, скрылась в молодой дубраве. Петя закричал. Девушки мигом обернулись. Олю снова охватила тревога за сына, да и Марина была обеспокоена не меньше.
— Что Гена, что? – прокричала она, держа Олю за руку, чтобы та по привычке не побежала к сыну.
— Ничего страшного, всего лишь птица, — неторопливо произнёс Геннадий, успокаивая мальчика.
Но не прошло и минуты как Петя, словно ничего и не было, принялся с прежним энтузиазмом лазать на животе по траве, пытаясь без помощи рук, а одним лишь ртом хватать ягоды земляники. Марине доверительно посмотрела на подругу, и та, ощущая тепло её взгляда, немного успокоилась. Геннадий наспех собрал в ладонь немного земляники и направился к женщинам, которые, уже успев достать из багажника еду, раскладывали её на одеяле.
— Кто копался в моей машине и не закрыл её, — по-медвежьи прорычал Геннадий, протягивая ладонь с земляникой жене.
— Ну, мы же одни, Гена, от кого нам запираться… угости Олю.
Геннадий протянул ладонь Оли, и она, посмотрев жалостливо и с чувством стыда на Марину, словно отнимая у неё последнее, с радостью подставила свои ладони, как будто давно ожидая этого земляничного приношения. Поцеловав жену в лоб, Геннадий сел напротив подруг на траву, поджав под себя ноги. Марина порезала в миску некрупных помидоров, несколько огурцов, а Оля тем временем, жадно доев землянику, крошила на разделочной доске вареное яичко и чеснок, после направленные в миску; содержимое белой эмалированной посудины было полито майонезом и посыпано солью. Марина протянула по кусочку хлеба Оли и мужу и, развернув тряпочку, в которой были завёрнуты четыре вилки, позвала Петю. Мальчик не сразу понял, откуда его подзывают, но последовавший за возгласом Марины голос матери поднял его с земли, и он, расплывшись в улыбке и весь перемазанный травой и земляникой с красным от неё лицом, смотрел в сторону готовящихся к трапезе людей.
— Петенька, беги сюда, попей кваску, — заботливо произнесла Оля.
Петя, утерев губы плечом майки, неуклюже побежал на знакомые человеческие звуки, обращенные к нему с большой теплотой и нежностью. Он, несмотря на разумалишенность, обладал высокой чувствительностью ко всему происходившему. Что для обычного человека считалось нормой для него было неприемлемо; он никогда не оставался равнодушным, и во всём его поведении наблюдалась повышенная переменчивость к довлеющему на его бессознательное, непонятному, но привлекающему мальчика своей неопределённостью и противоречиями миру, приютившему Петю и назначившему ему особую роль в жизнях других людей. Мальчик подбежал к зовущим его людям, оторвавшим его от необычного поедания ягод, и, мелькая глазами по разложенной на скатерти поверх одеяла еде, чем заставил улыбнуться сидящих, был вознаграждён обещанным квасом, кружку с которым протянул ему Геннадий, а Марина, воткнув вилку в миску, подвинула её Пете, положив рядом отрезанного хлеба. В стороне оставалась тарелка с колбасой и сыром, а также зелень салата, лежащая так, словно прикрывающая эти тарелки. Петя пил квас, торопясь и не успевая глотать этот хлебный напиток, двумя струйками выливающийся из чашки, соединяясь у подбородка одной, стекающей на одетую утром свежую, но по прошествии дня запачканную майку. Несмотря на уговоры матери не торопиться при питии, Петя увлеченно продолжал наспех выполнять начатое. Допив до дна кваса, он принялся за салат, но уже значительно медленнее пережёвывал хрустящие огурцы и сочные помидоры, образовавшие с майонезом и чесноком кисловато-солёную жижу, особенно вкусную при поедании вместе с нею бутерброда с хлебом. Все с изумлением смотрели на Петю, и никто не посмел притронуться к еде, словно боясь этим обидеть мальчика. Геннадий пронзил вилкой кусочек огурца и положил его себе в рот, и девушки, последовав его примеру, присоединились к уничтожению овощного салата. Со стороны казалось, что не было людей счастливее сидящих за трапезой; и каждый из них по-своему ощущал свежесть ветерка, подувшего со стороны чащи, вычистившего из них и унесшего с собой всё то, что накопилось в самых различных уголках их скромной отдушины за время, проведённое в скафандре плито-кирпичных построек.
— Сынок, тебя сегодня никто не обижал, — поинтересовалась Оля, допивая квас.
— Нет, мама, никто не… никто не, — невнятно промямлил Петя и как всегда с непонятной улыбкой на устах начал бегать вокруг сидящих, изображая что-то вроде самолёта, расставив в стороны свои не по возрасту изношенные руки.
Петя ответил, что его никто не обжал, однако сегодня в детсаду на прогулке ребята привязали ему к ноге, выше колена, веревку с прикрепленной к ней консервной банкой и, сказав, что сегодня он кошка, дали пинка, и Петя, упав на газон, не заплакал, а как ни в чём не бывало поднялся на ноги и побежал, громыхая жестянкой. Он не считал этот случай издевательским. Он вообще не мог отличить врага от друга, — для него ни тех, ни других не существовало; он видел и признавал только лишь мать и никого больше.
Марина с трудом схватила мальчика, вырывавшегося из её объятий, и посадила к себе на ногу. Оле на мгновение показалось, что Петя мог быть и не родным её ребенком. Отталкиваясь от этого, она предположила, что возможно именно таким образом ей удастся найти разгадку болезни сына и вылечить его, но не более чем на мгновение она могла отпустить мысленно мальчика от себя, ужасно мучаясь и злясь от этого. Быть может этот способ, придуманный Олей, и является тем единственным ключом к замку недуга сына, не оставлявшего без раздумий мать в обстановке совсем не предрасположенной к подобным размышлениям. Да и вряд ли какая-нибудь обстановка могла помешать возможности найти ответ на терзающую не один год загадку, молодой матери, вынужденной опечатывать снова и снова свою жизнь от вмешательства в неё нередко захаживающих мужчин то по делам, то просто так, без дела, не впускаемых дальше порога. Однако сургуча не хватало на всех и тогда ей приходилось посещать чужие квартиры, отчего то всегда, словно искалеченные, к примеру, как человек, остающийся или без руки или без ноги. Не получалось у Оли спиться с ними, одним словом, чужие и всё. Опять что-то зажгло в животе у Оли, и она, налив в стакан лимонаду, сделала большой глоток.
— Петя, покажи кулаки, — просил ребенка Геннадий. – А ну-ка… вот какие. Мать посмотри, да мы этими кулаками…
Геннадий не договорил, ещё раз увидев не по-детски травмированные руки ребенка. Все в царапинах, в ожогах и мелких шрамах, они не сходились с образом четырёхлетнего мальчика. Геннадию сделалось не по себе, — заиграли желваки, — но слёзы сдержать удалось. Никогда ещё он не чувствовал себя способным расплакаться как в этот раз. Он привык восхищаться, радовать себя, а тут ощутил озлобленность на мир за то, что тот сделал Петю непонятным обществу. Набравшись духу и пересилив волнение и стыд… за себя, именно за себя, за невмешательство в жизнь Оли и Пети, Геннадий произнёс:
«Слушай, Оль, а чего бы тебе не водить его в детсад?»
« А куда ещё? Куда?» — словно думая о том же, Оля моментально ответила ему. Она и сама переживала, глядя на тело ребёнка, нередко отмеченное синяками, но ничего не могла с этим поделать, ведь неотлучение Пети от общества, от его же ровесников, — детей с нормальным развитием, — входило в план Оли по излечению сына; но детям на её задумки было наплевать, что они с радостью и делали, охаживая Петю палками, кидаясь в него щебенкой, как в старую, помирающую свинью. А Петя, в свою очередь, позволял осуществлять над собой всё, что вздумается детской фантазии.
— Ничего, Петруха, ничего…, — ободрительно произнёс Геннадий, хлопая мальчишку по плечу.
— Генуль, принеси, пожалуйста, сигареты, — попросила Марина, отпустив Петю, беспрерывно ёрзающего у неё на ноге.
Геннадий поднялся на ноги и направился к машине, — ловкая слезинка выкатилась из глаза и застыла на пути к щеке, — настолько густой она была. Мужчина, несколько стыдясь своей выходки, резко большим пальцем смахнул каплю. Как будто дантист, удаляющий зуб, Геннадий вытащил из себя что-то важное, без чего обходился ранее, но всю жизнь боялся потерять.
После выпитого стакана газировки Оле не полегчало,- в животе по-прежнему жгло, — и она, перебрав все возможные варианты происходившего с ней, пришла к выводу, что беременна.
Вдруг Петя остановился и посмотрел на мать совсем другим взглядом. Перед ней предстал человек с невидимыми раньше нигде такими ясными глазами, что Оля слегка прищурилась от возникшей вспышки, но потом, привыкнув к свету, увидела белую дорожку, проложенную от глаз ребёнка к её глазам. Оля вздрогнула, но скорее что-то пошевелилось в ней, и теперь она точно поняла, что беременна, и сын благословил её на это.
«Вот она та нить, та разгадка, к которой я шла, претерпевая все обстоятельства на пути к этой высветившейся дорожке. Неужели теперь всё наладится? Все эти перемены…»
Найдя искомую нить, Оля не спешила намотать её на катушку и отдать сыну. Она не могла так быстро перестроиться под влиянием неожиданных перемен. Она, казалось, достигла цели… но что же теперь за этим последует? — вот думая о чём, мучалась Оля.
Взглянув на Петю сызнова, она повернулась к Марине, но не увидела ни её, ни Геннадия, ни автомобиля. Они исчезли, и в лесу осталось только трое людей: Петя, Оля и находящийся внутри неё ребенок, о начале существования которого она недавно догадалась. Она сидела на месте и не знала, что же необходимо делать, — настолько внезапно к ней приблизилось небо, что она без труда могла бы умыться в его бездонно синем океане, но от испуга и счастья одновременно оставалась словно спаянной с землёй. Последний раз посмотрев в глаза матери, Петя отвернулся и спокойным шагом, как нормальный человек, пошёл к реке, к тому месту, где вода огибала берег; но Оля не могла остановить сына, как ни кричала и ни тянулась к нему. Словно это был он да не он. Соединив ладони и подняв руки к небу, Петя подпрыгнул и нырнул в воду.
Сильная пощёчина осенила Олю. Она увидела как зареванная Марина пытается её растормошить, а Геннадий достаёт из воды тело Пети. Оля поднялась с земли и побежала к сыну. Все попытки Геннадия спасти жизнь ребенка неудались. Петя умер.
— Он прыгал, прыгал, как всегда, а потом в воду. Оль, извини, я тебя толкала, кричала, но ты как застыла на месте, — истерично голосила Марина, обнимающая подругу.
Геннадий заплакал, не стесняясь никого. Он рвал охапками траву и кидал в речку, лишившую жизни мальчика.
— Если бы не Петька, я бы сюда не приехал, — скрипя зубами, произнес Геннадий, глядя в блаженные глаза Оли, не пустившей ни слезинки.
Там, в реке, она увидела плывущую по воде деревянную катушку и кинулась доставать её. Подумав, что Оля хочет свести счёты с жизнью, Геннадий схватил её и прижал к себе изо всех сил. Стараясь освободиться из объятий Геннадия, Оля надрывно крича, впилась зубами в плечо мужчине. Ощутив жуткую боль и увидев потекшую, как будто изо рта Оли, но на самом деле из собственного плеча кровь, Геннадий ослабил руки и девушке без труда, сделав рывок, удалось освободиться. Она упала на берег близ воды и, злясь на то, что может и не получится, рыча дотягивалась кончиками пальцев до катушки. Поняв что достать её таким образом не получится, она потихоньку, вызывая ладонью маленькую волну заставила катушку причалить к берегу.
Марина стояла не шелохнувшись, потупив от страха глаза. Геннадий лежал на земле, вцепившись в Олину ногу.
«Всё, Гена, всё, — измученно произнесла Оля и Геннадий разжал кисть, ухватившись моментально за укушенное плечо.
«Для него», — тяжело дыша и улыбаясь заявила Оля, приложив кулак с зажатой в нём катушкой к животу.
Через девять месяцев у Оли родился совершенно здоровый ребёнок.
19-25 июля 2004
