2
В моё тело одновременно впились сотни иголок. Я мгновенно открыл глаза, и некоторое время пялился в одну точку. Объём, масса, габариты, цвет или чтобы ни было – всё равно, я смотрел именно туда, затаив дыхание. Я пытался понять, где нахожусь: здесь или там. При всём желании узнать это я не предпринял никаких попыток. Стена. На ней скотчем приклеены фотографии каких-то людей, то прогибающих свой торс вперёд, то облокачивающихся на кресла и диваны, то принимающих различные позы и чувствующих себя вальяжно на фоне подвесных картонных кубов; фрукты на земляной насыпи после вмешательства «внешних паразитов»; транспорт, преимущественно старый и разбитый, что называется, доживающий свой век, реанимированный на время фото обеда. «Неплохой снимок, хотя нужно было взять крупнее, в голове промелькнула именно эта мысль и следом за ней, — я дома, всё-таки добрался, добежал, дошёл, дополз или… Нет, пить надо меньше». Воздух из лёгких вырвался как из продырявленного гвоздём шарика и уже новая порция на вдохе заняла место в их полости. Сначала этот процесс происходил более интенсивно, но на шестом по счету газообмене дыхание выровнялось, и сердце уже не изъявляло желания порвать беззащитную грудь. Я провёл одной рукой по голове, другой по спине – всё на месте всё без изменений.
«Удобно. Доступно. Недорого», — юношеский голос, доносившийся из динамика кухонного радио, убеждал по несколько раз в день, что всё так и есть: удобно, доступно и недорого.
Сковорода на плите раскалялась, потрескивая в местах скопления жира. Яйца, масло, батон и чай – это, то ради чего мы живём утром. Это то ради чего стоит ходить по утрам на кухню с сонными физиономиями. Совершать рефлекторные, словно работаешь на конвейере движения; чтобы мрачное будущее не шокировало нас своей неопределённостью, мы готовимся заранее, отрабатывая за завтраком возможные ходы действия. Я не люблю это время суток. Если бы мне представилась возможность вытащить этот безкремовый кусок с 5.00 до 12.00 из временного торта, находящегося на кухне, то шансов на существование он бы не имел. Что же касается восхода то это совсем другое дело (с эстетической точки зрения) – обоюдное восхищение, восторг, преклонение, может быть что-то ещё. Иногда становится обидно, когда не застаёшь сам процесс восхождения, а крепко спишь, уткнувшись носом в подушку. Или лежишь на кровати с открытыми глазами, стирая слюну с подбородка, и смотришь на занавешенные шторы. Лежишь так часами, а старое хорошее прокручивается кадр за кадром в голове. Пытаешься придумать новое, а старое его вытесняет и только маленькие кусочки не вылетевшей мысли и мечтаний, накладываются на пройденное и сразу становится легче оттого, что не увидел восход.
В редкие дни я поворачиваюсь спиной на восток. Особенно когда приходится отдалбливать лёд от промёрзшего асфальта во дворе дома, где я живу. При ударе лома куски льда разлетаются в стороны, попадают на песок, посыпанный по узкой дорожке, отчего олицетворяются с россыпями хрусталя, упавшего к подножью невидимой горы. Пока большая часть жильцов дома спит я заканчиваю свою, казалось бы простую работу. Отношу в подвал ведро, лом, лопату и отправляюсь домой (благо всего несколько шагов), чтобы приступить к другой деятельности, так сказать к другому виду зарабатывания денег. Не знаю, какая более важная и необходимая для общества. Возможно первая, но по значимости для меня, как для отдельного субъекта, выкинутого из групп людей, называемых обществом, является вторая работа. Даже язык не поворачивается назвать это удовольствие, иногда рискованное, авантюрное, прибыльное иногда очень – работой. Скорее это стиль жизни. Входя в этот мир, мир взглядов через объектив, не чувствую себя отщепенцем, который бредёт по колено в грязи в надежде спастись и в итоге его накрывает с головой – напротив я звено одной неразрывной цепи, ощущаю себя гармонично с тем с чем сталкиваюсь. Единственное с чем нельзя смириться называется круговоротом информации. Считающие, что ручей слов, букв и цифр, а также проявлений в виде отдельных новаторских выкриков и гениально спрятанных открытий течёт вперёд, извиваясь, спускается в ущелье, очищается, фильтруется и направляется далее, куда-то в бесконечность, глубоко ошибаются. Всё намного проще – круг. Начало равно концу, точнее сопоставимо с ним, отчего становится невыносимо находится здесь… Я иду домой, переодеваюсь, и еду в фотоцентр.
Над большой вывеской «ГРАФ ФОТО» меня ждал минут с двадцать приятель. Коллега по работе – Дима Боев. Довольно таки неплохой фотограф, организатор всяческих мероприятий, выставок и конкурсов. Низенький блондин с причёской «под Ельцина», в кожаной клёпаной куртке на распашку, в чёрных джинсах и почему-то в кедах с белыми носами. Судя по его бесконечным рассказам о невероятных похождениях по узам любви и по тому, как на него смотрят женщины, создавалось впечатление, что это чмо может подставить тебя в любой момент и предать за любые деньги. Но как ни странно на встречу, он не опоздал, а пришел, (как я после узнал от него), на десять минут раньше, хотя и это могло оказаться вымыслом. Такое уже происходило и не раз, но как-то сходило ему с рук. Когда он извинялся, то утыкался глазами в пол, показывая, что виноват. Делал он это по актёрски, тем самым, вызывая милую улыбку на лицах людей. К сожалению, без этого чмо я не состоялся бы как фотограф.
-Здорово. Ты как-то сегодня не по погоде, — буркнул я и поправил шапку.
-Какая погода!? Я вчера с такой дамочкой отрывался, ну просто супер.
Это было типичным началом всех наших разговоров.
-Пошёл я в бильярдный… Пива взял.… Сижу за столиком, а напротив она… И так, знаешь говорит: «Молодой человек, вы, сегодня свободны?» Ну, я отвечаю: «Для вас всегда в любое время дня и ночи». Значит, посидели, потрендили, а потом ко мне.
-Да ты мне вроде вчера это рассказывал.
-Вроде не вроде, а бильярдный – клёвое место.
-Слушай, а чё нам сегодня так рано? Аж на целый час. Ты мне, кстати, с утра звонил, сказал подойти надо…
-Выпить что-то охота. Пойдём сходим в какую-нибудь забегаловку? – Перебил меня Дима.
-Если деньги есть, то пошли.
Во дворах, с краю от детской площадки, а может и посреди неё – было непонятно – крепко вросла закусочная, вероятно ещё советской постройки с колким названием «Ёлочка», открытая для всех желающих с 7.30 и до 22.00. Здесь наливали на ту сумму, которую ты можешь предложить и поэтому весь сброд местных алкашей тянулся именно сюда. Стекла как и должно тому быть отсутствовали, с тех времён когда пал союз, а их место занимали ржавые листы железа. Детская площадка выглядела намного моложе своего соседа, благодаря работе маляров из ЖЭУ, перекрасивших качели, лесенки и беседку в цвета, вызывающие у большинства людей ассоциацию с флагами африканских стран. Страна советов рассчитывала на негритянские кварталы? Хотела споить всех негров? — Так это ей удалось. Местные негры после негритянской нормы, задорно смеялись, осваивали «детские снаряды». Те кто не успел – занимали очередь, но не стояли друг за другом, а лежали друг напротив друга, иногда друг на друге, любуясь пьяным небом. Потом по зову матерей расходились домой, для вкушения приготовленного обеда… и затем отправлялись вновь в свой чудный мир.
Открыв дверь и переступив через порог я слегка пошатнулся, но держа равновесие засосался внутрь. Прокуренные внутренности этого сооружения и высокие квадратные столы, пропитанные спиртным, несли в себе дух негритянской общины. Трубка мира как своеобразный пережиток – дымовая завеса от множества сигарет, лишь напоминание о древнем братстве, (хотя это у индейцев). Пребывание в атмосфере некоего транцедентного состояния не могло не отразиться на нашем восприятии реального мира. Даже продавщица – официантка, довольно таки не привлекательная женщина с золотыми зубами с каждой секундой видоизменялась, превращаясь в девушку с востока, одетую в традиционные для тех мест наряды. Где-то в глубине сознания заиграла восточная музыка, более похожая на индийскую из фильма про Зиту и Гиту.
-Два по пятьдесят, — Сказал Дима, подойдя к стойке.
В чисто вымытые и ещё влажные от воды стаканы трудовая рука Зульфии налила нам по пятьдесят граммов водки. Не отходя от кассы мы чуть приоткрыв рты сузив губы залпом поглотили горькую.
-Налей… и дай ещё две, — как бы умолял Дима. – И четвертинку.
Зульфия молча налила водку в стаканы взяла с прилавка чекушку — словно давно готовилась нам её отдать – потом криво улыбнулась, то ли нам, то ли новому посетителю: высокому негру в клетчатом пальто и ондатровой шапке. То ли она попросту разминала мышцы щёк и губы, уставшие от длительного молчания. Поворот туловища на девяносто градусов и уже виден свободный столик, к которому мы непременно направились.
-Слушай, Димыч, а мне тут нравится, — восхитительно сказал я.
-Да неплохо, — добавил Дима, ставя водку на стол.
-Так всё-таки, зачем ты звонил?
-Говорю тебе — выпить захотелось. Понимаешь, Саня, не хочу я с неграми пить. А ты вроде ещё не негр.
-Ты с ними пить не хочешь или вообще не хочешь?
-Нет, ты меня не так понял, — Димыч замахал руками и пододвинулся ближе ко мне.
-Смотри, — сказал он, выставив свой указательный палец. – Я работаю, устраиваю показы, отбираю моделей для фотосъёмок, ищу классных фотографов – вообщем имею дело с людьми. Представь, привожу я на кастинг моделей, ну девчонок молоденьких, и одна или две мне не нравятся. Ты понимаешь, да? – Я кивнул и слушал дальше.
-И эта девчушка с обидой или ненавистью ко мне уходит, вытирая платком слёзы. Я ведь теперь для неё враг на всю жизнь. И сведи меня случай встретится с ней в подворотне, то Шура, прощай с тобой мы не увидимся уже. А вот те остальные – они отблагодарят сполна. Мол, Дмитрий Иваныч, мы вам так обязаны: словом, вы чуть ли не спаситель, вытащивший нас со дна моря. Но… но есть такие, которые не плачут и не лижут, даже если бы очень этого хотели. Мы их видим, но взгляд наш на них подолгу не задерживается. Мы сами по себе, они сами по себе. Так вот, Саша, реши мне задачу с одним этим неизвестным? – Сказал Дима и выпил рюмку водки, причём мою.
-Тогда слушай и записывай, — в шутку произнес я последнее слово. – Если неизвестным считать тех неберущихся ни на что или почти ни на что – прозрачных в твоём понимании, хотя, ты даже не пытался к ним прикоснуться. А если считать неизвестным тебя? Не задумывался?
-Получается с двумя неизвестными!? – Удивился Дима.
-То и получается. Хотя, зная поверхностно некоторые свойства неизвестных и объединив их с уже известными, можно получить ответ.
-И какой же? – разочарованно спросил Дима, ожидая, что я стану нести чушь из области математики, и сразу же выпил.
-Негр.
-Ни хрена себе, как ты лихо это… — Недоговорив Дима налил мне и себе, — Слушай а ты прибавлял или умножал?
-Дим, я всего лишь объединил.
-А я уже год как умножаю.
-Ты это… с умножением то загнул. На улицу посмотри.
-А я смотрю, смотрю, уже насмотрелся. Сам видишь где сидим.
-В другом месте пробовал?
-Саня, не поверишь, не пускают.
-Кто не пускает?
-Свои.
-Надо у них спросить, кого они в тебе видят?
-Да ты чё Сашка совсем очумел, — крикнул Дима и сжал кулаки.
-Постой, не кидайся. Ты не думал, почему к нам никто не подходит и никто не удивляется нашему присутствию здесь.
После нескольких секунд молчания Дима с совершенно потухшим взглядом, направленным в никуда скорее не спросил, а поставил одну из точек в конце незавершённого предложения.
-И ты тоже?
-Вероятно и я.
Мы долго смотрели друг на друга. Молчали. Я держал в руках стакан и мысленно пересчитывал его грани. С Димой происходили невероятные вещи: кожа потемнела, почернели волосы, губы припухли. Я взглянул на собственные руки и уронил стакан. Боев тотчас пришёл в себя и немного протрезвел. Я же ушёл ещё дальше. Он ухмыльнулся в ответ моему поступку и побрёл расплачиваться к кассе.
-Пошли, а то опоздаем, — печально произнес Дима, всё-таки надеясь на лучшее.
За оптимизм и… весеннее настроение 🙂
!