признаки великой весны — 1глава

1

Приближался вечер. Точнее сказать он уже занял своё место, предназначенное ему временем. Солнце стремилось спрятаться за линией горизонта, отчего стеснялось и краснело, окрашивая своей стыдобой кусок неба.
Странно, что в этот период года небо было безоблачным с самого утра и казалось, на первый взгляд, воистину летним, но люди в тёплых одеждах, находившиеся на улице, своим видом напрочь опровергали присутствие теплых дней.
Лето — это упадок сил, слабость, онемение тела и тошнота при трёх затяжках сигареты. Невидимый противогаз, надетый на голову, в котором стекла с внутренней стороны запотели, а резиновая трубка сжата у самого её основания потной трясущейся рукой. Двумя словами: “стереометрический декаданс”.
Весеннее настроение (весна) мало того, что отличается отсутствием вышеперечисленных признаков, а имеет в наличии главную особенность – она подпускает нас к себе, затягивает в теплую трясину и даёт изучить все свои прелести и недостатки, причём абсолютно бескорыстно.
Жажда познания новой весны металась от неба к земле и обратно к небу. Увидеть бесстыдство, которое бегает от тебя удаётся только весной. Летом оно прикрывается плащом, и цвет его слепит глаза. А зимой уже старушка бродит по заметеленным проспектам. Вся чёрная с головы до пят – ходит и воет.
Заиндевелый кирпич в упаковке летнего неба с бантиком весеннего настроения – представляют сочетание трёх жизней, слитых в одну чашку.
В данный час и в данную минуту на улице далеко не весна и не лето. По краям дорог тёмно – ржавые, грязные сугробы тянутся бесконечной полосой. Из люка выходит пар, отрываясь сантиметров на двадцать от земли, он прекращает видимые попытки движения вверх. Я стою рядом и не могу оторвать глаз от этого действа – кипящий чайник и волшебная лампа, – какая глупость.
Запад горел от заката. Набрав ведро воды, я пьяный полез на табурет с целью затушить солнце.
— Слышь, курить есть? – Неожиданно спросил кто-то у меня за спиной. – Слышь, чё говорю, есть сигареты?
— Ты кто? – почему-то задал вопрос я.
— А ты разве не знаешь?
— Нет. А ты где? – тупил я, уклоняясь от красного пятна, вызывающего головную боль.
— Здесь. – Ответил голос не менее глупо. – Ты меня не видишь?
— Нет.
В этом диалоге состоял элемент некой игры с неизвестным концом. Вообще, игра, ведущаяся по правилам никому не известным, имеет непредсказуемое завершение.
-Ощущаешь меня в себе? – Снова произнес голос.
-Да вроде нет.
-Ну, хоть слышишь и то хорошо, — обнадёжил меня голос. – Так значит, нет курить? Ну ладно.
-Э, подожди. – Я спрыгнул с табуретки, бросил ведро с водой, так и не затушив солнце. – Голос, ты мне не ответил на один вопрос.
-Ты тоже.
-Ты кто? – Здесь уже я начал демонстрировать свою приставучесть.
-Скоро узнаешь. По правде, говоря, пока никто не знает кто я. – Голос
сыграл по нотам слово «никто». – Когда все меня узнают я, раскланявшись до самой земли, ухожу, оставляя своё эхо там, где его ждут.… Спустя несколько дней то самое эхо исчезает, и про меня забывают. Придаваясь новым ощущениям, вы вливаетесь в «новую струю». Она (струя) является искаженным подражанием моих идей. Отсюда суета и неразбериха.… Хочу курить.
Далее голос не давал о себе знать, наступила тишина. Я был удивлён и напуган. Фраза «хочу курить» звучала как приговор. Я застыл в позе человека приступающего к занятию утренней гимнастикой – руки на поясе, ноги на ширине плеч – время от времени потирая большими пальцами рук слипавшиеся глаза, жадно ищущие какие-либо следы, оставленные моим собеседником. Но кроме тьмы, наступившей уже ночи, ничего не давало о себе знать. Как скоротечно пронеслись часы, минуты, секунды.
Сильно болела голова, хотелось спать. Споткнувшись о ведро, и основательно выругавшись, я побрёл домой, где меня ждала та же ночная темнота, проникшая во всё, во что можно было проникнуть. Как назло в квартире отключили электричество. Все мои усилия по поиску восковой свечи и кровати оказались безуспешными. Пришлось лечь и уснуть на полу.
Утро. В комнатах царила тишина. Письменный стол, стоявший у окна и оранжевая деревянная тумбочка за две недели, прожитых в полном их не прикосновении, покрылись пылью. Причём пыль оседала не на всей поверхности предметов, а ложилась пятнами, подобно пятнам на шкуре жирафа. Встроенный в стену шкаф раздражал своей медицинской белизной. Впрочем, как и потолок. Самым замечательным и загадочным предметом в комнате являлось трёхстворчатое зеркало, в своём отражении увеличивающее количество мебели и, от этого пространство, обнесённое стенами, не казалось таким пустым каким оно выглядело на самом деле. Во второй комнате, хотя она по площади меньше, чем первая, получалось ходить только приставными шагами, не сгибая колен. Именно там находилась та кровать, до которой я не дошёл. Помимо кровати во второй комнате существовало множество вещей, некоторые из них запихивались в большие коробки из-под сигарет.
Утро. Меня знобило. Ломало спину. Я искал рукой одеяло, которого рядом не оказалось, так что пришлось свернуться в калач, чтобы не замёрзнуть окончательно. Поначалу я не думал, что сплю на полу, но во время очередного поворота в сторону стены, к которой я любил прижиматься лёжа на кровати, ощутил безграничность пола-лжекровати и от этого напугался и открыл глаза. Почему оказался на полу я не помнил и вчерашнее скорее казалось сном или TV фильмом. Отчётливо, в памяти, я мог воспроизвести то, что мне не казалось, а действительно являлось сном. Мне запомнилось одно слово. В полузомбированном утре я повторил его несколько раз, добавляя к нему «б…». «Б…» скорее всего, было моим раздражением на наступившее утро на ломоту в позвоночнике, которая пробудила от возможного продолжения привидевшихся трагических действий.

СОН.

На часах 19.35. Я решил пройтись по одной из центральных улиц, поморозить кости. На градуснике столбик ртути не опускался ниже минуса пяти уже третью неделю (и это в феврале месяце), поэтому я оделся легко: спортивные штаны, кроссовки и олимпийка, натянутая на свитер. Свет фонарей, витрин магазинов и фар, проезжающих машин, выставлял напоказ безобразные, незаретушированные кусочки города, основная масса которых спряталась под покровом вечерней зимней темноты. Шагать по кое-где лишённому льда февральскому асфальту было одно удовольствие.
На каждой остановке, будь то трамвайная или автобусная, сидел человек в грязно-оранжевой безрукавке, объявлявший с промежутком в тридцать секунд название остановки-пристанища, на котором он находился. Причём человек это или робот с первого взгляда трудно было отличить. Слова произносились, с каким то машинным акцентом и вылетали так чётко, что пробегали мурашки по телу, а буквы одна за одной светились перед глазами, не давая забыть о себе на то время, когда ты на улице. Город был похож на заложника, захватившими его зомбированными дворниками. Меня насторожило то, что возле каждого голосящего объекта стоял синенький биотуалет с надписью «WC». Когда я подошёл вплотную к нему (туалету), слова, выпрыгнувшие из человека-робота, показались мне слишком человечными – где-то произнесенными невнятно, где-то достаточно эмоционально, где-то слишком спокойно. В итоге я понял, что мне надо заплатить двадцать пять рублей и тогда я смогу попасть внутрь этого
замечательного туалета. Я не испытывал нужды сходить туда, а даже, если бы накатило, то пошёл бы в какой-нибудь дворик или подъезд, но полез в карман олимпийки и вытащил оттуда всё, что там было: фантики, семечки, чеки, спички. Не помню, были ли там деньги, но когда я протянул ладонь, чтобы отдать всё находившееся в ней, этот дворник-контроллёр даже не посмотрел на неё, а смотрел мне пристально в глаза. Не знаю, о чём он думал в этот момент. Вероятнее всего надеялся на мою честность, считая глаза индикатором правдивости. Взяв всё, что я ему дал он положил всё это в небольшой ящик, служивший ему сейфом и с грохотом закрыв его, принялся за привычную процедуру объявления остановок, не обращая на меня никакого внимания. Несколько секунд я стоял оторопевший и смотрел на него. Тело меня не слушалось и не хотело сходить с места. Я потёр мочку уха и вновь обрёл покой, находившийся со мной до момента сильного удивления. Рука автоматически открыла дверцу клозета. Я вошел. Горел свет. Передо мной стоял чистый белый унитаз, казалось никем не тронутый. Рядом гвоздями к стене, к белой кафельной плитке, был крепко прибит рулон туалетной бумаги, очень мягкой и нежной. Вряд ли ей можно было подтираться – оторванная, она таяла на руках, оставляя запах вазелина. Да запах в туалете действительно присутствовал. Но не такой, какой мы привыкли ожидать от настоящего туалета. Запах был чарующим, гипнотическим, некий кофейно-сандаловый аромат, но не полностью вводящим в гипноз, – по-видимому, для этого использовалась канифоль, как отрезвляющий элемент всего этого процесса. Я сделал шаг и увидел несколько унитазов, стоящих в рядок (хотя туалет с улицы казался небольшим и рассчитанным на один унитаз). На каждом месте висели таблички с именами и фамилиями. Я осмотрелся вокруг и увидел зеркало. В его отражении сверкала ручка какой-то двери, которую я поначалу не заметил, казалась она изготовлена из чистого золота, настолько она слепила глаза, злобила и царапала нервы. Я заткнул уши, но звон не прекращался. Треск, жет, хруст – мерзкий набор звуков заполнил всё вокруг. Хрипя, глотая стоны, я головой разбил зеркало, отчего то, переливаясь ручейком, упало на пол. Голова оказалась целой – ни крови, ни ссадин – лишь сильно болели коренные зубы. Вокруг воцарила тишина, которая, тоже, по-своему, сводила с ума; от неё закладывало уши и бросало в жар. У меня возникло ощущение того, что я нахожусь в какой-то квартире, в чужом доме. Я — вор, хулиган. Я испугался, тело затряслось. Я стал метаться из угла в угол, глаза сделались бешенными, брови поднялись дугой, дыхание участилось. Сердце, готовое порвать кожу, ударялось о кости, не находя себе место. Я проскулил себе: «надоискать выход». Я начал бить ногой о стены, кричать; вопли сменялись хрипом, хрип перерастал в кашель; изо рта полилась кровь. Я упал на пол, и ползал по нему – вся одежда пропиталась кровью… кровь в глазах. Белые стены, чистые унитазы — испачканы. Теряю сознание. Вижу: Бог представляет собой сочетание аксонометрических фигур (треугольников, шаров, а также линий) под которыми написано слово «Бог». Всё кажется достаточно простым. Странно, что он молчит, молчит,… МОЛЧИТ!!! Теряю сознание.
Очнулся утром. Хотелось воздуха, городского утреннего воздуха. В меня вселилась боязнь нахождения в замкнутом пространстве. Белые стены уже не казались такими белыми; кровь на полу олицетворялась с чернозёмом – чёрная, вязкая, пугающая своим присутствием и приводящая в восторг. Ощущения и чувства менялись ежесекундно. Холодный пот стекал со лба, извилистыми путями, попадая на губы, он увлажнял их. Сухость во рту была омерзительной. Хотелось воздуха, городского утреннего воздуха. Хотелось слиться с утренним городом. С его откровенно разлёгшимися лужами, местами подмёрзшими. С его облезлыми деревьями, старыми кирпичными домами, с водосточными трубами, с витринами ещё закрытых магазинов, с флагом родины, с памятниками всех вождей, с людьми идущими нетрезвой походкой на работу – просто сесть посреди улицы, скрестив ноги и смотреть. Я взглянул наверх: потолок не хотел выпустить меня из объятий этого помещения. Преодолев боль во всём теле, я пополз к выходу, но звуки осыпающегося надо мной неба зарядили меня так, что в несколько резких шагов я оказался у двери, выбив которую, очутился на улице. Слившись с городом, я не обратил внимания на разваливающийся с треском клозет, казавшийся до этого не хилым сооружением. Потому что моё внимание отвлекло…Меня ждали.…Нет, я точно не был, уверен меня или не меня. Те о ком я иногда думал, но не ожидал столкнуться, тем более, сейчас. Когда не думаешь о чём-то, оно и случается. Это были не репортёры, не журналисты, не встречающие возле трапа самолёта хлебом и солью…Обычный патруль милиции на своём испытанном старом «бобике» — вот что меня ожидало. Никогда раньше с ними, не сталкиваясь, я не знал как себя вести. Ну, впрочем, не я за ними приехал.
— Младший сержант Синев. Ваши документы.
— Я обычно гуляю без документов, – начал оправдываться я. – А в чём, собственно говоря, я провинился?
— Нет, ну ты посмотри, гуляет он. Все люди на работу идут или дома спят, а он гуляет.
Зря я сказал, насчёт прогулки. Стоило отмазаться по другому, но было, к сожалению поздно. Я понял это из его самоуверенного выражения лица, гордого и непреступного.
— Ну, тогда я пойду домой спать или на работу, — с усмешкой произнёс я.
Боец ППС Синев с двумя полосками на погонах. 24 ГОДА. РОСТ 177 сантиметров. Среднего телосложения. Служебная форма, одетая на него была велика, но не болталась на нём, отчего, Синев, казался накаченный воздухом. А штанецы его, как раз болтались по земле и свисали на заднице. Лицо Синева было среднестатистическим лицом всех ППС-ников, овальное, чуть припухшее возле подбородка. Отличало его лишь наличие на щеках то ли бакенбард, то ли бороды больше напоминавшей волосатую подмышку. Лейтмотивом через весь образ Синева проходили глаза и брови. Эти проблески кавказской непредсказуемости, бомбы с часовым механизмом при отсутствии изображения цифр на таймере. Чёрные демонические глаза, в которые смотришь, как в бездну и смысл их взгляда нельзя предугадать точно – то ли они просто хотят убить тебя своим равнодушием, то ли убить с большим хладнокровием. Чуть сросшиеся брови в сочетании с такими глазами вводили в ужас любого, кто не знал Синева. Но и некоторые знакомые Синева при разговоре старались не смотреть ему в глаза, а предпочитали, сосредотачивать своё внимание на том, что находится ниже головы, и на окружающих предметах. И всё-таки в некоторые минуты на лице Синева можно было увидеть незабвенную печаль и ноющую тоску. Он – булыжник по окраске в сочетании со своей формой. Таких трудно переспорить и переубедить. Но соглашаться с ними слишком неуважительно по отношению к самому себе. Таких проще убивать, но убийство сотрудника милиции чревато очень нехорошими последствиями.
-А хотите, мы заедем ко мне домой, и я вам покажу свои документы? – Продолжал я, наперёд зная, что на моё предложение, они не согласятся.
-Ишь ты чего захотел. По домам разъезжать. Может тебе ещё перед подъездом ковровую дорожку постелить?
«А почему бы и нет»,- произнёс я про себя, но, похоже, что. Синев это услышал.
От удара дубинкой в живот я упал на колени. Вдыхая мною обожаемый утренний воздух, я осознавал ошибку сказанного. Под акомпонимент собственного кашля и хрипа я встал, опёршись на руки, я стоял перед Синевым вытянутый в струнку как солдат в строю.
-Ты посмотри, ну и народ, совсем ментов не уважают, а ещё хотят, чтобы мы к ним хорошо относились. Мы вам тут не маршрутное такси и не приют. Таких мразей как ты надо на месте расстреливать, чтобы улицы не захламляли.
Странно, но я думал о нём то же самое.
-Так сейчас поедешь с нами, в противном случае загремишь на пятнашку. Понял?
-Понял, — неуверенно, с дрожью и страхом, как у доски, ответил я.
Меня пропустили вперёд. Пройдя несколько шагов в сторону машины, я увидел запах. Первый раз за всю свою жизнь. Запах докторских перчаток таких же резиновых и таких же необходимых как милицейская дубинка, вскружившая мне голову. Вкус и тепло свежей крови, проходившей по сосудам и вырвавшейся на свободу, наполнили пересохшую глотку настоем, приготовленным из воды и заржавленных гаек. Полёт не вверх, а вниз – это уже падение, только кажущееся полётом с открытыми глазами и гипнотическим мерцанием вокруг чёрных пятен. Антиэфория с учётом последствий происходящего. Происходящее, как лента существования. Существование – безобразная пародия на жизнь; приравненная к жизни; по сути являющаяся жизнью; на деле и есть жизнь.
1. Есть ты и только ты. Все остальные – декорации фрагменты и тряпичные куклы. Ты сценарист режиссёр оператор в одном флаконе. Всё прочее окружающее тебя – фон и кучка актёров, перемешанных друг с другом и бурлящих в собственном соку. Деньги как способ общения: выражение прыгающего восхищения, помноженное на абстрактную любовь к самому себе и ненависть к тем, чьи материальные ценности валяются, строятся, проезжают, гудят и передаются из рук в руки под бдительным наблюдением заложников собственной скромности и розово – серых по свински грязных лиц. Эпоха «МУ»: быдло против быдла, куча быдла против всех остальных. Кто остаётся в живых группируются заново на быдло и остальных. И так до тех пор, пока… Что в итоге останется? Думается мне этот естественный отбор не перевернёт землю, всё и все останутся на своих местах, но уже в новых обличиях – не
родившихся убьют, а рождённых заставят убить себя самих. Приказы не обсуждаются. Действия рассматриваются под микроскопом, дальние под телескопом, очень близкие под дулом автомата. Шаг влево – попытка к бегству.
Бегство — шанс попасть на второй круг. Считанные секунды, ещё несколько метров, ноги подкашиваются от усталости, обувь дымится от накала асфальта. Изо рта вязкой струйкой течёт пронизанная пузырьками воздуха слюна. Ноздри в такт с пульсирующим сердцем расширяются, втягивают насыщенный словами, порохом и пылью воздух. Щёки трясутся, глаза испуганно смотрят за горизонт. Бежать, падать и вставать, сбивать колени. Раны щипят, соль рассыпанная по всей дистанции беспощадно жгёт, облизывая своим острым язычком беспомощную плоть. Ты можешь сказать «стоп». Ведь ты режиссёр, сценарист, оператор. NON STOP, вечный двигатель. Каждую секунд…Каждый метр…Жизнь на износ. Зачем и кому говорить «стоп»? Ведь все декорации, фрагменты, тряпичные куклы. Большой воздушный кинескоп, а за ним фон с кучкой актёров.
2. Или купи зеркало, и ты увидишь, что есть ты и все остальные, такие же, как ты. Ты фрагмент, частица, кадр, незаметно растворяющийся в чашке общих масс. Ты бежишь, бежишь, прыгаешь через препятствия, падаешь, разбиваешь себе голову. Тебя трясёт, тошнит, опять падаешь. В конвульсиях ёрзаешь по дорожке весь грязный. Пена изо рта как мысли вслух, кровь на одежде как поступки. Пот –плохие поступки. Только и делаешь, что успеваешь вытирать пот со лба рукавом. Ты как все работаешь, пьёшь, смотришь, думаешь. Не можешь сказать себе «СТОП! ». Ведь ты — они. Уворачиваться от пуль не стоит – никто не заметит того, что ты погиб. Смотришь по сторонам, Засовываешь голову в песок, карябаешь лицо, вытаскиваешь себя и видишь только море, лес и такой обычный повседневный грязно – золотистый песок. Наступая ногой на осколок разбитой бутылки можно закричать или заплакать, но плакать бесполезно, лишь бы успевать вытирать пот со лба. Завтрак, обед, ужин, день, ночь, суббота, воскресение – всё подчинено некой каторжной системе. Транспорт, телефоны — автоматы, магазины, перерыв с 14.00 до 15.00, «уступи место старушке», светофоры, заводы, учебные заведения – бежать, бежать от всего, набирая обороты, увеличивая скорость, выдыхая ненужные, уже отработанные мысли. Но нет, ты связан крепкими нитями, нет, ты пришит к другим, ты один из сиамских близнецов и если бежать, то стадом, деля между собой еду, дом, женщин. «Как все это противно!» – думаешь ты о братьях, но по сути своей «ты — они». Ты противен сам себе, исчезает самоуважение, чувство собственного достоинства. Телевизионная помойка, алкоголь, наркотики – это проявление уважения и собственного достоинства, используемое ежесекундно на всех меридианах и параллелях. Стыд и страх? Только страх. Трясущиеся руки, бешеные глаза, доза за дозой: страшно, что она есть, и что её нет. Стыд на дне бутылки, которую ты не разу не допивал до того самого места. Ты усердно возводишь новые миры с языком на плече. Мир в свою очередь разрушает тебя, но тебе это по кайфу. Ты строишь, строишь, строишь, закладываешь фундамент, кладёшь кирпичи, но забываешь поставить дверь в проёме стены. Жалкое зрелище – ты строишь собственную тюрьму, горько и обидно забывать о некоторых вещах. Посмотри вверх. Где твоя крыша? Встань, осмотрись по сторонам, где твои двери? Сними повязку с лица и посмотри. Страшно? Ну а как ты хотел? Разбей зеркало и отвернись. Он молчит? Всегда молчит? Выпей бутылку до дна, выключи телевизор и выйди на улицу. Пройдись по тропинке, нет, не надо бежать, пройдись поговори сам с собой. Уйди подальше, чтобы тебя никто не слышал. Посмотри на свои ладони: на них множество извилистых линий – целостных и обрывающихся в нескольких местах. Перенеси их на бумагу и следуй этой карте пока не придешь и не найдёшь. Нет, не удаётся уйти от других? Попробуй ведь всё в твоих силах…я ведь и сам их не очень…хотя я – ты – они – я. Стань режиссёром.
Задышав ровно и спокойно, я чуть приоткрыл глаза, чтобы вскоре их закрыть ещё на мгновение. Длинные изогнутые ресницы, слипшиеся меж собой преграждали всяческое созерцание окружающего: они делили пространство на несколько секторов ничего не представляющих из себя по одиночке. Полное отсутствие ощущения самого себя в самом себе – то, что я наверняка испытывал в этот момент, но не мог как-то почувствовать, запомнить. Судорога, заставившая тело встрястись на долю секунды забросила моё сознание в полагающееся ей место с таким превеликим удовольствием, что во второй раз в жизни я увидел запах. Он казался уже где-то близко. Он словно вылез из моего внутреннего фильтра – накопителя сточной информации, загаженного черти, чем и витал над головой этот запах докторских перчаток. Я приоткрыл глаза. Что меня поразило? Поражала белизна. Нет, не слепила, а поражала своей стерильностью, непохожестью на буднюю кипящую гамму. Плитка на стене казалась сложенной настолько ровно, отчего имела сходство с плиткой шоколада, находящейся в фольге. Ничего не раздражало глаз. Всё было создано для отдыха. Умиротворённость, покой и вечный сон, переходящий в вечный кайф могли обеспечить сочетание только истинно белых потолка, стен, и пола. Всё это заставило меня снова закрыть глаза и предаться истинному сну. Полное отрешение от мира. Я понял, что настоящий сон – это отсутствие переживаний по поводу завтрашнего дня. Закрыв глаза я словно провалился в бесконечную пропасть, зная что, где-то находятся мягкие перины, которые может быть приютят моё измученное земными капризами тело. И эта надежда, именно надежда превращает избитую реальность в прекрасный сон, в котором забываешь, что есть ещё что-то кроме сна. И это спокойство и умиротворённость в себе самом есть высшее проявление любви ко всему. Ко всему тому, что несколько часов назад отвращало и отталкивало.
Глаза, как это сложно открыть глаза. Поверьте после такого сна это нелегко. Сон, воплощающий вечное, то есть смерть. Я бы с удовольствием впал в это состояние, но люди стоявшие надо мной не дали мне испытать вечной любви ко всем проявлениям истинно чудной природы с её многочисленными гадами, являющимися неотъемлимой частью самого прекрасного.
Те кто стоял надо мной были знакомы мне, Синев и его напарник не спеша, рылись в моей голове, иногда переговариваясь между собой. Напарник, именующийся Лёхой, предстал в чистом белом халате. Зелёная марлевая повязка закрывала его рот. В глазах Лёхи виделся испуг, боязнь оказаться виноватым делала его беззащитным на фоне Синева, Вероятнее всего он и Синев состояли в связи — хозяин и его верный слуга. По крайней мере, такое впечатление производила на меня эта парочка. Лёха числился в звании . . . Среднего роста, худощавого телосложения. Некий романтический образ слегка женственный, в детстве начитанный сладкими сказками он менее всего походил на милиционера, но на врача ещё меньше. В его взгляде полностью отсутствовало выражение ненависти и кровожадности, с которой врач должен относиться к больному. Жизнь словно смеясь над ним, подбирала такие профессии, где он ощущал себя лишним человеком на чужом празднике. Чего не скажешь о Синеве. За любую работу он брался с энтузиазмом и доводил её до конца. Без особого труда расправляясь с подарками судьбы Синев самоутверждался в первую очередь в своих глазах, а потом в глазах общественности. Замашки лидера, принципиальность во всём, неуступчивость поджигали его на новые свершения и эксперименты, одним из которых оказался я.
Операционный стол оказался большим. На нём хватило бы места сразу двоим. Открыв глаза от жуткой боли, я в миг осмотрел то, что недавно выглядело дружелюбным. Всё те же белые стены и потолок, но уже не релаксирующие, а жестоко жгущие своей белизной, испепеляющие. И чем больше боль грызла моё представление прекрасного, тем мучительнее становилось принимать и понимать этот чёртов мир. Я умолял их уговаривал сам себя, но они ничего не слышали, а я не хотел кричать. В одну из этих минут я с радостью бы сдох и неважно как. Только в одну из этих минут.
-Закончилось действие наркоза, — забеспокоился Лёха и достал шприц.
Ловкие руки заставили острую стальную иглу пронзить мою вену, введённое вещество слиться с моей кровью в экстазе. От спасительного укола я вернулся в прежнее сомнамбулическое состояние. Меня напрочь лишили боли терзающей тело и за это я готов любить то, что ненавидел. Ещё пара таких уколов и я бы вылизал языком этот больничный пол, только прикажи. Да именно так. Пол, на котором стояли паскуды, сажавшие мою жизнь на ладонь, давая ей иногда вернуться в свою обитель.
Тяжесть становилась легковесной, зрение постепенно снижалось, обострялся слух, обоняние отсутствовало. Да я слышал, слышал журчание майского ручейка, согретого солнцем, бегущего по земляному склону к давно ждущей его речке такой гостеприимной и в меру болтливой, оттого кажущейся столь интересной и неизученной, что неопытный ручеёк, желая стать самым незабываемым пополнением, преодолевая все преграды плеском мощного ручья прорывает водную гладь своей наставницы.
Я понял – это подарок от боли. Она легла со мной рядом на широкий операционный стол и читала, словно издеваясь, лирические прозы, как-то так распевно, мурлыкая себе под нос, что ощущение её где-то рядом, а уж тем более в самом себе начисто отсутствовало. Казалось, это не боль делит с тобой ложе, а добрая фея, решившая подсластить моё горькое существование в плиточно — кирпичном ящике.
В который уже раз, открыв глаза, я увидел висящие на стене плакаты. Содержание одного из них заключалось в изображении мозга, расчленённого на очень маленькие кусочки, где справа от рисунка подписывалось значение каждого участка. Рядом же совершенно скучный плакат. Обычный текст, да обычный текст. Если бы я имел возможность прочитать его где-нибудь в другом месте и в другой обстановке, то забыл бы его содержание по прошествии нескольких минут. Но несколько слов из него заставили преодолеть собственную слабость и резко подняться. Пальцы Синева, держащие до этого зажим устремились вслед за моей головой, они словно предъявляли претензии к убегающей добычи. Инструменты, падая из блюдца, ударялись о пол, становясь раздражителем, если хотите сигналом к действию. Четыре руки, пытающиеся меня схватить и уложить на место – барьером, преградой на пути к собственной свободе. НЕТ!!! НЕТ!!! Я ни во что не хотел верить. Поиск выхода длился какую-то долю секунды. Ещё пара шагов и я вне этой комнаты. Но Синев, схвативший меня за шею, не выпускал из своего иллюзорного мира. Разжав его руки, я присел на корточки, и перебросил Синева через себя. Отчего тот упал и уже не шевелился. Лёха смотрел на происходящее как на театральную постановку. Что он думал в этот момент? Поганый романтик. Да, он стоял и смотрел, мне даже показалось, ухмылялся и это превращало его в трусливое подобие жалких романтиков. Он умер, но умер стоя, смотря на меня своим горделивым взглядом полным ненависти по отношению ко мне и даже к бездыханному Синеву.
Когда я кидал Синева через себя, его тело всё-таки задело мою голову, и в мозг, в область между двумя полушариями, вошёл зажим, оставленный там, в процессе операции. От этого я стал похожим на робота с антеннкой…Я поднял с пола скальпель и положил его в карман штанов – это единственное, что оказалось на мне из одежды.…Затем удалился.

Счётчик автоматически переключил все имеющиеся значения на ноль.
Выйдя во двор, я забыл о прошлом, хотя что-то не давало мне ощутить единение с серым зимним ландшафтом. Несколько слов выжженных на лбу и раскроенный череп с «железом» внутри заставляли задуматься: «А что же было?» Никто кроме меня не мог ответить на этот вопрос. Да никого и не было вокруг. Лишь снежинки медленно кружась в вальсе, опускались на землю. Самые нежные из них обнимали иероглифические деревья, а самые целеустремлённые и смелые попадали мне на голову. То пространство, в котором я пребывал, отгораживало меня от запрограммированного порядка, от тяжелого кулака, но не могло защитить от вопроса. Я, по сути, и есть вопрос. Вместо пальцев на руке вопросительные знаки. Что? Сколько? Где? Почему? Зачем? Когда? Получается шесть пальцев. Я человек, выросший в обществе, воспитанный в нём. Я расту, расту и расту. Голова вся в побелке, а ноги в смоле. Когда я кашляю, на меня кричат, затем пичкают таблетками. Я – мутант, гибрид. Каждая песчинка моего бездонного океана – ваши взгляды. Но я не обижаюсь, ведь здесь не принято обижаться.
Я поплёлся к остановке, шаркая ногами по асфальту, в надежде уехать домой. Совсем незнакомый мне район держал на себе одного субъекта, Чья одежда как казалось, помогла бы мне отогреться пока я не дойду до тёплой обители.
-Эй, уважаемый. — Крикнул я. Отчего прохожий обернулся в мою сторону. — Который час.
Я приблизился к нему вплотную. Окинув его взглядом, я всё-таки старался не смотреть в глаза незнакомца. Иначе жалость и сострадание не позволят сделать задуманное.
-Время пришло, — воскликнул прохожий, напугав меня своим неординарным ответом.
Я кинул взгляд на циферблат его часов, лишенный стрелок и цифр, но не показал своё удивление. Всё же некоторое время я стоял как вкопанный и молчал.
-Пришло время, молодой человек, — продолжил он, — и наша с вами задача не вспугнуть его. Мы должны, мы просто обязаны приютить его, накормить и напоить, обрезать ему крылья. Не правда ли?
Я кивнул головой.
-Мы и Вы не хотим понять друг друга. Придумываем разные предлоги, чтобы избежать встреч, случайно сказанных слов…и смотрим по-разному: Мы искоса с прищуром, а Вы невинно и открыто, провоцируя нас на грязные поступки, на растление как Вы говорите ценностей. Да что нам до ваших ценностей, которые Вы неосознанно возвысили…у меня сложилось такое впечатление, что Мы Вас по пьяни делали. Ты пойми, Мы своё не можем засунуть в карман, хотя чужого пруд пруди. Ты думаешь, Мы не понимаем, к чему приведут все наши вылазки и выкрики? Понимаем! Понимаем, что не получится и Вам хотели гадко сделать в отместку за неудавшееся. Говорят всё по любви да по любви. Да не по любви, голубчик, а по приказу. Припёрли к стенке и сказали: «это любовь». Тут по неволе двигаться начнёшь. И Вам засунули по самое горло, теперь вот скачете и дрыгаете ногами.
Подумав несколько минут, он добавил: — А знаешь что самое противное?
Я замотал головой из стороны в сторону.
-А самое противное то, что мы сами себе пихали. Добросовестно три раза в день. Бывало, позвонишь соседу и спрашиваешь6 «Гош, ты не забыл запихнуть». А он отвечает: «Да я сегодня на всю неделю вперёд напихал».
-Значит, не без удовольствия он это делал?
-Какое к чёрту удовольствие? Откуда у Вас такое мнение, что всё – это гиперкайф. Просто не мог он всю неделю С Ч А С Т Л И В Ы М ходить. Ну, пару дней вообще то получалось, а потом ведь ходит и смеётся над нами.
-А нам суют или Мы сами себе? — перебил я, смущённо касаясь пальцами рта. Моя фраза звучала змеёй, пробирающейся через болото.
-Вы…как Вам сказать? Вы не можете осознать это. Вам кажется, что так должно быть. Вам сначала подсовывают, затем аккуратно засовывают и водят из стороны в сторону. И всё это Вам приятно, потому что незаметно, – сколько хочешь столько и делай. Хоть каждый день недельную норму.
-Так значит, есть такие кто это придумал и реализует. И скорее Они из Ваших, — утвердил я и на моём лице появилась краснота.
Прошло несколько секунд: незнакомец опустил глаза, краснота превратилась в черноту.
-Молодой человек, давайте где-нибудь посидим и поговорим, а то, как знаете, в ногах правды нет.
Неподалеку, шагах в десяти, находилась лавочка. Незнакомец, указавший на неё первым, сделал шаг. Я проследовал за ним. Моё передвижение затруднялось тем, что совсем окоченевшие ноги не хотели слушаться. Походка же ничем не отличалась от полуприседаний. А я тем не менее был всерьёз настроен на убийство моего собеседника: так грубо холод нанизывал на свои спицы кусочки моего тела. Мы присели, предварительно стерев ладонью пыль с лавочки. Вдруг перед глазами всё расплылось: серое заменилось оранжевым. Шум ветра – плеском волн. Берёзы – пальмами. Чириканье воробьёв – криками чаек. Лишь лавочка осталась неизменной, но их стало почему-то две: на одной сидел я на другой расположился мой собеседник. У меня в руке оказалась пачка сигарет и коробок спичек. Никогда раньше не куря, я поджег сигарету и затянулся. Я не испытывал
тех ощущений (вроде кашля и головокружения), какие испытывают начинающие курильщики. Я затягивался, так как это делают те кто давно крутит роман с дымом.
-Что-то здесь жарковато, — произнёс на выдохе незнакомец и начал снимать с себя одежду.
Ботинки, шарф, обмотанный вокруг шеи, пальто, шляпа, майка носки были аккуратно сложены и положены друг на друга. Только брюки оставались на нём также как и на мне. Он словно ставил себя в равные условия со мной. Это чем-то напоминало баню: ничего кроме мысли нельзя было утаить, ну практически ничего.
-Да я не стану отрицать…нет, всё-таки это было до Нас с Вами…я не пытаюсь Нас оправдать, не подумайте…
-Я понимаю, — перебил я, — понимаю.
-У Вас ненависти друг к другу больше, чем рыбы в океане. Вы каждый сам по себе, каждый сам за себя. Все союзы и объединения всего лишь предлог. Цель – уничтожение всех, а за этим следует уничтожение себя. Вернее стоит перед целью
-Но не с бухты-барахты Мы выбрали эту, так сказать, идеологию, этот
принцип. – Я старался склонить его к некому компромиссу, но умение всё опровергнуть и найти объяснение кидали мои мнения в грязную лужу. –Кто Нам подавал пример? Кто клал на стол печенье, а потом бил по рукам за то, что Мы к нему притрагивались? Или кто запрещал Нам выходить во двор и играть с соседскими ребятами? А? – мои кулаки сжались, так что вены набухли, и кожа покраснела. Голос скорее ревел и задыхался от хрипа.
-Успокойтесь, молодой человек, не кипятитесь. Да Мы признаём Свою вину. Мы недолюбили, недоглядели…либо наоборот. Глядя на наши ошибки, Вы должны понимать, где та грань, за которую нельзя переступать. Не такие же Вы всё-таки…
-А Вы нормальный человек? – перебил я в очередной раз, после, пожалев, что не дослушал последнего слова. –Именно Вы как индивидуальность? НЕ Вы как толпа, а как личность?
-Знаете что, — возмущённо повысил голос незнакомец. – Вы только что переступили ту грань…
-А Вы там живёте за этой гранью, — с чувством собственного достоинства утвердил я. –Вы по колено в этом «за граничном» болоте и оттуда плюёте на меня., но не попадаете, а только настораживаете тем, что ещё можете ко мне приблизится и уж плюнуть так, плюнуть, чтобы по моей роже всё текло. А Сами останетесь довольны, да ещё и крикнете на меня. А может быть, ударите?
Я стал провоцировать его на драку. Драка как никак не нападение на беззащитного, а разногласие, вызванное обоюдными сторонами.
-Может быть, и ударю. Но если я нахожусь в болоте, то ударить можете только Вы. Чуть не забыл ещё одно условие: Вы должны приблизится ко мне и тогда наши шансы равны.
Он расплылся в своей ослепительной улыбке и сразу же полез в карман брюк. От его слов я побледнел. Губы посинели. Я соскочил с лавочки и резким движением рук схватил в охапку лежащую рядом с ним одежду и побежал, даже не оглядываясь назад, прижав её к себе как святыню. А незнакомец, оставаясь сидеть на месте, достал из кармана часы со стрелками и цифрами, посмотрел на циферблат и сказал: «бегите, бегите, время пришло».
Я бежал, бежал туда, где слышался шум машин, где как казалось, меня ждут. Добежав до остановки, я второпях оделся и сел на подъехавший троллейбус. Ни то чтобы сел, а был, впихнут некими неведомыми силами, отчего ударился головой о поручни, располагавшиеся над дверью. Ладонь примагнитилась к вскрытой части головы. Далее я старался пригибаться, чтобы не вогнать зажим ещё глубже. Я почувствовал некоторую путаность в мыслях, расплывчатость изображений и тому подобные вещи. Взгляд назад – никого, впереди тоже. Все места свободны; таблички о правилах пользования троллейбусом на месте, первые 12 мест для пассажиров с детьми и инвалидов здесь же; молоточек для выбивания стёкол висит. Я ещё раз оглянулся по сторонам и теперь убедившись точно, что никого нет, присел на «свободное место», вскоре оно мне не понравилось и я занял другое, потом третье – когда сильно захочешь поменять место, то можно с лёгкостью это осуществить. В завершении марания собою мест я выбрал одно теплое, мягкое с которого ноги свисали как с качелей. Проведя пальцем по слегка запотевшему стеклу я начал лицезреть городские объедки, пляшущие под гудение и потрескивание троллейбуса, мирно сосуществующие с небом, воздухом, хотя и они были городскими…
-Это какой номер? – спросил я у водителя.
В ответ молчание.
«Вероятно восьмой» — подумал я и с ощущением полного удовлетворения и спокойствия закрыл глаза.
-Ваш билет. – Гнусавым голосом произнёс кондуктор, отчего я вздрогнул и приоткрыл слипшиеся глаза.
-Что? – Не расслышал я.
-Билет. – Более гнусаво и грубо повторил он.
-У меня нет билета. И вообще я не знал, что он нужен, тут даже компостеров нет. И водитель молчит.
-Ты водителя не трогай. Он не для того здесь, чтобы с такими как ты разбираться. Он направляет, ведёт этот троллейбус, а для такой вот ситуации, которая сейчас происходит я и нужен.
-А колчан вам зачем?
Я старался всячески оттянуть время, чтобы сбежать на первой же остановки, но её всё не было или же водитель не хотел останавливаться.
-Колчан – это, чтобы крылья прятать…шутка…для билетов. Да, кстати, покажите ваш билет.
-А ботинки, значит, копыта закрывать, а юбка, чтобы хвост…
-А мешок из под картошки, чтобы головы…
Я проглотил слюну и замолк. Контроллёр смотрел на меня испепеляющим взглядом, его глаза покраснели, а зубы застучали, набивая ритм.
-Билет.
-У меня проездной.
-Покажи.
-Дома забыл.
-Штраф.
-Нет денег.
-Что будем делать?
-Я хотел вас спросить.
Его голос стал спокойным, гнусавость пропала, но жёсткость и умеренность присутствовала. Мы говорили в одной тональностьи.
-Так, сейчас выйдем у ближайшего патруля, и разбирайся с ними.
На углу дома, находившегося метров в ста, где неподалёку в асфальт врос светофор, нагло, назло всем автомобилистам припарковалась машина с людьми в милицейской форме.
Зажим покрылся инеем, а в мозгах, в зазоре между двумя полушариями проскочила искра. Ещё секунда и я бы взорвался, но всё обошлось. Лишь уши болели, словно что-то надувалось внутри, выпуская из них воздух.
Водитель снизил скорость почти до пешеходной. Рука автоматически полезла в карман брюк и сжала скальпель. Последовал удар в печень. Кровь прыснула мне на плащ и стекала с него как дождинки. Я не стал разжимать ладонь, а надавив ещё сильнее довёл теплую сталь до желудка. Теперь кровь хлыстнула в меня напором сломанного крана. Низ плаща и брюки пропитались ею. Несколько капель попали на моё лицо. В этот момент я протрезвел. Скальпель не мог оставаться в моей безжалостной руке и упал на резиновую подстилку пола со звуком, так, как будто пальцем стучишь по обложке книги. Я поспешил
снять с контролёра всю одежду и ей обмотал безобразные раны, кровоточащие уже с меньшей силой, чем раньше. Его рот открыт. Стоны и слёзы как предсмертный всплеск последних секунд жизни. Агония без крика. Перекошенное лицо, лицо страдальца, синие, как накрашенные, губы. И тут ужас. Ужас. Он не шутил…спина…спина…у неё…на ней «красовались» два шрама ещё не совсем зажившие, гладкие тёмно красного цвета. «Нет, только не это. Я же убил а… убил а…!!!»
Я приподнял его голову: он смотрел в потолок, но глаза не моргали, страдальческая гримаса теперь застыла навсегда на этом измученном лице.
«Что же я сделал?! Эй, ты! Ты слышал или нет?»
Я направился к водителю. «Скажи хоть что-нибудь. Посмотри на меня, ты…» Я не хотел его бить, а тем более убивать, ведь патруль совсем близко, а та скорость, с которой он ехал меня вполне устраивала. И пока троллейбус едет всё в порядке.
« Я к кому обращаюсь ты, тупо уставившийся на дорогу остолоп, обернись, посмотри, там твой мёртвый порезанный. Ты видел кровь? Нет?»
Его необычайную внешность я интерпретировал с некой долей ненависти. Его сущность – разделительная полоса, ось симметрии: одна сторона синяя безухая, другая буквенно-цифровая с огромной дыркой. Кривя рот, это не обращало никакого внимания на происходящее и на меня в частности. Это, пожирало мои слова, доставленные в его открытый рот вибрирующим воздухом. Он или оно анализировало, просчитывало, но не выдавало ответа. Нет, не могло в нём быть неполадок, и именно это меня злило.
« Слушай, а откуда у тебя его колчан ты же…» Я устремил взгляд в салон, но колчан исчез оттуда. «Ах ты…»
До угла оставалось секунд семь езды. Я повернулся и оглядел заднее стекло троллейбуса. Я просто уставился в одну точку, в самый центр этой прозрачной массы. Пригнув голову, я побежал навстречу ему. Перепрыгнув через труп, я сделал ещё один прыжок и…