Три абзаца (24.11.2001)
Голубой бубенчик позвякивал на ее красной шапочке. Она была сладкой, как дюймовочка, как колокольчик. Ее розовые нежные пальчики совсем замерзли без перчаток. Субботнее утро. Заснеженный Ковенский переулок. Желтое солнце и синие небеса. Она бежала на первое свидание. Она запыхалась, повернула направо и приостановила шаг. Еще 200 метров до памятника Маяковского. И, наконец, при минус 12 по Цельсию ноябрьский поцелуй.
Куда делись все голуби? Он прислонился к заиндевевшему розовому граниту лысого памятника белой полипропиленовой подошвой желтого замшевого башмака. Одно наглое воронье. Кар! Черные торчащие тополя, белый снег и прозрачный лед. На свою остановку приграхотал блестящий красно-белый трамвай (двенадцатый маршрут). Мальчишка в коричнево-белом клетчатом пальто, зенитовской розе и шапочке разбежался и со свистом прокатился по накатанной в садике дорожке-льду. Нетерпение, ожидание, опоздание на 13 минут 29 секунд. Поцелуй под кряхтение и причмокивание сидящих на скамейке двух укутанных в польта старух.
Жизнь сочилась сквозь длинные музыкальные пальцы и маленькие нежные пальчики. Сочилась выспренне, как пыхтящий утюг. Отражения сочащихся кровавых сердец ритмично бушевали переплетением пульсирующих вен и аорт в зеркалах, смазанных жирным любвеобильным маслом, и распадались ненасытным сближением в трупный прах. Продолжение стояния в длинном ноябрьском поцелуе двух сердец и в дружном сжимании ровно двадцати пальцев венчало жизнь-встречу двух людей, как пояснительный абзац. Ура!
Похождения шариковой ручки (25.11.2001)
Двадцать пятого одиннадцатого две тысячи один в десять двадцать шесть Екатерина родила. Мамаша поступила против всяких правил. Каждый любитель правописания мог плюнуть ей в лицо: ты не права. Хмурым утром под стальным небом Василеостровской уключины в указанный час родилась рука. Катя-подлюга прикоснулась к вырождению шариковой руки. Не ручка, не золотое перо. Просто шариковая ладошка с двумя пальцами (мизинец и безымянный) без двух фаланг.
Чистоплюи и люди с собачьими головами в праздничных мундирах всегда несли свои гусиные перья, как сатисфакт. Но протабаненным ноябрем в огласовке рождения шариковой руки их спесь могла и улечься в ложбинное всепринимание. Поздно чиновничьим душам локать чернила. Скрипите своими гусиными перьями. Очередной перепас сделала гадалка-судьба, чтобы рядовой читатель узнал о похождениях и завоеваниях шариковой любви.
Чурание шарика с поверхностью проскакивало безусо, безбородо, как гладко выбритое лицо. Водит-хороводит рука по бумаге, по нейлону, по волосам. Везде синий след-черный цвет. Даже Медный всадник покосился на проблески шариковой руки по набережной Невы. И купол Исаакия покачал головой. Ну, собака. Кони храпят. Вырисовывает их рука. Тужно, с обработкой детальки. Кони храпят, копытцо у них не выводится. Только грива трется о синюю шею. Побежали на Невский.
Зырила Катька, принюхивалась к своему безперьевому выродку. Страху нема. Как Жучья какашка, эта ручка-сручка. Хрясь ей по пальцам-подушечкам. Рука шипит, отползает, хвост за собой чернильный тянет. Покажет она еще мамке и куську, и жучку, и квасные хлебцы впридачу. Залезла рука под лавку, таращится. Ах ты, жах ты. Перевыплюнулось Екатерине за медвежью помощь всех пролетарско-крестьянско-буржуйских пространств. Сразу на корню бы исчехвостилась испердолить зародыш-ладошку из своего продолговатого пузика. Продаст. Ой продаст, жизнь-кутерьма.
Трумбальдино балалаечный мимо пробегал. Мимо хором Катькиных провафлил сперва удалой. А потом глядь в окошко. Красавица-ручка в стеклышко пялится, нацарапать ничего не может, расстраивается. Охренела сручка от взгляда аленького, повалилась на бочок, пальчики кверху. Трумбальдино уже через двери ломится. Лапочку свою укусить в ладошку, пососать безымянного рисовального мальчика. Екатерина на дыбы. Кака така женитьба. Только, гаденыш, вылупилась. Деньгу мне еще не накарябала. Вот отъестся на харчах, тогда и свадьба. Без сватов Трумбальдино не получит ласковую семейную жизнь. Приданное граждане ждут, гостинцев, сивуху и малосольный огурчик.
Рука плакала за свое достоинство. Екатерину, маму свою, ночью в глазик большим пальчиком, в носик указательным, в ротик безымянным, в ушко мизинцем. Протянула клешни Катюша. Свободна шариковая ручка. Хочешь в гамаке лежи, желаешь на качелях болтайся. По та ле. Крутняк. Имущество мамкино перепись опять таки надо составлять. И разбежаться же. Задохнулась Катенька от бездушной своей, бесчувственной доченьки. Нечего из себя пакость всякую предъявлять сине-белому пространству. Поплатилась за связь с прогрессивным гусиным пером. Ретрограцию в себя не пустила. В наше модернизационное время мутанты так и прут, как 3 метра колючей проволоки. Вскоре и у извозчиков дети будут рождаться. Тьфу.
Пошла гулять рука по Невскому, запуржилась, забыла Трумбольдино своего. В Валхале меню выкристализует, в Голливуд Найтс в счете разрисуется, в Голден Долс книгу отзывов экстазом испохабит. Не рай, а супер райт. Встретила как-то на прогляденье шариковая рука заморского ежа. Еж и этак, ежу понятно. Усмотрел заморская птица усовершенствование письма. Приглашает за руб еж. Запатентуем твою золотую ручку, отлицензируем. Подкаблучивается засранец иностранный. Так и вертится, как уж на противене. Рука клонится-клонится, почти все чернила еж-замарашка из дурашки высосал. Осталось только расщепить шариковую руку. Узнать, где механизм, кнопка, шлепка и шариковое дерьмо-ядро. Силы у ручки на исходе. Все мамкино имущество кудлатая жизнь центровая сквозь пальцы просеила. Бритвой по нутру и сигануть в Неву. Либо в бизнес-омут заморский с головой. Деньгу-капустень в свой огород, в свою дубовую бочку на засолку. Рисовать ручке и дальше просится. Подписывает шариковая рука подметные письма и зарубежные каракули. Куражься еж, проглумляйся рука. Лихая нарисованная тройка скачет по графитной Невской мостовой. Пляши, гурьба. Продала ручка свою душу за вседенежное бессмертие.
Трумбольдино волосы на груди и лопатках рвет. Упустил руку-красотульку за хрен единый. Плачь, Трумбольдино. Вертыхайся, пуржи и ласкайся с зачерченным штифелем образом. Брось свою любушку в качель, в промозлый ноябрьский воздух. Медный всадник за спиной. Нева бередит твою человеческую душу. Бурая волна тащит льды с Ладоги в Финский залив. Плачь, Трумбольдино. Не из-за, а вопреки.
07.12.2001
Змееносец (один из Стражи)
И отросток чьей-то ненужной жизни иногда (что может быть скрыто в этом иногда) присобачивает одно совиное перо к перу филина. Мать-самец, отец-самка. И с высоты птичьего полета мир также непрогляден, как и с высоты летящей птицы. Ржаной колосок пробивается сквозь многосоточный сорняк. Лямбутония замещает эрос союзовидальный. Крыкваскония камбафляжится как трумбофлебит. Фоносемантика соприкасается с темой текста (прозы или стихосложения). Слава мира застывает, и похотливое зерно казалась бы бессмысленной связи и жизни кручевернивается вервием вокруг баобаба действительности. Птичка прыгнула на листок. Трехжильная лапа с задневекторной пяточкой. Хочется всем воеводным войскам жажды сласти ссосасться с орудующей партией. Катарты, мрази, тьмы. Слазь, катамышка, марашка и цапочка. Курам кам. Затруби на всевыданье. Одно продолжение из третьего ряда приглашает к аргентинскому танго и чиканью ножичком. Мам марук. Что нагадает цыганка, когда линии судьбы наверстают и кряжму и кусок муры. Он говорит. Иногда говорят и другие. Змееносец.
09.12.2001
Близнецы (сиамская часть Стражи)
У них все общее. Только Францу улыбается лезвие дамасской алебадры, а Фриц уповает на адский шерстень. Сиамцы воздушны, как азиатские кошки. Их прыг-бросок продолжается микромгновение, и тела жадных авестийцев уже разваливаюся пополам, и черепа похотливых зороастрийцев раскромсаны. Грязь, кровь, мозг – удел любого покусителя на алмазный зодиакальный диск. Когда Франц жаждет вывести из себя жидкие испражнения, то Фриц жаждет пить. Оба не могут срать и блевать одновременно. Сиамская жизнь заставляет жрать в отведенное для смены караула время. Именно когда приходит сладострастие пуза, языка и членов, их воздушество пропадает. Всякая падаль лезет из щелей (клопы-тараканы, изуверцы и исследователи Гороскопа). Но слабостью Близнецов невозможно воспользоваться, потому что радиус прохождения их службы неумолим. На смену под дежурный пароль приходит водяное чудище – серебристый Рак, точно также как Фрац-Фриц заменяют золотое Тело. Пол одного раза может предоставиться за биллионы дежурных смен для земных узколобых засранцев приникнуть к алмазному диску, прогрызть орешек знаний Гороскопа. Исключение – это всего лишь правило другого порядка. Близнецы всегда кого-то любили. Они допускали до своего единого воздушного тела Великого Кузнеца. Он ковал им орудие, башмаки, пряжки и аммуницую. Они горячительно надували ему меха и охлаждали его мускулистое допотопное туловище. По отношению к Великому Кузнецу между Фрицем и Францем пробегал параноидальной искрой синдром их межполовой любви. Но их воздух, щекоча, облегала в рубашку Великая Мама (она же вся жена). Любили ли Близнецы воробьев, синиц, канареек, которые чик-чирик кувыркались в их ушах и легких? Неумолимый диаметр поставил Близнецов напротив противоположного отрезка Гороскопа, который расщепился на 2 неравных существа. Тринадцатый врач-Змееносец на несколько дней нарушил ход межпланетной ходьбы. Зачем? Почему? Решил стать правилом другого порядка. Тринадцатым между двенадцатью. Встал, гад, со стреляющим кентавром рядом и изгибается своими змеиными руками. На груди Змееносца золотая манишка со всеми жилами Всей Судьбы. Змееносец самостоятельно придумал болезни и целительные препараты. Правда, всему кругу было понятно, что здесь не обошлось без ковки Великого Кузнеца. И Близнецы в свободное от Стражи время плакали. При несении караула Франц посвистывал своей алебадрой, Фриц поигрывал адской шерстерней. Их глаза были сухими, но их дух рыдал. Им казалось, что от неразделенной любви.