Информация об авторе и переводчике в конце материала.
===========================================
Из Ури-Цви Гринберга (иврит)
Цикл «Четыре песни разума»
(Вступление)
Когда я был небольшого роста,
но уже ходил своими ножками,
и надвигалась какие-нибудь страсти
и огорчения,
я поступал очень просто:
прикрывал глаза ладошками
от страха и смущения.
Но вот я взрослый –
и нет больше власти
нет мочи
у моих ладоней
остановить несчастье…
Даже если не прикрыть,
а вырвать очи —
не унять напасти.
а.Песнь авраамовой расы
С тех пор, как мы победили стихии огня и воды,
царями себя возомнив – с тех пор стонем:
крадётся за нами огонь – и мы горим,
вода настигает нас – и мы тонем.
Поскольку то древо и камнень, пред коими падали ниц,
повержены нами пред нашим Предвечным,
постольку
тень смерти от тех же деревьев касается лиц,
и камень любой, упираясь, не хочет в постройку.
А тем, что ваалам служили – с тех дней до креста
мы дали понятье Единого – помнят и знают,
но вечно проклятия их изрыгают уста,
и кровь их черна, и душа их от злобы – пуста,
замшелых ваалов их вечно манит нагота,
и идолов вновь нашей кровью живою питают.
Но стоит душе встрепенуться, и видим мы их
у наших колодцев, припавшими к нашей водице.
Давида псалмы просветляют их мрачные лица –
Ведь все их молитвы – от наших речений святых:
В тоске без предела –
СЭЛА!
Любя и ликуя –
АЛИЛУЙА!
И камень на камень –
АМЭН!
<...>
в. Песнь вечная тоски непреходящей…
Все думы наши – облака во тьме
Ночей глухих на реках Вавилона.
Все упованья – на просвет в судьбе,
На огнь святой, что от земного лона
Раздует светозар в кромешной мгле,
И радость воцарится на земле.
Но длится ночь, и мы вопим до неба:
Довольно! Не выносит наша плоть
Плевел, камней и терний вместо хлеба…
Почто терзаешь чад своих, Господь?!
Но горе свет несущему стране,
Томимой безысходностью страданий.
Он отнимает сладость упований
У тех, что лишь мечтают об огне.
И первый луч, пустыню озаря,
Падёт на перекошенные лица –
В них ненависть, из гневных уст струится
Ветр яростный, смертельный для огня.
И, плача, восклицает свет дарящий,
Над углями судьбу свою кляня:
Почто терзаешь, Господи, меня?!
Песнь вечная тоски непреходящей…
г. Быть сущим в окруженьи отражений
Вино, и ты не радуешь, вино!
В кошмарах снов лишь яви продолженье.
И сердце тосковать обречено
Среди сынов безумных поколенья –
Несчастных, торопящихся упиться
Из чуждых кубков…
Как с душой провидца,
Быть сущим в окруженьи отражений?!
В крови его извечная забота
О святости давидового дома,
Народа свет, границ его оплот,
Щиты его на вражеских воротах,
И каждое движенье или слово
Таит величье царского служенья,
В котором он родился и живёт.
Непонятый. Дышать не может он
Их воздухом – их пропитавшим смрадом.
И невозможно объяснить толпе,
Что это не пиджак на нём — хитон,
Что был на муже, шедшем от Арнона*,
Или на том, спустившемся с Гилада**,
Иль на омытом в водах Иордана*** –
Осла оставил и пошёл себе…
Сквозь время, замыкающее круг,
Сквозь время, изогнувшееся гадом…
И вдруг очнулся здесь… сегодня… рядом…
Среди несчастных — сам сплошная рана,
Очнулся вдруг…
Быть сущим в окруженьи отражений.
Послесловие
Что там в грядущем?
То, что в прошлом зрело.
Во тьме преданий будущим живу я.
И песнь моя сожжёт сердца, как пламень.
СЭЛА!
АЛЛИЛУЙА!
АМЭН!
——————————
*Иешуа Бен-Нун (Иисус Навин);
**пророк Илияhу (Илия);
***Иешуа hа-Ноцри (Иисус из Назарета)
==============================
Из разных циклов
Страсть к первой песне
в те дни мы только музыкой болели
он и она
и этот дивный дар
среди тевета стужи и метели
вкушать тамуза негу и нектар
и хохотать под звёздным покрывалом
и грезить о высоком
небывалом
от этих губ грудного молока
и райской земляники сладость тоже
не отошла
идут в руке рука
а на затылках поцелуи Б-жьи
идут идут без голода без сна
чуб парня цвета летнего восхода
а дева песня молодость весна
чьи локоны из янтаря и мёда
их души словно скрипки горячи
и так же упоительно певучи
родители прощайте
как ручьи
течём среди соцветий и созвучий
ликуя и любя
душа проснулась
та девочка
впервые до утра
любовь блаженство нежность наша юность
со мной во мне из моего ребра
и нет на свете выси или дали
куда бы забрести мы не мечтали
проходит всё
та девочка в могиле
а парень перед вами
не унять
его печали
что одна лишь в силе
души томленье в пенье обращать
и подбирать таинственные ноты
для тишины
безмолвия
немоты
и вот предо мной сыновний дом
калитка преломляющая дали
как скрипка звуки
я же в доме том
не стар но мудр
я к юности причалил
своей
пиплыл по сумеречным водам
и если мы заговорим о чём
взойдёт печаль над нашими плечами
и радость воспарит вослед печали
и музыка звучавшая в начале
польется в мир
по тем же
вечным
нотам
Завет троих дедов
За царственной молитвой первый дед
рав Исраэль из Ружина. Одет
как свиток Торы. Топчут снежный прах
Стопы его в блестящих сапогах
на зависть всем. Но в них подмёток нет,
и тянется босой по снегу след.
А дед второй – рав Ури – стрельский лев.
Он, вознося молитвенный напев,
горел как факел. И казалось – вот
талит огонем молитвы подожжёт,
и выправит искусством тайных сил
движение свихнувшихся светил.
А третий, налагающий тфилин,
рав Меирл из Промышлян. Он один
глядел насквозь и удивлял народ,
на ярмарке осматривая скот.
Ему – юнцу – светил особый свет:
он видел, скот кошерен или нет.
От денег избавлялся. Их иметь
он не хотел в семье своей большой,
поскольку даже маленькая медь
преграда между Б-гом и душой.
И всех троих душа моя хранит —
и этого – в блестящих сапогах.
Его великолепье на плечах
моих – с венцом серебряным талит.
И сладок мне доверенный секрет:
от тех сапог босой по снегу след.
И этого – по страсти, по уму
он лев – меня сжигает изнутри.
И от его огня слова мои –
Что угли, пробивающие тьму.
И к ночи застилает он огнём
мою кровать. И рык его – подъём.
И третьего – бедняк из бедняков,
что знал пути сердец и кошельков,
И завещал мне блеском ясных глаз
не делать денег. Свят его наказ.
На том стою. За мною род большой.
И нет преград меж Б-гом и душой.
Синайский гимн
О тебе этот гимн, о Синай-исполин,
О тебе, наша слава и мощь и любовь.
Этот гимн, словно феникс из из адских глубин —
Опалён, воскрешён и возносится вновь.
На Синае Всевышний лепил Свой народ.
Громы-молнии сильные руки Его.
Если в ком-то под небом величье живёт –
Это отблеск великого чуда того.
Это вы пронесли тот живительный свет
Сквозь пучины Эдома, в изгнаньи скорбя,
Ибо с вами Синай и Скрижалей завет,
И священная песнь, и Святая земля.
Средь народов Эдома прижаты ко дну
Вы бессильны, убоги, вы полумертвы…
Но сумевший проникнуть, постичь глубину,
Обожжет своё сердце – кто мощен, как вы?!
Это вечного древа таинственный зов.
Сквозь века его ветви и выше небес,
В ликовании птиц средь цветов и плодов,
В просветленьи умов, в облегченьи сердец…
Это древо – основа, скала, и над ним
Храм – педвечен – незрим – неделим.
А над кровлей его сфер космических хор,
И гнездовье орлов неземного ума,
А вокруг океан синеву распростёр,
В нём мечты-корабли, в нём надежда сама.
Бородаты, плечисты, над самой водой
Рыбаки тянут сеть – миллион узелков,
И из сети, блестя золотой чешуёй,
Прямо в лодку течёт драгоценный улов.
О, Синай-исполин, о тебе мы поём –
И мы слышим, как крылья растут из спины,
И возносит нас гимн – и во весь окоём
Мощь Синая. И небо. И мы.
(1940 Иерусалим -1944 Тель-Авив)
С сентября 1939 года
христианского летоисчисления
в тени крестов и колоколов
Синь небес задушили свинцовые тучи.
Гром грохочет, трясёт наши души и мучит
В сентябре, тароватом на злато и медь…
Все на нас! Милосердный! Не дай умереть!
Смерти тень над Европой и песенный рёв:
«Пробил час! Да прольётся жидовская кровь!»
Муж божественный и существо
Как же погасло великое пламя?
Видишь – погасло.
Как же затихло огромное море?
Видишь – затихло.
Как онемели органные трубы?
Враз онемели.
Волны морские восстали и нет ничего.
Нет ни пожаров, ни бурь, ни органного рёва
Для существа словно труп слепо-глухо-немого.
Холод смертельный и мрак окружают его.
Вот оно сеет несчастья,
Могилы копает…
Но – как и встарь
Некто божественный видит и внемлет и молвит:
Повелеваю – уйди.
И оно исчезает.
Только божественный властен.
То – царь.
Злато-пурпурная песнь
Нет, родимые, нет!
Мы вас не хоронили навечно
посреди распростёртых полей,
но как саженцы в землю –
грядущего сада основу…
И могилы, крича, возглашали Садовника слово:
«Сад воздвигну из вас
благодатный, желанный, сердечный –
на горячей крови и слезах моих лучших детей,
коронованный Солнцем и Млечным Путём бесконечным.»
Эта вера вела нас в бои… Уходили солдаты
оставляя в огне свои юные жизни. Увы…
Оставаясь в пророческих снах вечно юным отрядом,
и сияние царских корон над безмолвным парадом,
и в Израиль Завета вступаете первыми вы.
Нет, родимые, нет!
Кто достоин принять освященье
вашей чистою кровью?
Не этот ли спятивший люд,
позабывший о вас?! –
Затвердели в своих заблужденьях,
на горах и в долинах беспечные до одуренья
В пресыщеньи обжор сладкой ереси гимны поют.
Пустозвоны земли…
Ведь не умер их бог, а прервался –
догорел и потух, дым и смрад расточая вокруг.
В этом сладком чаду каждый собственным дельцем занялся,
И, доволен собой, словно бык, выходящий на луг,
что спокойно жуёт свою жвачку в тени скотобоен…
Но земля наша – Йерусалим,
Но скала наша – Йерусалим,
Иордан наш – Иерусалим,
что от Нила простёрт до Евфрата –
достоин достоин
освященья пречистою юною кровью живой,
что стекла на алтарь меж пустыней, горой и водой…
где прижав своё сердце к поверхности пяди любой,
ты почувствуешь гомон заветного Божьего сада.
Молитва о хладноумных
О, Милосердный! Отец всех созданий земных!
Вызволи дерзких умом из темниц золотых,
в коих они себя держат по глупости их.
Птицами души их бьются в границах ума,
подлинным миром им кажется клетка сама —
без озаренья, без света, без вещего сна,
в страхе божественных тайн за решёткой окна…
Освободи наших братьев холодных умом,
их, одиноких в пустыне и ночью и днём —
нет им молитвы, не ведают как и о чём
Б-га просить… И боятся остаться без дел,
сами себе выбирая ничтожный удел.
О, хладноумье! Как жить, если в помыслах нет
силы живящей, дарящей б-жественный свет,
не трепеща, не рыдая, не слыша Ответ…
И, временами, очнувшись в потёмках ночных,
плакать о том, что Завета Ковчег не для них.
Разум, каким бы он ни был — не может унять
воображения… Чувство стремится впитать
свет невечерний, благого прозренья печать…
Но просвещённость и светскость вобрав до конца,
быть не желают железом в руках Кузнеца.
Он и она у моря
… эта сладость дождей облачающих нашу печаль
наши летние годы расстаяли за синевою
тех небес
до чего нам ушедшего жаль
море осени нас омывает солёной водою
от которой уже не вернуться туда где без сна
пела наша любовь
где мы были высоки и юны
где навеки весна
где как песня сама тишина
входит в мир
лишь устанут вибрировать струны
наши тени сливаются и не хотят разойтись
только не расставаться
не надо не надо разлуки
эта сладость молитвы-влеченья в бездонную высь
эти сильные нежные эти певучие руки …
— Что ты смотришь на море? —
спросила она у него. —
море жадно крадёт корабли
и слезам нашим жалким не верит. —
И зашлось его сердце, заныло в груди оттого,
что премудр и велик и печален отец наш Коэлет.
И от слов, что промолвил мужчина,
смутилась жена:
— Предо мной не вода –
купина…
купина…
купина.
—————
Коэлет – Экклисиаст
Купина – неопалимая купина, горящий и несгорающий куст, из которого Всевышний разговаривал с Моисеем.
Песнь органиста
Я играл на чужих инструментах
в пространствах беды,
пленник шумных весенних проспектов –
печален мой путь.
Я неистово жаждал
причастия Б-жьей воды,
там на реках тевтонских,
несущих блестящую ртуть.
Я на море играл как на арфе,
но слышалось лишь
в величавой канцоне прибоя:
восстань! воспари!
Посмотри на леса –
они выше соломенных крыш,
птицы выше деревьев,
а там от зари до зари
пепелящий, слепящий,
дарящий живительный свет
круг.
Но выше и выше упорно стремись –
выше неба в алмазном сияньи –
преград тебе нет,
ибо нет ничего безупречней
стремления ввысь.
Это вечный орган
сотрясает невидимый Храм,
воспевая стремленье твоё,
и напев его чист.
Ты с органом одно.
Ты и есть этот вещий орган.
И сказал я: амЭн!
То – судьба моя.
Я органист.
И открылось мне то,
что искал я в пространствах беды,
под аккорды чужих инструментов
пытаясь запеть:
по скорбящим Сиона
вздыхают органа лады,
и о праведных Б-га
рыдает органная медь.
Мир безумен и мрачен –
играй же, играй, органист! –
и народ разделён,
как от тьмы отделяется свет,
на принявших и тех,
кто вовеки не примет Завет…
Так играй, органист!
На востоке горяч и лучист
занимается день.
И звучаньем торжественных фуг
жизнь струится моя,
бесконечным становится миг,
и восходит над миром,
как тот ослепительный круг
над простором морским
в переливах кроваво-златых.
А Святая Земля
и органа б-жественный строй
от начала Творенья
присутствуют в музыке той.
Я не один
Я не один в смиренном преклоненьи
перед Всевышним. На исходе дня,
когда мои склоняются колени
под гнётом бед – они моё богатство –
ты молишься со мною. Наше братство
цветок благоуханный для меня.
Я жажду, Господи, яви щедроты,
Ведь нет меня несчастней под луной!
Пошли спасенье — благодати воды
до самой смерти… Нажитое мной –
кувшин из глины, что у водопоя
разбит. Да я и сам из глины той.
Всевышний слышит, и над головою
нисходят облака Его водою,
которую не зачерпнуть рукой…
Но друг мой рядом. Сомкнуты уста.
Для верности нет выше выраженья.
В молчании своё творит служенье,
в немоте древа… яблока… гнезда…
Коленопреклонённый у плеча –
твоя молитва также горяча.
В твоём молчаньи твердь цветёт над нами
моей молитвы жаркими словами –
её звездАми…
Жертва любви
Со светлою грустью в тебя погружаясь глубоко
Мы видим восход твой, расцвет твой высоко-высоко —
Над смертной тоскою, что очи из глаз источила,
Засеяла в небо и ими затмились светила.
На звуки шофаров с горы благовонного Мирро
Мы вечно уходим, чтоб вечно звучали над миром
Шофары. И кедры закатным огнём полыхают,
И наши надгробия — горы над нами сияют.
Иерусалим! Наша страсть, наша песня — навечно
О том, как любили, как были любимы сердечно,
О сладостных девах — слияние слов вдохновенно…
И Вечность блестит в волосах серебристо-бесценна.
* * *
(отрывок)
Ай, ай, как ты прекрасна, столица!
Подопру я ланиту десницей
по завету отцов, и польётся
песнь субботы во славу царицы.
Ай, ай, как ты прекрасна, старушка!
Как горда своей юною дочкой –
Тель-Авивом – весеннею горкой!
Ты её родила на равнине
не стеснённой твоими стенами.
Твоя дочь – молодая русалка.
Из морской синевы да из солнца
её ризы — невинно-игрива,
а игрушки – песок да ракушки…
Мы, изгнанники, дети галута
возвратясь, увенчали короной
дочь младую – родную сестрицу
нашу – но не тебя: ты стара.
Но, таинственный свет излучая,
стала царственной нашей защитой,
тем, кто в шторме – спасительной сушей,
только ты – но не дочка твоя.
Потому что как сталь твои руки
для врагов, но песок и ракушки
в них для милой русалки твоей.
Ты как львица младая воспрянешь –
страшный жар изрыгая из зева,
раскалишь ненавистников царство,
словно жертвенник, чтобы сгорели…
Нет! Глубоко ты спишь, золотая,
крепко веки смежив – от Давида
до Машиаха сон твой волшебный,
В нем сменяются тысячелетья…
Те, кто любят, рекут: «постарела».
«Умерла ты» – кричат супостаты.
Но всё так же сияет корона
над бессмертной твоей красотою.
Ай, ай, как ты прекрасна, столица!
Сыновняя песнь
Гряньте, тридцать орудий, сыновнюю песнь маме милой –
Воздаянье за то, что меня зачала и носила,
За родильную муку, за мёд материнского млека,
Белизну и покой колыбели, младенчества негу,
За её поцелуи, покрывшие щёки и очи,
За уборки, за стирки, за песни в бессонные ночи…
Гей! Я славу сегодня пою – всею плотью и кровью –
Это плата её — за любовь воздаётся любовью.
Вместе с нею лицо над моей колыбелью склоняю,
Сладкий запах младенческий мой вместе с нею вдыхаю.
Тридцать лет моих этим увенчаны, тридцать орудий,
Что возносят сыновнюю песнь, чтоб услышали люди,
Чтоб увидели все – и видение это нетленно –
Это сын – это мать – это песнь – это сердце Вселенной.
Песня дикой любви
Как ягнёнка руно её волосы мягки и нежны,
С ароматом запретных плодов в заповедном саду.
Жрица страсти безумных времён невозвратно-кромешных —
Омут в чёрной ночи, поглотивший его как звезду.
Яма с терпкой отравой для жажды его беззаконной,
Похоть лона земного, Тамуза томительный зной…
Он желал её плоти как древний властитель Арнона,
Что сражён и растоптан Всевышнего тяжкой стопой.
Источают тела сладкий хмель виноградников диких,
В вожделеньи дрожат дрожью новорождённых холмов.
Днём они как и все – суетливы, слабы и безлики.
Ночью – пьющие пламень запретных цветов и плодов.
Птицы детства…
Птички… Птички из давних пленительных лет,
помню ваше порханье, чириканье… Я же
был мальчишкой тогда, я крошил для вас хлеб…
Улетели… И в памяти нет меня даже.
Да и я улетел, чтоб в окрестностях Храма
птиц кормить на брегах Иордана.
Лето… Зелены сочные Буга луга,
в небесах облака, как стада луговые,
и неспешно несёт свои воды река,
и неспешно плывут по реке облака,
и трепещут леса под рукой ветерка —
сладось ягод — и ужас… впервые.
Да, теперь я не тот… И меня не вернуть
в воды Буга той давней порою.
Та вода мне теперь по колено… по грудь…
Но мальчишкой хотелось мне в небо нырнуть —
я шагнул, и накрыт с головою.
Тут бы мне и конец… Но прохожий еврей
услыхал мои вопли и в ту же минуту
оказался в воде… До конца моих дней
я спасенье своё не забуду.
До конца моих дней отражаюсь в реке
моей юности… Болен не Бугом, но — небом.
И предчуствие чуда как в том пареньке,
тех же птичек кормлю
тем же хлебом.
* * *
О, Б-же! Ты — Мера всех мер, Ты — судей Судия!
Всегда на ступенях меж небом и бездною — я.
Не дай мне скатиться, мой Пастырь, Надежда моя,
ведь внятно Тебе моё сердце, Отец бытия,
где всё преходяще: мой дом и мой сад за окном,
чьи ветви сплелись надо мною тенистым шатром
и дом утонул в их тенях, перевитый плющом…
В раздумьях моих сокровенных я весь пред Тобой
на ложе моём – на алтарь вознесённый судьбой
пред Ликом Твоим, словно жертва за всё бытиё.
Прими же её. Да святится же имя Твоё.
Последняя молитва
О, склони нас по воле Твоей,
как склоняешь деревья плодами
благодатными в месяц тишрей…
Мы ведь тоже растенья с ветвями,
преклонёнными грузом скорбей.
Не лишай наши корни святой,
бесподобной в тиши предрассветной,
кровной, выстраданной, заповедной —
той земли, что дана нам Тобой.
Непостижна Премудрость Творца,
Его воля неисповедима —
не даёшь нам златого венца,
нимба, светлого ангелов чина…
Снизойди же до болей и бед
чад Твоих, что Единого славят,
дай нам с этой землёю завет —
новой жизни немеркнущий свет,
и сотри нашей вере в ответ
со скрижалей судьбы
слово
«мавет».
———
тишрЕй — сентябрь-октябрь
мАвет — смерть
—————————
ОБ ЭТИХ ПЕРЕВОДАХ
Когда переводчик стремится наиболее точным образом подобрать адекватные оригиналу элементы стиха — и по содержанию и по форме, результат очень часто получается нечитабельным. «Что делать, — говорит переводчик, — именно так у автора. Если читатель не воспринимает — это проблема читателя». Его можно понять: свою задачу он выполнил старательно, честно. Но получившееся произведение не воспринимается как оригинальный законченный поэтический текст.
В этих переводах я старался во-первых: переводить стихотворение вцелом, а не по отдельным элементам. Во-вторых: главным для меня было не стремление к наибольшему соответствию, а стремление к наибольшей НЕПРОТИВОРЕЧИВОСТИ нового произведения, возникающего на основе оригинала — содержанию и пафосу оригинала. Таким образом, в арсенале выразительных средств переводчика оказываются все элементы поэтического языка, свойственные его культуре, опираясь на которые он переводит произведение не с языка на язык, а из культуры в культуру. То есть делает его таким же феноменом родной культуры, как и любое написанное на родном языке произведение. Никакого открытия здесь, конечно, нет. Вспомним, хотя бы, «Пир во время чумы»… М.П.
—————————
Постоянный адрес этого материала:
www.jerusalem-korczak-home.com/bib/kamenev/polsky.uzg.html
www.stihophone.ru/users.php?user=zeev
Здесь можно послушать звучание на иврите стихотворений величайшего израильского поэта Ури-Цви Гринберга в исполнении рава Зеэва Султановича, а также его подстрочные комментарии к ним на русском языке. Таким образом, если вы не проживаете в Израиле, вы можете присоединиться заочно к работе семинара переводчиков при Доме Ури-Цви Гринберга в Иерусалиме (руководители: Игорь Бяльский, Инна Винярская, рав Зеэв Султанович) и принять участие в конкурсе переводов.
Подробности на сайте Дома Ури Цви Гринберга:
www.antho.net/uri-zvi-greenberg/
www.stihophone.ru/users.php?user=perev
Здесь можно послушать переводы в исполнении автора.
—————————
«Плачем этим живи, переплавь его в песнь…»
биографический очерк (в сокращении)
Великий еврейский поэт 20 века Ури-Цви Гринберг родился в 1896 году в местечке Белый Камень неподалеку от Львова. Его детство и юность прошли во Львове, куда родители привезли его полуторагодовалым ребенком. Происходя из семьи галицийских хасидов, Гринберг с детства знал идиш и иврит. На этих языках в 1912 г. он опубликовал свои первые стихи. В дальнейшем все его творчество связано с ивритом и идишем почти в равной степени, и лишь к концу жизни он полностью перешёл на иврит.
Во время Первой мировой Гринберга мобилизуют австрийцы, и он участвует в тяжелейших боях на сербском фронте. В ноябре 1918 г. он становится свидетелем жестокого еврейского погрома, учиненного во Львове поляками. Именно тогда он начинает понимать, что несет евреям грядущий век и сколько еврейской крови в нём будет пролито. До 1923 г. Гринберг живет в Польше и Германии, увлекается экспрессионизмом, работает в еврейских журналах, пишет стихи, широко используя классический литературный иврит…
У.-Ц.Гринберг переселился в Землю Израиля в 1923 г. Приехав в Палестину, он активно выступал против тех, кто ведет политику примирения с арабами и компромисса с англичанами. Гринберг – противник компромиссов. Его идеал — великое еврейское государство, простирающееся до Евфрата, завещанное праотцами, способное стать домом для евреев и убежищем для гонимых в условиях поднимающего голову нацизма. Из-за своих убеждений он был вынужден временно покинуть Эрец-Исраэль и провести 1932-39 годы в Польше, где он познакомился со страшной европейской реальностью тех лет. Анализируя ситуацию, Гринберг предвидел и раздел Польши между Германией и СССР, и массовую гибель евреев в годы второй мировой войны. Вся семья поэта погибла в Катастрофе, и эта страшная боль не покидала его ни на миг до конца жизни.
Важнейшие поэтические произведения У.-Ц. Гринберга собраны в книгах «Дворовая собака» («Келев баит»), «Книга укора и веры» («Сефер а-китруг вэ-а-эмуна»), «Улицы реки» («Реховот а-наар»).
Говорят, что однажды израильский поэт Йегуда Амихай сказал: «Я – пророк прошлого, Гринберг же – пророк настоящего и будущего»…
Пророк Ури-Цви Гринберг умер в 1981 году, признанный как великий поэт Израиля, но так и не понятый большинством современников.
Я. Либерман.
Коротко об авторе переводов.
Родился в Украине в 1952 году.
Жил в Москве, где закончил институт культуры, работал в московских учреждениях культуры и печатал статьи в основном в специальной периодике по вопросам культурно-просветительной работы. Был основателем нескольких студий театрально-эстетического развития, декларировавших педагогику Януша Корчака.
Являлся членом правления и ответственным секретарём Советского (в последствии Российского) общества Януша Корчака.
Во время Перестройки был известен на Арбате как поэт Зиновий Каменев.
С 2000 года — в Иерусалиме, где организовал Студию наивного творчества «Корчак», основал общество «Дом Януша Корчака в Иерусалиме», сайт www.jerusalem-korczak-home.com/ и издал сборник стихов «ЖИЗНЬ ОДНА» (издательство»Э.РА»). Стихи опубликованы также в израильских и американских газетах и журналах, неоднократно звучали по радио.
Участник антологии «120 поэтов русскоязычного Израиля» (издательство «Э.РА»).
Лауреат Третьего поэтического фестиваля имени Ури-Цви Гриберга (январь 2006) (http://www.jerusalem-korczak-home.com/jek/te/fes.html),
первое место на литературном конкурсе о музыке и музыкантах «Бекар» (http://konkurs.lito.ru/bekar/2005_results.php),
первое место на конкурсе авторов-исполнителей стихов о любви на сайте Стихофон.ру. (http://www.stihophone.ru/competitions.php?ID=21) и др.