Письма к Олесе

После того как я выложил фрагменты романа «Пол Пот» в сеть, с ними ознакомились сотни читателей. Но своего мнения почти никто не высказал. Выходит, как нынче выражаются, «не зацепило». Но это так, к слову. «Цеплять» я никого не собирался, просто хотелось рассказать историю о превратностях выживания в эпоху крушения отдельных судеб и «несокрушимой империи». Что из этого получится, и сам ещё не знаю. Роман (пишется) выстраивается на ваших глазах.
Пишется трудно, потому что я слишком много изваял в своей жизни заметок в газеты. И это занятие порядком утомило и надоело. В отличие от Татьяны Устиновой, которая заявляет, что не может и дня без строчки, я не могу себя заставить выполнить норму папы Хэма. Видно, не хватает самодисциплины.
Другое дело, выпить в хорошей компании. И тогда рассказы льются как река Волга.

Но вот неожиданно я получил электронное письмецо.

«Здравствуйте, Виктор!
Меня зовут Олеся. Я студентка журфака МГУ.
В Интернете я случайно нашла ваши мемуары «Пол Пот. Роман с судьбой». И меня очень заинтересовали ваши воспоминания о том времени, когда вы работали на корпункте в Камбодже, т.к. сейчас я пишу диплом о работе корпунктов за рубежом.
К сожалению, практически нет никаких книг или учебной литературы на эту тему. А меня, помимо современности, интересует еще работа собкоров в советское время. Поэтому у меня к вам большая просьба. Если вас не затруднит и, естественно, если у вас будет время, не могли бы вы ответить на некоторые вопросы?

1.Когда и где появились первые корпункты Гостелерадио? В чем была их особенность?
2. В каких условиях работали собственные корреспонденты? (материальная, бытовая сторона, технические возможности)
3. Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?
4. Как я поняла из ваших слов, собкоры в советское время работали и на спецслужбы (КГБ, ГРУ)? Не могли бы вы прояснить этот момент?
5. Тематика сюжетов. Какие темы были обязательными? В каком ключе преподносились?
6. Как складывались взаимоотношения на самом корпункте?
7. Я знаю, что вы были собкором в Азии, но, может быть, вы знаете, как обстояли дела у ваших коллег в европейских странах?

Поскольку писать, как уже говорил, я люблю не очень, то первым делом предложил Олесе встретиться и наговорить на диктофон, то, о чём мне доподлинно известно. Прочее комментировать не стану. Но Олеся, как, оказалось, живёт не в Москве.
Тогда я предложил ей следить за романом.
Но пишется он трудно. И далёк от хронологии. А человеку диплом гнать надо. И тогда я решил: а почему бы не сделать главку в романе и назвать её «Письма к Олесе». У нас сейчас модно делать всё «на живую нитку». Есть «живой звук», пусть будет и «живой слог». Кроме всего прочего эпистолярный жанр – уходящая натура. А здесь есть возможность поделиться знаниями с человеком нового поколения. И пусть это не совсем эпистолярный жанр, однако же, это будут «Письма к Олесе».
Ответы на некоторые вопросы будут минимально короткими, на другие – потянут на целую историю. Так что писем будет несколько. Если кто-то захочет присоединиться к этой переписке, милости прошу!

Письмо первое

Олеся! Добрый день! Я не могу сказать точно, когда, где и как появились первые зарубежные корпункты Гостелерадио.
Дело в том, что в международную журналистику я попал случайно. Читатели романа знают о моём странном появлении на ЦТ. Так получилось, что из двух предложений работать в системе телеинформации АПН или в Гостерадио, я, не задумываясь, выбрал ЦТ.
Ведь на журфаке МГУ я учился в телегруппе. Меня тогда занимала документалистика, телепублицистика. В то время (середина семидесятых) был бум документального кино. Человек крупным планом. Герой. Я не знал, как к этому приду, но желание было огромное. Правда, Юрий Петрович Буданцев, который вёл у нас курс тележурналистики, очень увлекался в то время системным подходом, семиотикой, тартускими опытами, школой Лотмана и прочими умными теориями. А я всегда был больше практик. Как мой первый мастер Леонид Золотаревский. Но он недолго был на кафедре телерадио. Между тем пришла пора определяться с дипломом. Сначала я думал сделать документальный фильм об испанцах в России. Детях гражданской войны в Испании, которые выросли и постарели.
Некоторые позже стали возвращаться на родину. Война там давно закончилась. Хотя память о ней до сих пор как рана.
Курсовую работу – черновой вариант сценария этого фильма — я писал у Александра Юровского, но как-то у меня с мэтром тогда отношения не заладились, не помню почему. Может виной тому мои амбиции.
Как блудный сын я вернулся к Буданцеву, который быстренько определил тему моей дипломной работы — «Смеховые элементы в телевизионной публицистике».
Это было очень смешно, писать о смехе на ТВ. Писать о том, чего не было в природе. Это сегодня у нас сплошной «аншлаг» с «петросянами» и комеди-клабом». А тогда суровый Лапин разогнал КВН, заявив, что «фронды на ЦТ не потерпит! Хотят эти эзопы чего-то там предъявить власти, пусть напрямую к Кремлю апеллируют». Сергей Георгиевич сказал об этом, выступая перед нами, студентами журфака МГУ в году, кажется, 72-ом. В 1973 я приступил к сбору материалов для написания диплома. С теоретической частью проблем не было. Редкие книги Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле» и «Поэтика Достоевского», «карнавализация» и «амбивалентность»… Труднее было сыскать смех на практике. Нельзя же было строить диплом на выпусках киножурналов «Фитиль». Короче ни юмора, ни сатиры… Об этом я и написал честно. Что смеха на советском телевидении нет. Может быть, потом… Накаркал, однако!
Поэтому, Олеся, я как-то не задавался вопросом о зарубежных собкорах.
Мне кажется, что корреспонденты радио находились за рубежом очень давно. Потом они стали прирастать корреспондентами ТВ. Точной даты назвать не могу, но такие монстры как Володя Дунаев, Зубков, Потапов, Сейфуль-Мулюков работали вовсю уже в шестидесятые годы за рубежами нашей славной родины.
А вот рассказ о том, как я попал в международную журналистику, может показаться забавным.
Итак, в августе 1974 года после бурно проведённых каникул в Гурзуфе, загорелый и лохматый как Мик Джаггер, он появился в отделе кадров ЦТ в Останкино. Кадровики, бывшие сотрудники спецчастей и спецотделов поглядели на него с нескрываемой тревогой в глазах. Потом старший из них, злорадно улыбнувшись, сказал одному из сидящих в комнате людей в сером: «А отведи-ка ты его, Фрол Кузьмич, к Летунову в информацию. Скажи, вот прислали по распределению!». Презрение в его голосе было столь же нескрываемым, как прежде тревога в глазах. Я не умею читать мысли, но наверняка он подумал: «Вот же пришлют таких самодовольных уродов! И как только можно до такого докатиться?»
Эх, дядя, знал бы ты, как я люблю «Роллинг стоунз»!

Письмо второе.

Вот так, Олеся, я попал на седьмой этаж здания Телецентра в Останкино, где размещалась Главная редакция информации Центрального Телевидения. Её журналисты делали легендарную программу «Время», плюс десяток новостных выпусков, плюс еженедельные программы «Содружество», «Международная панорама», «Советский Союз глазами зарубежных гостей», плюс тематические программы.
И повёл меня этот человек в сером в кабинет самого главного редактора самой главной политической редакции ЦТ Юрия Александровича Летунова, (который где-то в романе упоминается как Сандро Лютаев). Представь, что в свои 27 лет я по тем временам считался сопляком жизни не повидавшем. Армия и МГУ не в счёт. Это не жизнь, а служба и учёба. Это сегодня двадцатисемилетние молодые люди руководят газетами, журналами, телередакциями и даже компаниями с миллионными в у.е. оборотами. А тогда…
Тогда я переступил порог кабинета Юрия Летунова, который был накоротке с космонавтами и прочими знаменитыми людьми, но я, девственный невежа, о том не ведал. Пять лет учёбы на факультете журналистики МГУ как-то отвратили меня от общения с большими журналистскими начальниками. Не было у меня перед ними страха, да и пиетета я честно признаюсь не испытывал, да и сейчас ни того ни другого не испытываю перед начальниками любого уровня. Может, оттого и карьеры не сделал во все эти подлые времена. И это тоже счастье. Потому что руководить людьми было бы несчастьем для них и для меня, прежде всего.
Передо мной сидел лев. Седая грива волос, пронзительный как шило взгляд прищуренных глаз и улыбка людоеда в предвкушении лакомства. Юрий Александрович понимал, что отказать кадрам в приёме выпускника МГУ, которого они взяли по своей разнарядке, не может. Нет на то причин. Но уже через месяц он имел полное право поставить перед кадрами вопрос о моей профессиональной непригодности в ГРИ ЦТ. И пусть они подыщут мне другое место в другой редакции.
Поэтому, откровенно презирая самодовольного сопляка, он постарался приглушить львиный рык до змеиного шёпота.
— Рассказывай, что умеешь…
— Пока ничего.
— Как так?
— Снимали мы разные сюжеты на практике. Но, не для программы «Время».
— В производстве разбираешься?
— Если честно нет. Политэкономию социализма едва на тройку вытянул.
— Ну что ж, это хотя бы честно. А как с сельским хозяйством?
— Ещё хуже.
— Ты хотя бы газеты читаешь?
— Да, иногда, третью страницу.
На третьей странице тогдашних центральных газет, а читал я лишь «Комсомолку», публиковались материалы на международную тематику.
Я понимал, что Летунов наливается яростью, но отчего-то именно это обстоятельство заставило меня с трудом сдержать смех, который иногда возникал во мне без всякой на то причины.
— Ну, ты даёшь, парень, — сказал Летунов, так что в его голосе отчетливо прозвучал скрежет танковых гусениц. – Ну, ты и даёшь. Хорошо вас журналистике учат.
Наверное, именно в этот момент в нём созрело решение изгнать меня с позором из вверенной ему легендарной редакции через нелюбимый им международный отдел.
Я так и не понял до конца, почему Юрий Александрович не любил международную тематику. Скорее всего, потому, что не очень в ней разбирался, а признавать того не мог. Он очень ревностно относился ко всем, кто знал что-то лучше него.
Так или иначе, разговор был исчерпан. Мы вышли из его кабинета и он стремительно открыл дверь кабинета напротив.
— Встречайте кадра, — сказал он двум находившимся в этом кабинете респектабельным мужчинам. – Ваш новый редактор-стажёр.
И столь же стремительно вышел.
— Добрый день, — сказал я старшим товарищам. – Меня зовут Виктор Притула.
Моих новых начальников звали Борис Александрович Калягин и Виктор Ильич Любовцев. Они не стали спрашивать меня о производстве, сельском хозяйстве, надоях молока и прочих материях от них далёких. Виктор Любовцев, благоухая ароматами лаванды, снял очки, и, протирая стёкла, спросил какова тема моей дипломной работы?
— «Смеховые элементы в телевизионной публицистике», — отвечал я.
И на какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Может быть, в это время в этом кабинете пролетел ангел. Или, что будет точнее, родился дурак!
Позднее Любовцев сказал мне на прощальном банкете перед отъездом в Кампучию, что в тот момент он испытал состояние близкое к шоковому.
Но тогда он, водрузив очки на место, тихо произнёс: «Дурдом!». И тут же вновь распахнулась дверь, и, Ю.А. Летунов появившись на пороге, сказал: «Да, дурдом! Но он будет у вас работать!» .

Прошло шесть лет. В кабинете главного редактора ГРИ ЦТ Виктор Любовцев, стараясь не смотреть в мои не совсем трезвые очи, с ужасом думает о том, как я предстану перед «грозой ЦТ».
— Ты готов к встрече с Энвером Назимовичем? — спрашивает Любовцев, вкладывая в этот вопрос другой, немой, не названный: «Ты готов ехать в Кампучию?»
— Готов, если надо, — говорю я еле слышно из-за пересохшего горла. Единственное желание — выпить стакан воды.
— Тогда поднимайся на восьмой этаж. Знаешь, где кабинет Мамедова?
— Найду!
— Ну, с Богом, а потом сразу ко мне…

Прошло ещё полчаса. Я вхожу в кабинет главного редактора. Виктор Ильич достаёт бутылку виски. Поздравляю, Виктор! Я всё знаю. Мамедов дал команду кадровикам, чтобы начинали срочно оформлять. Через пару месяцев будешь в Пномпене.
— А меня об этом спросили?
— Зачем, я и так знал, что ты не подведёшь.
Он передает мне стакан с маленьким скотчем.
— Давай, за …смеховые элементы в телевизионной публицистике! Не слышу смеха!

Вот, Олеся, кажется, я вплотную подошёл к ответу на твой вопрос: « Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?».
В следующем письме я расскажу тебе о том, как я стал журналистом-международником самой Главной редакции информации самого главного телевидения страны.

Письма к Олесе

После того как я выложил фрагменты романа «Пол Пот» в сеть, с ними ознакомились сотни читателей. Но своего мнения почти никто не высказал. Выходит, как нынче выражаются, «не зацепило». Но это так, к слову. «Цеплять» я никого не собирался, просто хотелось рассказать историю о превратностях выживания в эпоху крушения отдельных судеб и «несокрушимой империи». Что из этого получится, и сам ещё не знаю. Роман (пишется) выстраивается на ваших глазах.
Пишется трудно, потому что я слишком много изваял в своей жизни заметок в газеты. И это занятие порядком утомило и надоело. В отличие от Татьяны Устиновой, которая заявляет, что не может и дня без строчки, я не могу себя заставить выполнить норму папы Хэма. Видно, не хватает самодисциплины.
Другое дело, выпить в хорошей компании. И тогда рассказы льются как река Волга.

Но вот неожиданно я получил электронное письмецо.

«Здравствуйте, Виктор!
Меня зовут Олеся. Я студентка журфака МГУ.
В Интернете я случайно нашла ваши мемуары «Пол Пот. Роман с судьбой». И меня очень заинтересовали ваши воспоминания о том времени, когда вы работали на корпункте в Камбодже, т.к. сейчас я пишу диплом о работе корпунктов за рубежом.
К сожалению, практически нет никаких книг или учебной литературы на эту тему. А меня, помимо современности, интересует еще работа собкоров в советское время. Поэтому у меня к вам большая просьба. Если вас не затруднит и, естественно, если у вас будет время, не могли бы вы ответить на некоторые вопросы?

1.Когда и где появились первые корпункты Гостелерадио? В чем была их особенность?
2. В каких условиях работали собственные корреспонденты? (материальная, бытовая сторона, технические возможности)
3. Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?
4. Как я поняла из ваших слов, собкоры в советское время работали и на спецслужбы (КГБ, ГРУ)? Не могли бы вы прояснить этот момент?
5. Тематика сюжетов. Какие темы были обязательными? В каком ключе преподносились?
6. Как складывались взаимоотношения на самом корпункте?
7. Я знаю, что вы были собкором в Азии, но, может быть, вы знаете, как обстояли дела у ваших коллег в европейских странах?

Поскольку писать, как уже говорил, я люблю не очень, то первым делом предложил Олесе встретиться и наговорить на диктофон, то, о чём мне доподлинно известно. Прочее комментировать не стану. Но Олеся, как, оказалось, живёт не в Москве.
Тогда я предложил ей следить за романом.
Но пишется он трудно. И далёк от хронологии. А человеку диплом гнать надо. И тогда я решил: а почему бы не сделать главку в романе и назвать её «Письма к Олесе». У нас сейчас модно делать всё «на живую нитку». Есть «живой звук», пусть будет и «живой слог». Кроме всего прочего эпистолярный жанр – уходящая натура. А здесь есть возможность поделиться знаниями с человеком нового поколения. И пусть это не совсем эпистолярный жанр, однако же, это будут «Письма к Олесе».
Ответы на некоторые вопросы будут минимально короткими, на другие – потянут на целую историю. Так что писем будет несколько. Если кто-то захочет присоединиться к этой переписке, милости прошу!

Письмо первое

Олеся! Добрый день! Я не могу сказать точно, когда, где и как появились первые зарубежные корпункты Гостелерадио.
Дело в том, что в международную журналистику я попал случайно. Читатели романа знают о моём странном появлении на ЦТ. Так получилось, что из двух предложений работать в системе телеинформации АПН или в Гостерадио, я, не задумываясь, выбрал ЦТ.
Ведь на журфаке МГУ я учился в телегруппе. Меня тогда занимала документалистика, телепублицистика. В то время (середина семидесятых) был бум документального кино. Человек крупным планом. Герой. Я не знал, как к этому приду, но желание было огромное. Правда, Юрий Петрович Буданцев, который вёл у нас курс тележурналистики, очень увлекался в то время системным подходом, семиотикой, тартускими опытами, школой Лотмана и прочими умными теориями. А я всегда был больше практик. Как мой первый мастер Леонид Золотаревский. Но он недолго был на кафедре телерадио. Между тем пришла пора определяться с дипломом. Сначала я думал сделать документальный фильм об испанцах в России. Детях гражданской войны в Испании, которые выросли и постарели.
Некоторые позже стали возвращаться на родину. Война там давно закончилась. Хотя память о ней до сих пор как рана.
Курсовую работу – черновой вариант сценария этого фильма — я писал у Александра Юровского, но как-то у меня с мэтром тогда отношения не заладились, не помню почему. Может виной тому мои амбиции.
Как блудный сын я вернулся к Буданцеву, который быстренько определил тему моей дипломной работы — «Смеховые элементы в телевизионной публицистике».
Это было очень смешно, писать о смехе на ТВ. Писать о том, чего не было в природе. Это сегодня у нас сплошной «аншлаг» с «петросянами» и комеди-клабом». А тогда суровый Лапин разогнал КВН, заявив, что «фронды на ЦТ не потерпит! Хотят эти эзопы чего-то там предъявить власти, пусть напрямую к Кремлю апеллируют». Сергей Георгиевич сказал об этом, выступая перед нами, студентами журфака МГУ в году, кажется, 72-ом. В 1973 я приступил к сбору материалов для написания диплома. С теоретической частью проблем не было. Редкие книги Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле» и «Поэтика Достоевского», «карнавализация» и «амбивалентность»… Труднее было сыскать смех на практике. Нельзя же было строить диплом на выпусках киножурналов «Фитиль». Короче ни юмора, ни сатиры… Об этом я и написал честно. Что смеха на советском телевидении нет. Может быть, потом… Накаркал, однако!
Поэтому, Олеся, я как-то не задавался вопросом о зарубежных собкорах.
Мне кажется, что корреспонденты радио находились за рубежом очень давно. Потом они стали прирастать корреспондентами ТВ. Точной даты назвать не могу, но такие монстры как Володя Дунаев, Зубков, Потапов, Сейфуль-Мулюков работали вовсю уже в шестидесятые годы за рубежами нашей славной родины.
А вот рассказ о том, как я попал в международную журналистику, может показаться забавным.
Итак, в августе 1974 года после бурно проведённых каникул в Гурзуфе, загорелый и лохматый как Мик Джаггер, он появился в отделе кадров ЦТ в Останкино. Кадровики, бывшие сотрудники спецчастей и спецотделов поглядели на него с нескрываемой тревогой в глазах. Потом старший из них, злорадно улыбнувшись, сказал одному из сидящих в комнате людей в сером: «А отведи-ка ты его, Фрол Кузьмич, к Летунову в информацию. Скажи, вот прислали по распределению!». Презрение в его голосе было столь же нескрываемым, как прежде тревога в глазах. Я не умею читать мысли, но наверняка он подумал: «Вот же пришлют таких самодовольных уродов! И как только можно до такого докатиться?»
Эх, дядя, знал бы ты, как я люблю «Роллинг стоунз»!

Письмо второе.

Вот так, Олеся, я попал на седьмой этаж здания Телецентра в Останкино, где размещалась Главная редакция информации Центрального Телевидения. Её журналисты делали легендарную программу «Время», плюс десяток новостных выпусков, плюс еженедельные программы «Содружество», «Международная панорама», «Советский Союз глазами зарубежных гостей», плюс тематические программы.
И повёл меня этот человек в сером в кабинет самого главного редактора самой главной политической редакции ЦТ Юрия Александровича Летунова, (который где-то в романе упоминается как Сандро Лютаев). Представь, что в свои 27 лет я по тем временам считался сопляком жизни не повидавшем. Армия и МГУ не в счёт. Это не жизнь, а служба и учёба. Это сегодня двадцатисемилетние молодые люди руководят газетами, журналами, телередакциями и даже компаниями с миллионными в у.е. оборотами. А тогда…
Тогда я переступил порог кабинета Юрия Летунова, который был накоротке с космонавтами и прочими знаменитыми людьми, но я, девственный невежа, о том не ведал. Пять лет учёбы на факультете журналистики МГУ как-то отвратили меня от общения с большими журналистскими начальниками. Не было у меня перед ними страха, да и пиетета я честно признаюсь не испытывал, да и сейчас ни того ни другого не испытываю перед начальниками любого уровня. Может, оттого и карьеры не сделал во все эти подлые времена. И это тоже счастье. Потому что руководить людьми было бы несчастьем для них и для меня, прежде всего.
Передо мной сидел лев. Седая грива волос, пронзительный как шило взгляд прищуренных глаз и улыбка людоеда в предвкушении лакомства. Юрий Александрович понимал, что отказать кадрам в приёме выпускника МГУ, которого они взяли по своей разнарядке, не может. Нет на то причин. Но уже через месяц он имел полное право поставить перед кадрами вопрос о моей профессиональной непригодности в ГРИ ЦТ. И пусть они подыщут мне другое место в другой редакции.
Поэтому, откровенно презирая самодовольного сопляка, он постарался приглушить львиный рык до змеиного шёпота.
— Рассказывай, что умеешь…
— Пока ничего.
— Как так?
— Снимали мы разные сюжеты на практике. Но, не для программы «Время».
— В производстве разбираешься?
— Если честно нет. Политэкономию социализма едва на тройку вытянул.
— Ну что ж, это хотя бы честно. А как с сельским хозяйством?
— Ещё хуже.
— Ты хотя бы газеты читаешь?
— Да, иногда, третью страницу.
На третьей странице тогдашних центральных газет, а читал я лишь «Комсомолку», публиковались материалы на международную тематику.
Я понимал, что Летунов наливается яростью, но отчего-то именно это обстоятельство заставило меня с трудом сдержать смех, который иногда возникал во мне без всякой на то причины.
— Ну, ты даёшь, парень, — сказал Летунов, так что в его голосе отчетливо прозвучал скрежет танковых гусениц. – Ну, ты и даёшь. Хорошо вас журналистике учат.
Наверное, именно в этот момент в нём созрело решение изгнать меня с позором из вверенной ему легендарной редакции через нелюбимый им международный отдел.
Я так и не понял до конца, почему Юрий Александрович не любил международную тематику. Скорее всего, потому, что не очень в ней разбирался, а признавать того не мог. Он очень ревностно относился ко всем, кто знал что-то лучше него.
Так или иначе, разговор был исчерпан. Мы вышли из его кабинета и он стремительно открыл дверь кабинета напротив.
— Встречайте кадра, — сказал он двум находившимся в этом кабинете респектабельным мужчинам. – Ваш новый редактор-стажёр.
И столь же стремительно вышел.
— Добрый день, — сказал я старшим товарищам. – Меня зовут Виктор Притула.
Моих новых начальников звали Борис Александрович Калягин и Виктор Ильич Любовцев. Они не стали спрашивать меня о производстве, сельском хозяйстве, надоях молока и прочих материях от них далёких. Виктор Любовцев, благоухая ароматами лаванды, снял очки, и, протирая стёкла, спросил какова тема моей дипломной работы?
— «Смеховые элементы в телевизионной публицистике», — отвечал я.
И на какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Может быть, в это время в этом кабинете пролетел ангел. Или, что будет точнее, родился дурак!
Позднее Любовцев сказал мне на прощальном банкете перед отъездом в Кампучию, что в тот момент он испытал состояние близкое к шоковому.
Но тогда он, водрузив очки на место, тихо произнёс: «Дурдом!». И тут же вновь распахнулась дверь, и, Ю.А. Летунов появившись на пороге, сказал: «Да, дурдом! Но он будет у вас работать!» .

Прошло шесть лет. В кабинете главного редактора ГРИ ЦТ Виктор Любовцев, стараясь не смотреть в мои не совсем трезвые очи, с ужасом думает о том, как я предстану перед «грозой ЦТ».
— Ты готов к встрече с Энвером Назимовичем? — спрашивает Любовцев, вкладывая в этот вопрос другой, немой, не названный: «Ты готов ехать в Кампучию?»
— Готов, если надо, — говорю я еле слышно из-за пересохшего горла. Единственное желание — выпить стакан воды.
— Тогда поднимайся на восьмой этаж. Знаешь, где кабинет Мамедова?
— Найду!
— Ну, с Богом, а потом сразу ко мне…

Прошло ещё полчаса. Я вхожу в кабинет главного редактора. Виктор Ильич достаёт бутылку виски. Поздравляю, Виктор! Я всё знаю. Мамедов дал команду кадровикам, чтобы начинали срочно оформлять. Через пару месяцев будешь в Пномпене.
— А меня об этом спросили?
— Зачем, я и так знал, что ты не подведёшь.
Он передает мне стакан с маленьким скотчем.
— Давай, за …смеховые элементы в телевизионной публицистике! Не слышу смеха!

Вот, Олеся, кажется, я вплотную подошёл к ответу на твой вопрос: « Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?».
В следующем письме я расскажу тебе о том, как я стал журналистом-международником самой Главной редакции информации самого главного телевидения страны.

Письма к Олесе

После того как я выложил фрагменты романа «Пол Пот» в сеть, с ними ознакомились сотни читателей. Но своего мнения почти никто не высказал. Выходит, как нынче выражаются, «не зацепило». Но это так, к слову. «Цеплять» я никого не собирался, просто хотелось рассказать историю о превратностях выживания в эпоху крушения отдельных судеб и «несокрушимой империи». Что из этого получится, и сам ещё не знаю. Роман (пишется) выстраивается на ваших глазах.
Пишется трудно, потому что я слишком много изваял в своей жизни заметок в газеты. И это занятие порядком утомило и надоело. В отличие от Татьяны Устиновой, которая заявляет, что не может и дня без строчки, я не могу себя заставить выполнить норму папы Хэма. Видно, не хватает самодисциплины.
Другое дело, выпить в хорошей компании. И тогда рассказы льются как река Волга.

Но вот неожиданно я получил электронное письмецо.

«Здравствуйте, Виктор!
Меня зовут Олеся. Я студентка журфака МГУ.
В Интернете я случайно нашла ваши мемуары «Пол Пот. Роман с судьбой». И меня очень заинтересовали ваши воспоминания о том времени, когда вы работали на корпункте в Камбодже, т.к. сейчас я пишу диплом о работе корпунктов за рубежом.
К сожалению, практически нет никаких книг или учебной литературы на эту тему. А меня, помимо современности, интересует еще работа собкоров в советское время. Поэтому у меня к вам большая просьба. Если вас не затруднит и, естественно, если у вас будет время, не могли бы вы ответить на некоторые вопросы?

1.Когда и где появились первые корпункты Гостелерадио? В чем была их особенность?
2. В каких условиях работали собственные корреспонденты? (материальная, бытовая сторона, технические возможности)
3. Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?
4. Как я поняла из ваших слов, собкоры в советское время работали и на спецслужбы (КГБ, ГРУ)? Не могли бы вы прояснить этот момент?
5. Тематика сюжетов. Какие темы были обязательными? В каком ключе преподносились?
6. Как складывались взаимоотношения на самом корпункте?
7. Я знаю, что вы были собкором в Азии, но, может быть, вы знаете, как обстояли дела у ваших коллег в европейских странах?

Поскольку писать, как уже говорил, я люблю не очень, то первым делом предложил Олесе встретиться и наговорить на диктофон, то, о чём мне доподлинно известно. Прочее комментировать не стану. Но Олеся, как, оказалось, живёт не в Москве.
Тогда я предложил ей следить за романом.
Но пишется он трудно. И далёк от хронологии. А человеку диплом гнать надо. И тогда я решил: а почему бы не сделать главку в романе и назвать её «Письма к Олесе». У нас сейчас модно делать всё «на живую нитку». Есть «живой звук», пусть будет и «живой слог». Кроме всего прочего эпистолярный жанр – уходящая натура. А здесь есть возможность поделиться знаниями с человеком нового поколения. И пусть это не совсем эпистолярный жанр, однако же, это будут «Письма к Олесе».
Ответы на некоторые вопросы будут минимально короткими, на другие – потянут на целую историю. Так что писем будет несколько. Если кто-то захочет присоединиться к этой переписке, милости прошу!

Письмо первое

Олеся! Добрый день! Я не могу сказать точно, когда, где и как появились первые зарубежные корпункты Гостелерадио.
Дело в том, что в международную журналистику я попал случайно. Читатели романа знают о моём странном появлении на ЦТ. Так получилось, что из двух предложений работать в системе телеинформации АПН или в Гостерадио, я, не задумываясь, выбрал ЦТ.
Ведь на журфаке МГУ я учился в телегруппе. Меня тогда занимала документалистика, телепублицистика. В то время (середина семидесятых) был бум документального кино. Человек крупным планом. Герой. Я не знал, как к этому приду, но желание было огромное. Правда, Юрий Петрович Буданцев, который вёл у нас курс тележурналистики, очень увлекался в то время системным подходом, семиотикой, тартускими опытами, школой Лотмана и прочими умными теориями. А я всегда был больше практик. Как мой первый мастер Леонид Золотаревский. Но он недолго был на кафедре телерадио. Между тем пришла пора определяться с дипломом. Сначала я думал сделать документальный фильм об испанцах в России. Детях гражданской войны в Испании, которые выросли и постарели.
Некоторые позже стали возвращаться на родину. Война там давно закончилась. Хотя память о ней до сих пор как рана.
Курсовую работу – черновой вариант сценария этого фильма — я писал у Александра Юровского, но как-то у меня с мэтром тогда отношения не заладились, не помню почему. Может виной тому мои амбиции.
Как блудный сын я вернулся к Буданцеву, который быстренько определил тему моей дипломной работы — «Смеховые элементы в телевизионной публицистике».
Это было очень смешно, писать о смехе на ТВ. Писать о том, чего не было в природе. Это сегодня у нас сплошной «аншлаг» с «петросянами» и комеди-клабом». А тогда суровый Лапин разогнал КВН, заявив, что «фронды на ЦТ не потерпит! Хотят эти эзопы чего-то там предъявить власти, пусть напрямую к Кремлю апеллируют». Сергей Георгиевич сказал об этом, выступая перед нами, студентами журфака МГУ в году, кажется, 72-ом. В 1973 я приступил к сбору материалов для написания диплома. С теоретической частью проблем не было. Редкие книги Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле» и «Поэтика Достоевского», «карнавализация» и «амбивалентность»… Труднее было сыскать смех на практике. Нельзя же было строить диплом на выпусках киножурналов «Фитиль». Короче ни юмора, ни сатиры… Об этом я и написал честно. Что смеха на советском телевидении нет. Может быть, потом… Накаркал, однако!
Поэтому, Олеся, я как-то не задавался вопросом о зарубежных собкорах.
Мне кажется, что корреспонденты радио находились за рубежом очень давно. Потом они стали прирастать корреспондентами ТВ. Точной даты назвать не могу, но такие монстры как Володя Дунаев, Зубков, Потапов, Сейфуль-Мулюков работали вовсю уже в шестидесятые годы за рубежами нашей славной родины.
А вот рассказ о том, как я попал в международную журналистику, может показаться забавным.
Итак, в августе 1974 года после бурно проведённых каникул в Гурзуфе, загорелый и лохматый как Мик Джаггер, он появился в отделе кадров ЦТ в Останкино. Кадровики, бывшие сотрудники спецчастей и спецотделов поглядели на него с нескрываемой тревогой в глазах. Потом старший из них, злорадно улыбнувшись, сказал одному из сидящих в комнате людей в сером: «А отведи-ка ты его, Фрол Кузьмич, к Летунову в информацию. Скажи, вот прислали по распределению!». Презрение в его голосе было столь же нескрываемым, как прежде тревога в глазах. Я не умею читать мысли, но наверняка он подумал: «Вот же пришлют таких самодовольных уродов! И как только можно до такого докатиться?»
Эх, дядя, знал бы ты, как я люблю «Роллинг стоунз»!

Письмо второе.

Вот так, Олеся, я попал на седьмой этаж здания Телецентра в Останкино, где размещалась Главная редакция информации Центрального Телевидения. Её журналисты делали легендарную программу «Время», плюс десяток новостных выпусков, плюс еженедельные программы «Содружество», «Международная панорама», «Советский Союз глазами зарубежных гостей», плюс тематические программы.
И повёл меня этот человек в сером в кабинет самого главного редактора самой главной политической редакции ЦТ Юрия Александровича Летунова, (который где-то в романе упоминается как Сандро Лютаев). Представь, что в свои 27 лет я по тем временам считался сопляком жизни не повидавшем. Армия и МГУ не в счёт. Это не жизнь, а служба и учёба. Это сегодня двадцатисемилетние молодые люди руководят газетами, журналами, телередакциями и даже компаниями с миллионными в у.е. оборотами. А тогда…
Тогда я переступил порог кабинета Юрия Летунова, который был накоротке с космонавтами и прочими знаменитыми людьми, но я, девственный невежа, о том не ведал. Пять лет учёбы на факультете журналистики МГУ как-то отвратили меня от общения с большими журналистскими начальниками. Не было у меня перед ними страха, да и пиетета я честно признаюсь не испытывал, да и сейчас ни того ни другого не испытываю перед начальниками любого уровня. Может, оттого и карьеры не сделал во все эти подлые времена. И это тоже счастье. Потому что руководить людьми было бы несчастьем для них и для меня, прежде всего.
Передо мной сидел лев. Седая грива волос, пронзительный как шило взгляд прищуренных глаз и улыбка людоеда в предвкушении лакомства. Юрий Александрович понимал, что отказать кадрам в приёме выпускника МГУ, которого они взяли по своей разнарядке, не может. Нет на то причин. Но уже через месяц он имел полное право поставить перед кадрами вопрос о моей профессиональной непригодности в ГРИ ЦТ. И пусть они подыщут мне другое место в другой редакции.
Поэтому, откровенно презирая самодовольного сопляка, он постарался приглушить львиный рык до змеиного шёпота.
— Рассказывай, что умеешь…
— Пока ничего.
— Как так?
— Снимали мы разные сюжеты на практике. Но, не для программы «Время».
— В производстве разбираешься?
— Если честно нет. Политэкономию социализма едва на тройку вытянул.
— Ну что ж, это хотя бы честно. А как с сельским хозяйством?
— Ещё хуже.
— Ты хотя бы газеты читаешь?
— Да, иногда, третью страницу.
На третьей странице тогдашних центральных газет, а читал я лишь «Комсомолку», публиковались материалы на международную тематику.
Я понимал, что Летунов наливается яростью, но отчего-то именно это обстоятельство заставило меня с трудом сдержать смех, который иногда возникал во мне без всякой на то причины.
— Ну, ты даёшь, парень, — сказал Летунов, так что в его голосе отчетливо прозвучал скрежет танковых гусениц. – Ну, ты и даёшь. Хорошо вас журналистике учат.
Наверное, именно в этот момент в нём созрело решение изгнать меня с позором из вверенной ему легендарной редакции через нелюбимый им международный отдел.
Я так и не понял до конца, почему Юрий Александрович не любил международную тематику. Скорее всего, потому, что не очень в ней разбирался, а признавать того не мог. Он очень ревностно относился ко всем, кто знал что-то лучше него.
Так или иначе, разговор был исчерпан. Мы вышли из его кабинета и он стремительно открыл дверь кабинета напротив.
— Встречайте кадра, — сказал он двум находившимся в этом кабинете респектабельным мужчинам. – Ваш новый редактор-стажёр.
И столь же стремительно вышел.
— Добрый день, — сказал я старшим товарищам. – Меня зовут Виктор Притула.
Моих новых начальников звали Борис Александрович Калягин и Виктор Ильич Любовцев. Они не стали спрашивать меня о производстве, сельском хозяйстве, надоях молока и прочих материях от них далёких. Виктор Любовцев, благоухая ароматами лаванды, снял очки, и, протирая стёкла, спросил какова тема моей дипломной работы?
— «Смеховые элементы в телевизионной публицистике», — отвечал я.
И на какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Может быть, в это время в этом кабинете пролетел ангел. Или, что будет точнее, родился дурак!
Позднее Любовцев сказал мне на прощальном банкете перед отъездом в Кампучию, что в тот момент он испытал состояние близкое к шоковому.
Но тогда он, водрузив очки на место, тихо произнёс: «Дурдом!». И тут же вновь распахнулась дверь, и, Ю.А. Летунов появившись на пороге, сказал: «Да, дурдом! Но он будет у вас работать!» .

Прошло шесть лет. В кабинете главного редактора ГРИ ЦТ Виктор Любовцев, стараясь не смотреть в мои не совсем трезвые очи, с ужасом думает о том, как я предстану перед «грозой ЦТ».
— Ты готов к встрече с Энвером Назимовичем? — спрашивает Любовцев, вкладывая в этот вопрос другой, немой, не названный: «Ты готов ехать в Кампучию?»
— Готов, если надо, — говорю я еле слышно из-за пересохшего горла. Единственное желание — выпить стакан воды.
— Тогда поднимайся на восьмой этаж. Знаешь, где кабинет Мамедова?
— Найду!
— Ну, с Богом, а потом сразу ко мне…

Прошло ещё полчаса. Я вхожу в кабинет главного редактора. Виктор Ильич достаёт бутылку виски. Поздравляю, Виктор! Я всё знаю. Мамедов дал команду кадровикам, чтобы начинали срочно оформлять. Через пару месяцев будешь в Пномпене.
— А меня об этом спросили?
— Зачем, я и так знал, что ты не подведёшь.
Он передает мне стакан с маленьким скотчем.
— Давай, за …смеховые элементы в телевизионной публицистике! Не слышу смеха!

Вот, Олеся, кажется, я вплотную подошёл к ответу на твой вопрос: « Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?».
В следующем письме я расскажу тебе о том, как я стал журналистом-международником самой Главной редакции информации самого главного телевидения страны.

Письма к Олесе

После того как я выложил фрагменты романа «Пол Пот» в сеть, с ними ознакомились сотни читателей. Но своего мнения почти никто не высказал. Выходит, как нынче выражаются, «не зацепило». Но это так, к слову. «Цеплять» я никого не собирался, просто хотелось рассказать историю о превратностях выживания в эпоху крушения отдельных судеб и «несокрушимой империи». Что из этого получится, и сам ещё не знаю. Роман (пишется) выстраивается на ваших глазах.
Пишется трудно, потому что я слишком много изваял в своей жизни заметок в газеты. И это занятие порядком утомило и надоело. В отличие от Татьяны Устиновой, которая заявляет, что не может и дня без строчки, я не могу себя заставить выполнить норму папы Хэма. Видно, не хватает самодисциплины.
Другое дело, выпить в хорошей компании. И тогда рассказы льются как река Волга.

Но вот неожиданно я получил электронное письмецо.

«Здравствуйте, Виктор!
Меня зовут Олеся. Я студентка журфака МГУ.
В Интернете я случайно нашла ваши мемуары «Пол Пот. Роман с судьбой». И меня очень заинтересовали ваши воспоминания о том времени, когда вы работали на корпункте в Камбодже, т.к. сейчас я пишу диплом о работе корпунктов за рубежом.
К сожалению, практически нет никаких книг или учебной литературы на эту тему. А меня, помимо современности, интересует еще работа собкоров в советское время. Поэтому у меня к вам большая просьба. Если вас не затруднит и, естественно, если у вас будет время, не могли бы вы ответить на некоторые вопросы?

1.Когда и где появились первые корпункты Гостелерадио? В чем была их особенность?
2. В каких условиях работали собственные корреспонденты? (материальная, бытовая сторона, технические возможности)
3. Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?
4. Как я поняла из ваших слов, собкоры в советское время работали и на спецслужбы (КГБ, ГРУ)? Не могли бы вы прояснить этот момент?
5. Тематика сюжетов. Какие темы были обязательными? В каком ключе преподносились?
6. Как складывались взаимоотношения на самом корпункте?
7. Я знаю, что вы были собкором в Азии, но, может быть, вы знаете, как обстояли дела у ваших коллег в европейских странах?

Поскольку писать, как уже говорил, я люблю не очень, то первым делом предложил Олесе встретиться и наговорить на диктофон, то, о чём мне доподлинно известно. Прочее комментировать не стану. Но Олеся, как, оказалось, живёт не в Москве.
Тогда я предложил ей следить за романом.
Но пишется он трудно. И далёк от хронологии. А человеку диплом гнать надо. И тогда я решил: а почему бы не сделать главку в романе и назвать её «Письма к Олесе». У нас сейчас модно делать всё «на живую нитку». Есть «живой звук», пусть будет и «живой слог». Кроме всего прочего эпистолярный жанр – уходящая натура. А здесь есть возможность поделиться знаниями с человеком нового поколения. И пусть это не совсем эпистолярный жанр, однако же, это будут «Письма к Олесе».
Ответы на некоторые вопросы будут минимально короткими, на другие – потянут на целую историю. Так что писем будет несколько. Если кто-то захочет присоединиться к этой переписке, милости прошу!

Письмо первое

Олеся! Добрый день! Я не могу сказать точно, когда, где и как появились первые зарубежные корпункты Гостелерадио.
Дело в том, что в международную журналистику я попал случайно. Читатели романа знают о моём странном появлении на ЦТ. Так получилось, что из двух предложений работать в системе телеинформации АПН или в Гостерадио, я, не задумываясь, выбрал ЦТ.
Ведь на журфаке МГУ я учился в телегруппе. Меня тогда занимала документалистика, телепублицистика. В то время (середина семидесятых) был бум документального кино. Человек крупным планом. Герой. Я не знал, как к этому приду, но желание было огромное. Правда, Юрий Петрович Буданцев, который вёл у нас курс тележурналистики, очень увлекался в то время системным подходом, семиотикой, тартускими опытами, школой Лотмана и прочими умными теориями. А я всегда был больше практик. Как мой первый мастер Леонид Золотаревский. Но он недолго был на кафедре телерадио. Между тем пришла пора определяться с дипломом. Сначала я думал сделать документальный фильм об испанцах в России. Детях гражданской войны в Испании, которые выросли и постарели.
Некоторые позже стали возвращаться на родину. Война там давно закончилась. Хотя память о ней до сих пор как рана.
Курсовую работу – черновой вариант сценария этого фильма — я писал у Александра Юровского, но как-то у меня с мэтром тогда отношения не заладились, не помню почему. Может виной тому мои амбиции.
Как блудный сын я вернулся к Буданцеву, который быстренько определил тему моей дипломной работы — «Смеховые элементы в телевизионной публицистике».
Это было очень смешно, писать о смехе на ТВ. Писать о том, чего не было в природе. Это сегодня у нас сплошной «аншлаг» с «петросянами» и комеди-клабом». А тогда суровый Лапин разогнал КВН, заявив, что «фронды на ЦТ не потерпит! Хотят эти эзопы чего-то там предъявить власти, пусть напрямую к Кремлю апеллируют». Сергей Георгиевич сказал об этом, выступая перед нами, студентами журфака МГУ в году, кажется, 72-ом. В 1973 я приступил к сбору материалов для написания диплома. С теоретической частью проблем не было. Редкие книги Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле» и «Поэтика Достоевского», «карнавализация» и «амбивалентность»… Труднее было сыскать смех на практике. Нельзя же было строить диплом на выпусках киножурналов «Фитиль». Короче ни юмора, ни сатиры… Об этом я и написал честно. Что смеха на советском телевидении нет. Может быть, потом… Накаркал, однако!
Поэтому, Олеся, я как-то не задавался вопросом о зарубежных собкорах.
Мне кажется, что корреспонденты радио находились за рубежом очень давно. Потом они стали прирастать корреспондентами ТВ. Точной даты назвать не могу, но такие монстры как Володя Дунаев, Зубков, Потапов, Сейфуль-Мулюков работали вовсю уже в шестидесятые годы за рубежами нашей славной родины.
А вот рассказ о том, как я попал в международную журналистику, может показаться забавным.
Итак, в августе 1974 года после бурно проведённых каникул в Гурзуфе, загорелый и лохматый как Мик Джаггер, он появился в отделе кадров ЦТ в Останкино. Кадровики, бывшие сотрудники спецчастей и спецотделов поглядели на него с нескрываемой тревогой в глазах. Потом старший из них, злорадно улыбнувшись, сказал одному из сидящих в комнате людей в сером: «А отведи-ка ты его, Фрол Кузьмич, к Летунову в информацию. Скажи, вот прислали по распределению!». Презрение в его голосе было столь же нескрываемым, как прежде тревога в глазах. Я не умею читать мысли, но наверняка он подумал: «Вот же пришлют таких самодовольных уродов! И как только можно до такого докатиться?»
Эх, дядя, знал бы ты, как я люблю «Роллинг стоунз»!

Письмо второе.

Вот так, Олеся, я попал на седьмой этаж здания Телецентра в Останкино, где размещалась Главная редакция информации Центрального Телевидения. Её журналисты делали легендарную программу «Время», плюс десяток новостных выпусков, плюс еженедельные программы «Содружество», «Международная панорама», «Советский Союз глазами зарубежных гостей», плюс тематические программы.
И повёл меня этот человек в сером в кабинет самого главного редактора самой главной политической редакции ЦТ Юрия Александровича Летунова, (который где-то в романе упоминается как Сандро Лютаев). Представь, что в свои 27 лет я по тем временам считался сопляком жизни не повидавшем. Армия и МГУ не в счёт. Это не жизнь, а служба и учёба. Это сегодня двадцатисемилетние молодые люди руководят газетами, журналами, телередакциями и даже компаниями с миллионными в у.е. оборотами. А тогда…
Тогда я переступил порог кабинета Юрия Летунова, который был накоротке с космонавтами и прочими знаменитыми людьми, но я, девственный невежа, о том не ведал. Пять лет учёбы на факультете журналистики МГУ как-то отвратили меня от общения с большими журналистскими начальниками. Не было у меня перед ними страха, да и пиетета я честно признаюсь не испытывал, да и сейчас ни того ни другого не испытываю перед начальниками любого уровня. Может, оттого и карьеры не сделал во все эти подлые времена. И это тоже счастье. Потому что руководить людьми было бы несчастьем для них и для меня, прежде всего.
Передо мной сидел лев. Седая грива волос, пронзительный как шило взгляд прищуренных глаз и улыбка людоеда в предвкушении лакомства. Юрий Александрович понимал, что отказать кадрам в приёме выпускника МГУ, которого они взяли по своей разнарядке, не может. Нет на то причин. Но уже через месяц он имел полное право поставить перед кадрами вопрос о моей профессиональной непригодности в ГРИ ЦТ. И пусть они подыщут мне другое место в другой редакции.
Поэтому, откровенно презирая самодовольного сопляка, он постарался приглушить львиный рык до змеиного шёпота.
— Рассказывай, что умеешь…
— Пока ничего.
— Как так?
— Снимали мы разные сюжеты на практике. Но, не для программы «Время».
— В производстве разбираешься?
— Если честно нет. Политэкономию социализма едва на тройку вытянул.
— Ну что ж, это хотя бы честно. А как с сельским хозяйством?
— Ещё хуже.
— Ты хотя бы газеты читаешь?
— Да, иногда, третью страницу.
На третьей странице тогдашних центральных газет, а читал я лишь «Комсомолку», публиковались материалы на международную тематику.
Я понимал, что Летунов наливается яростью, но отчего-то именно это обстоятельство заставило меня с трудом сдержать смех, который иногда возникал во мне без всякой на то причины.
— Ну, ты даёшь, парень, — сказал Летунов, так что в его голосе отчетливо прозвучал скрежет танковых гусениц. – Ну, ты и даёшь. Хорошо вас журналистике учат.
Наверное, именно в этот момент в нём созрело решение изгнать меня с позором из вверенной ему легендарной редакции через нелюбимый им международный отдел.
Я так и не понял до конца, почему Юрий Александрович не любил международную тематику. Скорее всего, потому, что не очень в ней разбирался, а признавать того не мог. Он очень ревностно относился ко всем, кто знал что-то лучше него.
Так или иначе, разговор был исчерпан. Мы вышли из его кабинета и он стремительно открыл дверь кабинета напротив.
— Встречайте кадра, — сказал он двум находившимся в этом кабинете респектабельным мужчинам. – Ваш новый редактор-стажёр.
И столь же стремительно вышел.
— Добрый день, — сказал я старшим товарищам. – Меня зовут Виктор Притула.
Моих новых начальников звали Борис Александрович Калягин и Виктор Ильич Любовцев. Они не стали спрашивать меня о производстве, сельском хозяйстве, надоях молока и прочих материях от них далёких. Виктор Любовцев, благоухая ароматами лаванды, снял очки, и, протирая стёкла, спросил какова тема моей дипломной работы?
— «Смеховые элементы в телевизионной публицистике», — отвечал я.
И на какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Может быть, в это время в этом кабинете пролетел ангел. Или, что будет точнее, родился дурак!
Позднее Любовцев сказал мне на прощальном банкете перед отъездом в Кампучию, что в тот момент он испытал состояние близкое к шоковому.
Но тогда он, водрузив очки на место, тихо произнёс: «Дурдом!». И тут же вновь распахнулась дверь, и, Ю.А. Летунов появившись на пороге, сказал: «Да, дурдом! Но он будет у вас работать!» .

Прошло шесть лет. В кабинете главного редактора ГРИ ЦТ Виктор Любовцев, стараясь не смотреть в мои не совсем трезвые очи, с ужасом думает о том, как я предстану перед «грозой ЦТ».
— Ты готов к встрече с Энвером Назимовичем? — спрашивает Любовцев, вкладывая в этот вопрос другой, немой, не названный: «Ты готов ехать в Кампучию?»
— Готов, если надо, — говорю я еле слышно из-за пересохшего горла. Единственное желание — выпить стакан воды.
— Тогда поднимайся на восьмой этаж. Знаешь, где кабинет Мамедова?
— Найду!
— Ну, с Богом, а потом сразу ко мне…

Прошло ещё полчаса. Я вхожу в кабинет главного редактора. Виктор Ильич достаёт бутылку виски. Поздравляю, Виктор! Я всё знаю. Мамедов дал команду кадровикам, чтобы начинали срочно оформлять. Через пару месяцев будешь в Пномпене.
— А меня об этом спросили?
— Зачем, я и так знал, что ты не подведёшь.
Он передает мне стакан с маленьким скотчем.
— Давай, за …смеховые элементы в телевизионной публицистике! Не слышу смеха!

Вот, Олеся, кажется, я вплотную подошёл к ответу на твой вопрос: « Кто принимал решение в выборе корреспондента и оператора на корпункт? Чем руководствовались?».
В следующем письме я расскажу тебе о том, как я стал журналистом-международником самой Главной редакции информации самого главного телевидения страны.