отрывок из повести 3

Нежный ветерок гладит своей невидимой ладонью верхушки ещё спящих зимних деревьев, готовых в любую секунду проснуться и петь. Странно, но в это время некоторых охватывает обеими руками призрак, давящий своими пальцами прямо под сердце. Не совсем приятно ощущать тревогу – этакий своеобразный позыв к действию (иногда вынужденный), момент выполнения которого пытаешься приблизить к той самой секунде, когда внутренний источник беспокойства накроет себя пунцовым одеялом и успокоится на некоторый срок. Тревога представляется мне своеобразным слоем, состоящим из двух прослоек – первая из них радость, а вторая – страх. То самое время, когда между радостью и страхом проскакивает искра, будет являться тревогой. У кого на час у кого навсегда. Время – врождённый ярлык, горькая таблетка, которую нечем запить, и которую нельзя проглотить, постоянное напоминание своего присутствия, безнадёжно больной – называйте, как хотите. Легко дышится, необычайно легко, как перед полётом – крылья на спине, руки по швам. Ощущаю давление воздуха, слышу скрип мельниц, чьи-то шаги. Послушайте! Вы слышите? По-моему тает лёд. Да. Как здорово и в то же время… хочется сказать ему постой! Не убегай!… Ты… ты, наверное, испугался и вероятнее всего хочешь спрятать себя, впитаться в чернозёмные массы. Думаешь, ты станешь неприметным? Возможно. Но зачем прятать себя от посторонних взглядов, ведь ты ещё так молод, свеж, ну и что, что ты слегка покрылся серым налётом, это только снаружи. Свернувшись в клубок, ты возвышаешься над самым дном, и принижаешься, глядя в глаза высоте. На самом деле ты обычный, ты земной. Тебе свойственны высокомерие, гордость, глупость. Я понял, ты боишься мрачной, ненужной, забытой временем старости, продрогшей до костей, обёрнутых в клетчатое пальто и посыпанных пенициллином? Седой или лысый –это не имеет никакого значения. Сверхнезащищённость, безнадёжность настоящего, трансформация сознания. Мышление лишённое обычной красоты на фоне безветренного дня будет отображаться то ли словами, то ли лаем пьяного торговца, призывающего купить сломанное радио, которое он выдаёт за рабочее. Никто не проходит мимо него, а наоборот, либо от жалости, либо от любопытства, затыкая уши промасленной ватой, идут к нему с чувством глубочайшего спокойствия и превосходства. Преподнося себя во весь рост они в свою очередь не имеют большого желания понять в чём суть происходящего, в этом кухонном чёрно – белом телевизоре, извергающем хриплые, кричащие звуки. Да и картинка вскоре надоест, к тому же антенну давно потеряли при переезде на новую квартиру. Ничего не остается, как погасить ламповый вихрь, созданный находящимся не глубоко, а в самой середине, мечущимся светом, заложником собственной нерасторопности и привычек.
Зубы, чтобы грызть и впиваться друг другу в глотки – их не останется, только ржавые гвозди, вбитые шляпкой вверх, будут позволять не утрачивать былой темперамент – напоминание полусвободной молодости. Морщины – извилистые дороги, приводящие к своему истоку или вводящие в тупик, с каждым годом будут всё чётче и чётче выдалбливать свой силуэт на твоём теле. Все складки станут чёткими и напомнят тебе резиновый шланг от пылесоса. Пылесос. Чем ближе ты находишься к нему, тем больше вероятность попасть внутрь и стать ничтожным организмом, разлагающимся от ненависти к тысячам другим таким же, как и ты. Но стоит ли стоят на периферии? Думай сам. Тебе лучше знать. Постой! Кто там в твоём отражении? Так это же… я.