Проходя по длинному узкому холлу к себе в кабинет, я увидел Олю в компании сразу трёх парней старшеклассников. Они стояли возле окна прямо напротив кабинета, в котором я преподаю. Плечистые спортивные ребята с короткими стрижками, с такими короткими, что виднеется перхоть на их головах, обступили Олю — ликвидировав всяческий доступ к ней — и о чём-то беседовали. Говорил с ней в основном один с более крупной перхотью, менее перхоточные раздевали её глазами, отчего на их брюках в области ширинки образовывался бугорок. Спермовидная слюна брызгала изо рта при их всеобщем хохоте и попадала на блузку и волосы Оли, а также на оконное стекло. Увидев меня, Оля улыбнулась. Эта улыбка могла означать некую ещё не сделанную подляну, либо уже сделанную, но не понятую тем, кому она адресовывалась. В ней всё кипело – щёки вечно красноватые, глаза сверкающие – словом бурлят гормоны по весне, а в другие времена года… правильно, закипают. Всё-таки уродует школьная форма наших девочек. Белый верх, чёрный низ. Так они больше похожи на Надежду Константиновну в период лечения Владимира Ильича от злокачественного образования мозговых поллюций.
Как-то после урока, когда из класса вышли, практически все, она подошла ко мне и предложила встретиться вечером. Я не мог ей отказать. Хотя, конечно, как учитель я должен был это сделать. В очередной раз я услышал: — Ай да учитель, ай да сукин сын, — пропел голос. – Не боишься?
-Я готов, я уже всё понял, я могу предсказать последствия.
Как будто это Оля меня спрашивала, хотя её по близости не было. Да нет вряд ли всё-таки я слышу отчётливо голос и на Олин он не похож. Хотя я не знал всех оттенков её голоса: от рычащего, например и до звуков сопения или стона.
В назначенное время я подошёл к месту, назначенному Олей – памятнику В. И. Ленина. Памятник – самое обычное место, где назначают свидание.
Оля стояла неподалёку от памятника, теребя ручку своей сумочки. Она пришла раньше меня. Первый раз я увидел волнение на её лице, нет, не испуг, а именно волнение. Её глаза бегали из стороны в сторону, а сама она немного покачивалась, переминалась с ноги на ногу. Из одежды я запомнил только пуховый платок, почему-то голубого цвета. А я, я пришёл, конечно, без цветов и, наверное, правильно сделал. Я не собирался идти с ней в парк, в кинотеатр, в дискотеку, в ресторан и тому подобные места. Я пригласил её к себе домой и она, представьте себе, согласилась. Всю дорогу мы шли молча. Только при выходе из автобуса, когда я подал ей руку, у нас завязался разговор. Она казалась не глупой, её речь изобиловала цитатами из литературных произведений классиков, её правильная и лаконичная речь ласкала слух, а злободневность её взглядов на мир приводила в состояние боеготовности, как команда «смирно». Всецелом девушка разбивала пластилиновый миф об особях женского пола, наделённых красотой, но обделённых мозгом. Мы протёрли пыль с Толстого, Пушкина, Чехова, «раскрыли» Бунина и «съели» его.
Ключи провалились за подкладку куртки, и я кончиками пальцев старался ухватить один из них, чтобы вытащить всю связку. Вскоре дверь была открыта. Вперёд я пропустил Олю. Закрывая дверь, я осмотрел Олю со спины и несколько секунд не мог оторвать взгляда, до того пока она не повернулась ко мне лицом.
«Несомненно, правила этикета придумали мужчины, — раздумывал я. — Мы пропускаем женщин вперёд, чтобы нагло лицезреть их прелести и недостатки. В этот момент мы оцениваем женщин сзади и без тени стеснения кривим рты или закатываем глаза. А она идёт вреди и думает, что же твориться у неё за спиной. А она идёт впереди и если хочет понравиться мужчине извивается. Её движения приобретают невидимую доселе пластику – бёдра покачиваются в такт с ходьбой, пальцы на руках перебирают невидимые фигурки, а ноги ещё сильнее наливаются кровью, отчего икры становятся чуть больше. Кто придумал этикет, тот стал его жертвой. Во всех случаях жертва, добыча – мужчина. Женщина же лихо расправляется с привязанностью: ей ничего не стоит перерезать нити отношений и смотать их в клубок. Мужчина сразу же начинает плакать, но плакать внутри себя, внешнее проявление слёз – алкоголь, знакомые подруги, доселе не привлекающие внимания, не сдержанность, не терпимость, ожидание телефонного звонка от неё, терзающие мысли о возможности продолжения встреч. Переоценка прошлого – жёсткость настоящего. Женщины отнюдь не наивны, они прокладывают себе дорожку, дорожку своего счастья методом проб и ошибок и этот путь и конечная его цель известны только ей и её вещам, с которыми она разговаривает перед сном, накрывшись одеялом. Да и миром правят они, а мы идём с закрытыми глазами, держа в руках заветную картинку».
-Не богато живёте, — произнесла Оля. В её голосе я не услышал пренебрежения к моей квартире, зато ощутил некую жалость.
-Да уж на зарплату только так, — подтвердил я. Я отнюдь не хотел жаловаться, но это вышло само собой.
-А вы не берёте? Взятки. – Настороженно спросила Оля.
-Представь себе, нет, — смело ответил я.
-Вот только врать не надо. Вы мне можете сказать. Я никому, — при этом она поднесла указательный палец к своим губам.
-Неужели ты не видишь по обстановке? – Я провёл рукой по залу, в который мы зашли.
-Значит, не берёте, — разочарованно сказала Оля, кивнув головой.
Я рассказал ей о своём детстве, хотя ничего из него не помнил. О том, как я попал в этот провинциальный город из ещё более провинциального, о том, что это квартира моей бабушки, которая завещала мне ее, и я после учёбы в школе приехал поступать в педагогический институт этого города, а заодно и поселился в квартире. В это время бабушки уже не было в живых, и я как полноправный хозяин ощутил всю ту свободу, упавшую на мою юную неокрепшую голову. О тех вечерах, которые мы проводили с однокурсниками, я старался рассказывать без особых подробностей, поверхностно. А она слушала и улыбалась, при этом возле уголков её губ проступали морщинки. Она попросила разрешения закурить, на что я сказал: «да, пожалуйста», хотя в мыслях терзал себя за это. О себе Оля ничего не рассказывала. И мы стали во второй раз причёсывать Бунина в синеве табачного дыма, выбирая пылинки с его головы. Она затушила сигарету в блюдце, принесённым мною с кухни и прикоснулась своей ладонью к моей ноге.
-Александр Семёнович, я вам напоминаю Мещерскую из «Лёгкого дыхания»?
-Ну, разве только именем.
Мы засмеялись. Я обнял её. Она впилась своими губами в мои и долго не отпускала их..
Оля лежала на диване, согнув ноги в коленях. Её левая рука несколько подпирала грудь, а правая оставалась свободной, и её функции отражались в грани стакана на столе, ждущего прикосновения. Стакан искажал, в некой степени преображал достаточно обычный хват сигареты двумя пальцами в полёт журавля, склонившего свою голову над горящим деревом. Оля пододвинулась ближе и положила свою голову мне на живот. Мышцы сократились, по телу пробежала приятная дрожь. На руке проступили пупырышки, а волосы приподнялись, благодаря Олю за проведённый вечер. На груди у меня стояло блюдце – скопище пепла. Оля прищурившись смотрела в потолок. Мы пролежали так около часа. Молчали. Слова – излишество в таких ситуациях. Прикосновения топчат слова: избивают до смерти и прячут в подвал. Она посмотрела мне в глаза и кивком головы дала понять, что продолжительная её мысль подошла к завершению и теперь переход в другой уровень просто неизбежен. Казалось, этим кивком она всё для себя решила. Но что? Это знали только она и окурки.
-Проводить? – спросил я, будто не желая этого осуществлять. Я всего лишь хотел, чтобы её пребывание в моей квартире продлилось ещё некоторое время, а она… она решила, что я хочу её выпроводить. Чёртова интонация.
-Ну, если до остановки, — проговорила она, чмокнув губами.
Странно, но когда мы одевались наши спины, непосредственно грели друг друга. Каждый смотрел в свою сторону и элемент подглядывания за одевающимся исключался.
-Застегни, пожалуйста, — попросила она. Да она могла бы это сделать и сама… чёрт.
Я застегнул её лифчик тигрового окраса, нет, Бюстгальтер, нет, не подходит, – слишком страшные слова придумало человечество для названия женского белья. Каркас для грудей – слишком мёртво, как будто мы смотрим не на груди женщины, а на груди памятника типа «Рабочий и колхозница» здесь и каркас и бюстгальтер может вместить каменную грудь в своё пространство. В этот момент я вспоминал Ерофеева. Нет не его самого, а то, как он в одном из своих произведений писал примерно так: лифчик как выражение глубочайшего стеснения подходит женщине, стыдливо прячущейся за дерево, чтобы скрыть свою маленькую грудь. Бюстгальтер же ни что иное, как вместилище стотонных сисек, которые даже трудно себе представить.
Господа или как вас там. Жадность по отношению к лифчику и великодушие, воплотившееся в бюстгальтер, поменяем на что-нибудь усреднённое!
-Пока, — сказала она, запрыгивая в автобус.
-Пока, — сказал я, выпуская её руку из своей.
Больше мы с Олей не встречались. В смысле не гуляли и не проводили вечера вдвоём. Я остался её преподавателем и на этом всё. Мы не объяснились друг другу. Слова и прикосновения заменило другое, имя которому.…Даже не могу сказать, что, словно забыл все слова. Да и на х… они теперь нужны, если их заменили.
