ОТОРВА 3. АМОК
Я мчался вперед очертя голову…
У гонимого амоком незрячие глаза,
он не видит, куда бежит…
Стефан Цвейг
Когда исчезает предмет всепоглощающей страсти, человек обречён на длительный, мучительный стресс. Чтобы не подорвать организм окончательно, мозг включает охранительную реакцию.
Может выработаться странная позиция осуждения своих прежних упоительных моментов сексуальной радости, как чего-то недостойного.
Или начнётся игра в пресыщенность любовью — всё суета сует.
Но в тайниках души, даже не признаваясь самому себе, человек всегда мечтает повторить сексуальные взлёты, которые пережил однажды.
Настоящая причина такого поведения в том, что очень сложно перестроиться на другого партнёра, когда сознаёшь, что тот не заменит предыдущего.
Где-то на третий день моего возвращения встретил я в магазине, в котором выбирал материалы для ремонта квартиры, Людмилу, учительницу биологии с университетским образованием лет тридцати, разошедшуюся с мужем года два назад.
Мы были знакомы с ней раньше, как-то танцевали в одной компании и, похоже, она давала мне авансы.
Яркая роскошная блондинка, с чёртиками в глазах, многие мужчины были не прочь добиться её, я тоже, в ту пору, но женщина мягко отклонила моё прямое предложение.
Она была рада случайной встрече, вышли из магазина вместе, Людмила что-то тараторила звонким голосом, потом, вдруг, осеклась и внимательно посмотрела на меня:
— Что с тобой?
— Что?
— Да ты стал совсем другим, сколько мы с тобой не виделись?
— Месяца два, — вспомнил я.
— Что случилось за это время? Ты был такой болтун, а сейчас молчишь. Даже не рад встрече со мной, я к этому не привыкла.
Последние слова она произнесла капризным тоном, не допускающим даже мысли, что может кому-то не нравиться.
«Ага», — взбрыкнула шальная идея в моём потухшем мозгу.
«На это и ловят красоток. Когда к вам проявляешь внимание – вы играете сразу в недоступность, когда перестаёшь – тот час же стремитесь к мужчине».
— Зайдём ко мне – расскажу.
Тут я вздохнул непритворно, она поняла это и теперь была просто обязана удовлетворить вспыхнувшее любопытство, как любая женщина.
— О, да у тебя ремонт! – остановилась она на пороге комнаты моей квартиры, в которой стены приятно пахли свежей побелкой, а мебель была сдвинута на середину.
Впрочем, пол уже был чисто вымыт, хоть и не перекрашен пока, мебель выдвинута аккуратно, так что в уменьшенном объёме комната выглядела даже уютней.
Бюракан, главное действующее лицо моей жизни, был немедленно водружён на стол, и началась беседа.
Людмила восприняла мою одиссею с захватывающим интересом.
Конечно, я не был с ней настолько откровенен, как с Фаукатом, мужчины, выговариваясь перед женщинами, никогда не забывают о собственной гордости. Но она что-то дополнила и поняла цепким интуитивным умом и впечатлилась, что перед ней несправедливо обиженный человек, беззащитный и добрый. К тому же умный и симпатичный мужчина, которого впору пожалеть не только состраданием, а утешить с применением всего арсенала имеющихся средств.
Конечно, я не отказался от ответной реакции, когда она встала на моём пути, (я зачем-то сходил на кухню), и прижала к себе с материнской нежностью, быстро перешедшей у нас в нежности сексуальные.
Но взял я её с какой-то трезвой рассудочностью, словно осуществлял процедуру заказного коитуса для медицинских целей.
Её влагалище оказалось удивительно неглубоким, так что при каждом движении в полчлена доставал я до матки и, видимо, поэтому показалось широким. Кстати, этот признак, который мог оказаться великолепным для толстого, но короткого органа, неожиданно больно опечалил меня. Размер имеет значение.
«Где теперь смогу я найти такую чудную игрушку для своего дружка, какая есть у Ларисы».
Людмила почувствовала, что не воспламенит меня затуманенной страстью, поэтому прекратила попытки довести до оргазма себя.
Однако, поскольку была умной и доброй, то не посчитала меня за сволочь, хотя подобная реакция в таких ситуациях возникает нередко у красивых женщин.
Она поднялась с тахты и тут, на тумбочке заметила фотоальбом. Среди множества фотографий она безошибочно выбрала одиночный снимок Ларисы в прелестном голубом костюмчике и, даже не спрашивая – она ли это, принялась громко восклицать, чуть ли не рыдать безутешно:
— О, тебе такую больше не найти! Это не девушка, это чудо!
Это совпадало с моим настроением, и я раздражённо прервал её:
— Прекрати! На ней свет клином не сошёлся.
— Вадик! Я девять лет работаю в школе, но таких красоток с умным взглядом не видела!
— С развратным взглядом!
— С влекущим, чудик! Ой, я бы сама расцеловала её.
— Ты что, бисексуалка?
— Да что ты! – расхохоталась она. — Нам учителям не положено, разом с работы вылетишь!
Она всмотрелась ещё раз в фотографию:
— Если честно, с этой бы согрешила.
Я выхватил фотографию из альбома:
— Порву и выброшу.
Людмила ловким кошачьим движением перехватила её назад:
— Не смей! Потом будешь жалеть. Закажи лучше с неё портрет и повесь на стенку в обновлённой квартире. Это история твоей жизни, причём самый лучший её период.
— Ладно, ладно, — прошёл мой импульсивный порыв, — ты хороший педагог, быстро просветила даже взрослого мужика.
— Ну давай по кофе, и я пошла.
Мне нравилось беседовать с этой обаятельной и продвинутой дамой, хоть и взбаламошной, как все красавицы.
— Что снова замуж не выходишь?
— Женихов нет.
— Не верю, с твоими-то данными.
— Было за два года три любовника, и ни с одним не вышло по-серьёзному.
— Сбежали?
— Что ты, все предложения делали. Сама ломалась. И что интересно, мужики-то все женились, и жёны у всех, не поверишь, лучше меня: молодые, без детей и с обеспеченными родителями.
— Все ищут лучше, чем имели.
— Мужики находят, а нам не заказано, дура я с претензиями!
— Ну ладно, ещё не вечер.
— Да ну вас! – отмахнулась Людмила, — меня недавно в институт пригласили, пока на полставки, так увлеклась новой работой!
— Расскажи.
— Ты, ведь, физик?
— Электронщик.
— Ещё лучше, ты Геру Ломакина знаешь?
— Знаю, кандидат наук, — вздохнул я. – А моложе меня лет на восемь.
— О, он как проклятый работает! Слышал о эффекте Кирлиана?
— Конечно, это суют палец в поле высокой частоты, и кругом него свечение. Говорят, по форме свечения можно определить, чем болен человек.
— Гера пошёл дальше. Он соорудил установку, в которой человека всего протаскивают сквозь поле, ну как на томографе. Картинка получается гораздо информативнее, чем с пальцем. Видно всю ауру человека, а аура – это душа.
— Так, тебя, как биолога, пригласили душу читать?
— Да. Гера сам технарь, сначала пробовал вместе с психиатром работать, их у нас в городе два всего, и оба мужики. Не вышло, зацикливаются психиатры на чём их учили, а здесь нужен новый подход.
— Да не только в этом дело, душа – дело тонкое, тут необходим интуитивный женский ум, а у мужиков тупой аналитический. У женщины больше развито правое, подсознательное полушарие, и никто ещё не доказал, что вернее: ум или интуиция, — мудро блеснул я эрудицией.
— Гера тоже мне это говорил, когда сватал на работу.
Тема, затронутая Людмилой, на стыке технических и гуманитарных наук, заинтересовала меня. Всю жизнь не мог я определить, что больше влечёт меня? В детстве я с энтузиазмом собирал схемы радиоприёмников, но не с меньшим увлечением садился писать философские стихи и рассказики, на тему смысла жизни.
— Вот чем ты занимаешься. А как-нибудь пригласишь в лабораторию, посмотреть на практике?
— Всегда пожалуйста! Я завела этот разговор для тебя, приходи, посмотришь на свою рваную ауру. А через это лезут в душу всякие гадкие виртуальные сущности, демоны.
— Да ну! Запугаешь совсем.
— А мы пробуем лечить раскрытую ауру, пытаемся превратить в замкнутый защитный кокон.
— Интересно! Обязательно приду, как с ремонтом управлюсь.
— Звони!
Я поцеловал на прощанье Людмилу с непритворной нежностью и подумал, что пообщайся мы с ней сразу так, моя душа потянулась бы к женщине, и сексуальный акт, наверняка, окрасился бы душевным порывом.
В динамиках тихо завывали чарующие звуки «Пинк Флойда».
Я только закончил покраску пола в комнате, как в дверь позвонили.
— Заходите, у меня руки в краске, — крикнул я.
Незапертая дверь открылась.
— Оторва! – выдохнул я.
В полутёмном проёме двери словно зажгли новогоднюю иллюминацию. Такую энергию излучала улыбающаяся Лариса, что, казалось, вся светится, с радужным ореолом вокруг.
Она бросила в угол коридора сумочку и сняла с моих рук замазанные краской перчатки.
— Как славно воняет у тебя мой милый маляр! – прощебетала она со свойственным ей саркастическим юмором и, я, ошарашенный, очутился в кухне, бесцеремонно затянутый туда за член, в который она вцепилась сквозь штаны.
Так же очумело не сопротивлялся я, когда она встала на колени, выпотрошила моё достоинство поверх джинсов, и всосала его в рот.
Я нимало не задумывался, что это с её стороны: беспроигрышный манёвр на сближение после всего или искреннее утоление голода по мне любимому? Я испытал великое облегчение души, как будто сбросили с меня непосильный груз, неотвратимо прижимающий к самой земле.
Всякая способность к размышлению покинула меня.
Я просто закрыл глаза и предался блаженству, разлившемуся от пальцев ног до макушки головы. И только иногда вздрагивал, опасаясь проснуться и, как в первый раз, когда Лариса отдалась мне, крутилось в голове: «Так не бывает!»
Я не стал допрашивать девушку и устраивать разборки, боялся узнать подробности, вгоняющие в стресс, и так слишком много пережил. К тому же был уверен, что рано или поздно Лариса «расколется» сама, природное стремление к откровенности часто побеждало в ней обманную хитрость, в которой она тоже достигла непревзойдённого профессионализма.
Но в первый день напомнил наше соглашение с её родителями – не пить месяц.
— Конечно, — радостно согласилась она, — мне мамА подарила книжку про лечебное голодание, — вытащила она из сумки тонкий томик, — оказывается, голодание лучше всего лечит от алкоголизма. Там пишут, что надо голодать три недели, но мы же не алкоголики, правда? Нам хватит одной.
— Знаю я про этот метод, даже сам голодал, и очень здорово посидеть недельку на одной водичке, чистится организм.
— Так, заканчиваем быстренько ремонт, что там осталось: кухня и коридор? и переселяемся голодать ко мне, тут у тебя, — вдохнула она воздух, — будешь питаться ацетоном.
В Ларисе бурлила неуёмная энергия не только к радостям жизни.
С воодушевлённым подъёмом сдирала она в коридоре и на кухне всё лишнее и покрикивала на меня:
— Шевели помидорами! — как будто, я залез на неё меж ног, но ленился выполнять мужские функции.
В результате, на окончание ремонта ушло всего пару дней.
Мы лежим голые, расслабленные после бурного акта любви. Любовь – наша единственная пища уже третий день. Я голодаю в лечебных целях не в первый раз и пришёл к чёткому выводу: голод не уменьшает, а обостряет сексуальное желание.
Чтобы найти подтверждение этому, я раздобыл роман Золя «Жерминаль», на последней странице которого влюблённые, оказавшись без пищи, заваленные в шахте, сливаются телами в страстном возбуждении.
— Я устрою тебе такое возбуждение, — с ленивым акцентом, так будоражущим меня всегда, говорит девочка, — что забудешь читать мне глупые книжки.
С этим, она достала из тумбочки медицинский термометр и … начала старательно впихивать его в щель моей головки.
— Ты что?! – возмутился я.
— Разве тебе больно?
— Да нет, но он стеклянный, может сломаться.
— Испугался! Тогда суй мне!
Она раздвинула свои широкие бёдра и засучила пальцами влагалище.
— Для тебя он маловат, — засомневался я.
— Дурак! Суй в мочеиспускательное отверстие!
И, поскольку, я раздумывал, прикрикнула:
— Да ты до сих пор не знаешь, откуда женщины писают? Бедный малыш!
— Зачем тебе это?
— Узнаешь на практике!
— Ладно, получай, — согласился я, вспомнив сцену с шампанским в груди, и, осторожно, начал вставлять градусник в узенькую дырочку на внутренней стенке влагалища под клитором.
К моему удивлению, он зашёл туда весь, и я только крепко придерживал его краешками пальцев за верхний кончик, чтобы не провалился.
Но тут Лариса отбросила мою руку и ударила градусник по шляпке. Медприбор, к моему ужасу, скрылся в отверстии весь без остатка, а Лариса завибрировала задницей и застонала. Я испугался так, что сразу бросился к телефону, звонить в скорую.
Чертовка захохотала:
— Успокойся!
Я понял, что это был обыкновенный оргазм, достигнутый необыкновенным методом.
Удовлетворившись, Лариса произвела влагалищными мышцами сокращательное движение, и градусник выскочил из отверстия.
— Вот как! – только изумился я.
— Теперь будем совать тебе.
Не было никакого желания испытывать этот эксперимент на себе, но мужское самолюбие не позволяло отступать после героического примера партнёрши.
Она не стала церемониться и запихала градусник полностью в мою щелку. После этого член непроизвольно задубенел и, не смотря на страх, чего-то захотелось.
Лариса оседлала меня сверху и принялась осторожно накачивать.
Через пару минут градусник выстрелил в её влагалище, а я ощутил болезненное и, в то же время, по необычному приятное излияние жидкости по семенному канатику, раздражённому вставленным предметом.
— Ну как? – спросила ведьмочка.
— Супер! – прохрипел я. И тут же добавил:
— Но больше этого не будет, ни в тебя, ни в меня. Ты маленькая дурочка и не задумываешься о последствиях, если он сломается.
— Не трусь, не в первый раз и ничего не случилось.
— Так это ты позволяла с другим?
— Позволяла. Знаешь, у меня был дружок-зычок. Он, вообще-то, в первый раз просто изнасиловал меня, а потом научил многим штучкам.
Я тут же вспомнил подслушанный разговор дочки с матерью, там на Дону.
— Уголовник?
— Ну да. У него под кожицей были вставлены металлические шарики, б-р-р! – встряхнулась она.
— Ну, ты точно, оторва! – смотрел я на неё, потрясённый очередной новостью.
— Только честно скажу тебе, с ним я так и не научилась кончать, хотя он очень хотел этого.
— А где он теперь?
— Ты что! Узнали мать с отцом, тут, ведь, за мной негласное наблюдение, прикатили сразу, у отца председатель Совета друг, Рустама сразу выселили за зону.
Я знал, что у местных властей есть право по закону о закрытых территориях выселять людей, чем нередко пользовались в личных целях.
— Не угодно ли, Вам мадемуазель, чтобы Ваш нынешний друг тоже загнал под кожу шарики? – с издёвкой спросил я.
— Не угодно. Мне с тобой и так хорошо, — поцеловала меня девушка с непритворной нежностью, за такой сердечный поцелуй я готов был любить её, даже если бы она сама была уголовницей и согласиться на всё.
— Тогда давай заменим градусник чем-нибудь безопасным, — предложила она.
— Чем? – испугался я.
— Сейчас! – спрыгнула голозадая нимфа с кровати и слетала в туалетную комнату. Она вернулась с длинным, сантиметров в двадцать, блестящим никелированным штырём. Я понял, что очередной экзекуции не избежать, убедительных аргументов против применения орудия у меня не было. Я только взвыл, когда она всунула его весь в то же место, где недавно провалился градусник.
Только закруглённый кончик штыря кокетливо выглядывал из щелки.
Человек привыкает к любым превратностям судьбы и может радоваться даже насилию.
Мы стали использовать этот болезненно приятный способ, доводивший нас до остервенения в половых оргиях.
На третий день безумства с применением инструментальных средств, я проснулся утром с залитым кровью пахом. Нежная промежность оторвы тоже была вся в крови.
После этого она перестала применять орудие сладостной пытки, а, я, на всякий случай, выбросил его совсем.
На четвёртый день голодовки я ушёл на пару часов в свою квартиру, переставить мебель на высохшем полу. Лариса хотела со мной.
— Это не женский труд, — возразил я, — обойдусь сам.
Вернувшись обратно, я застал незнакомую гостью. Они с Ларисой болтали за столом… и пили портвейн.
— Что такое? – возмутился я.
— Вадик, мы не виделись с подругой полгода, пришла с бутылкой, не выгонять же!
— Она не сказала Вам, что четвёртый день без пищи? – обратился я к подруге.
— Да ну? За что Вы её голодом морите?
— Извините, — еле сдержал я бешенство, поднял со стола ополовиненную бутылку и выставил за дверь на лестничную площадку.
— Она ждёт Вас! – раскланялся потом я.
Гостья хотела, наверняка, сказать ещё что-то обидное, но Лариса тихо произнесла:
— Уходи Вика.
Вика хмыкнула, но поскольку я никогда не видел, чтобы кто-то из подруг спорил с Ларисой, удалилась.
— Я уж не говорю о том, что ты нарушила слово родителям, пить после голодовки просто опасно и глупо, — сказал я в расстроенных чувствах.
— А ничего не случится! Я крепкая! – махнула девушка рукой, — давай я салатик сделаю, мы же купили овощи на восстановление.
— Делай, — согласился я покладисто, во время голодания выделяется на язык ацетон, а я ещё и надышался им в своей квартире и, возвращаясь, мечтал покушать, чего бы, конечно, не допустил, если б не этот случай. И главное, раз Лариса выпила, лучше закусить, чтобы не раздражать желудок одним вином.
А она, дорвавшись, наконец, до алкоголя, весёлая летала между комнатой и кухней и напевала, задевая меня:
— А ты такой холодный, как айсберг в океане…
Потом мы испытали с ней блаженство первого поедания пищи после голодания. Обыкновенный винегрет, чуть сдобренный растительным маслом, казался вкусным необыкновенно.
— Ешь малыми порциями, так положено, — учила Лариса, раскрыв мамину книжку.
— Понял, — согласился я и начал тщательно пережёвывать мелкую порцию пищи, не для того, чтобы легче усвоилась, а помочь своим примером преодолеть зверский аппетит нарушительнице обетов, написанный на её лице после приёма портвейна.
Весьма осчастливленные насыщением, мы плюхнулись на кровать дожимать блаженство сексуальными радостями.
— Как же со словом предкам?- спросил потом я.
— Всё, всё, сколько нам осталось? – заиграла девушка пальцами, — совсем ничего, двадцать дней. Это будет … — зажмурилась она, — 19 августа!
Она всегда разгуливала по комнате обнажённой. В первые дни любви мне нравилось это невообразимо, особенно наблюдать колыхание розовых половых губ под чёрным треугольником, потом я, как-то, спросил её:
— Ты не думаешь, что от постоянного созерцания женского тела у меня не будет стоять на тебя х.й?
— Не думаю! – отрезала Лариса.
Она подошла к зеркалу и завертелась перед ним со всех сторон:
— Какая же я, блядь, красивая, кому же я, блядь, достанусь?
Нет, на неё, положительно, нельзя было долго обижаться, и нельзя не любить!
Я вышел первый день на работу, у Ларисы каникулы были до сентября. Весь день я ждал, когда он закончится.
В первой половине дня любовь моя звонила дважды, но потом я сам не смог дозвониться до неё по обоим адресам.
Я забежал в кассу, там ожидала меня уже две недели премия, о которой узнал только на работе. Купил Ларисе на рынке огромный букет гладиолусов, коробку трюфелей и в самом приподнятом настроении явился домой, мы опять переселились ко мне.
Лариса лежала на тахте, пьяная в драбадан.
— О, какой ты галантный! – приподнялась она, увидев меня с подарками.
Подошла, шатаясь, поцеловала, обдав портвейным запахом.
Я скованно застыл на пороге комнаты.
Девушка переложила цветы в вазу и радостно захлопала в ладоши:
— А мне предки послали перевод!
— Если б знали, то послали бы плётку, чтобы наказать тебя, — мрачно заметил я.
— Ну, что ты сердишься, у нас ещё две бутылки.
Лариса открыла холодильник за углом в коридоре и достала два пузатых «бронебойных снаряда» по 0,8.
Такая явная демонстрация вывела меня из себя.
Я выхватил «снаряды» из её рук и изо всей силы грохнул их об пол. Одна бутылка попала на угол и разбилась, разлив пахучую жидкость, другая подскочила, словно футбольный мяч и встала на донышко.
— Вот видишь, приглашает! – не смутилась Лариса и подняла бутылку.
Кончилось тем, что мы опять стали пить с ней почти каждый день.
Я смирился с тем, как есть, если отбросить мозги и не думать о последствиях и приличиях, такое времяпровождение в общении с юной секс-бомбой, было ошеломительно обалденным.
Моя квартира стояла на бойком месте, угловая между двумя центральными улицами. Сами мы не часто ходили по гостям, но к нам постоянно кто-то являлся, с непременной присказкой:
«Зашёл (зашла) по дороге».
Дверь на балкон была постоянно открытой. Лариса врубала на всю мощность музыкальный центр, что тоже очень способствовало привлечению гостей.
Сегодня у нас находились Юля и Света, которым Лариса открыла дверь, не потрудившись набросить халатик на голое тело, поэтому девчонки сами тоже распоясались сразу в буквальном выражении: разделись до плавок, даже сбросили лифчики и теперь бесстыдно возлежали вместе с Ларой на балконе, потягивая мадеру, её они принесли с собой. Я как заправский официант, тоже в одних плавках, но с полотенцем на руке, подносил фужеры с вином и закуску.
Был выходной, ярко светило солнце, пинк-флойд бередил душу космо-эротическими звуками, чудная картина загорающих полуголых красоток тоже, я был в меру пьян и безмерно счастлив.
Много ли человеку надо!
Кто-то ещё постучал в дверь. На пороге стояла Анка. Анка была подругой моей уехавшей жены Татьяны и сыграла немалую роль в совращении той блядским притоном местного офицерья. Из-за этого мы с ней и разошлись.
Именно Анка поведала мне за коньяком детали Таниной измены, после чего я трахнул её дважды с злым остервенением, прямо на полу, диван был занят спящим сыном, но это подружке и понравилось.
Она, наверно, всё ждала, когда я снова явлюсь к ней, чтобы учинить очередное приятное изнасилование, но не дождалась, явилась сама.
— Проходи! – сделал я рукой широкий жест в комнату.
Анка, заметила на балконе полуголых девок и засмущалась поначалу, она явно явилась на случку со мной, судя по возбуждающему наряду: полупрозрачному короткому платью и запаху духов с феромонами.
— Иди сюда! – крикнула Лариса, махнув фужером, — только разденься!
Анка старше Ларисы в два раза, но безропотно подчинилась и скинула платье.
— Бюстгальтер тоже, — щёлкнула Лариса пальцами, — у нас цивилизованный пляж.
Новая гостья сбросила и бюстгальтер, я нацедил ей фужер, и она была, наконец, допущена в избранное общество.
Лариса тут же собрала с девушек деньги, кошельки, однако, они захватили с собой на балкон, и меня послали за бюраканом.
В магазине я встретил Игоря, тот, заглаживая свою вину передо мной и узнав, что там Юля, купил сразу две бутылки, и я вернулся с ним.
В комнате уже торчал коллега по кооперативу Сашка, с похотливой улыбкой переминавшийся с ноги на ногу перед дверью на балкон.
— Ладно, девки, на балкон все не влезем, кыш сюда! – дал я команду.
Девчонки потянулись цепочкой в комнату, прикрывая руками груди.
— Да ладно вам! – махнула рукой Лариса, плавки она, всё-таки, надела, — Вадика не стыдитесь, а тут ломаетесь.
Девки, только и ждали такой команды. Уж что, что, а если есть повод, и есть что показать, то женщины сделают это с удовольствием.
Пошла шумная пьянка, на шум прибежали из соседней квартиры Женька с Ольгой, тоже с вином, разухабисто загремел рок-н-ролл, все танцевали на чём только могли: на полу, на тахте, на стульях. Светка заскочила покрасоваться на стол, не задев, кстати, стройными ножками ни одной рюмки.
— Теперь купаться! – скомандовала Лариса, с которой пот стекал градом от быстрых танцев, подруга, не смотря на юный возраст, набрала на маминых харчах за семьдесят килограмм веса.
— Эй, чуваки! – крикнула она на кухню Игорю с Юлей, уже пристроившихся вдвоём на одну табуретку, — здесь блядство не разводить!
Компания с песнями двинулась к озеру.
Впереди, всё также в одних плавках без лифчиков, но в туфлях на высоких каблуках, шагала, шатаясь из стороны в сторону, отважная шеренга пьяных девчонок, заняв всю ширину тротуара. Ошарашенные встречные прохожие застывали, вытаращив глаза на массовую демонстрацию живой плоти и потом отпрыгивали в сторону на кусты.
Девчонки, обнявшись за плечи и обжигая друг друга весёлыми чёртиками в глазах, проникновенно пели:
— Как ты могла подруга моя?
Лучше тебя, ведь, нет у меня!
Так поступить с любовью моей
На вечеринке лучших друзей.
— Милицию надо вызвать на вас! – взвизгнула немолодая дама, заскочив от надвигающейся компании в колючий шиповник.
Её спутник, пожилой мужчина с благообразной внешностью, напротив, раскланялся глубоко, пропуская девчонок:
— Шарман, какой шарман! Слава российской демократии!
Милиция как чёрт, только её поминаешь – она тут, как тут.
В сотне метров от озера нас настиг «воронок», чуть проскочил злачную компанию и тормознул. Из него вышли три молодых мента и встали на дороге.
«Эх, жаль нет сегодня Фауката, — подумалось мне, — он умеет говорить со своими.»
Мы остановились.
— Ну вы уж совсем! – сказал старший из пикета, жадно, между тем, поглощая чудное видение обнажённых девичьих фигур.
— Да мы уже, практически, в пляжной зоне, — нашлась тут же Ольга.
— Ага, прошли сквозь город голышом! – встрял другой мент.
Лариса выдвинулась вперёд:
— Ты что голых девушек не видал? Посмотри! Между прочим, это обычная материнская грудь, которую ты сосал ребёнком.
— И её рисуют на всех картинах у мадонн, — поддержала хрупкая Юля, пышная грудь которой смотрелась умопомрачительным диссонансом.
Мент захлопал неуклюже глазами, не зная, что возразить на задорный демарш. Молодым служителям порядка вовсе не хотелось прослыть ханжами среди городской молодёжи в то время, когда страна переживала упоительное раскрепощение на пике новой демократии.
— Ну ладно Витас! – обратился Игорь к оказавшемуся знакомым менту, — всё равно все девчонки в воронок не войдут!
«Витас», наверняка, в быту Виктор, отреагировал на свойскую кликуху и совсем расслабился от служебного рвения.
— Ты, что не узнал меня, Сергей? – обратилась Света к лейтенанту, старшему патруля.
— Что ты Светочек? – расплылся в улыбке лейтенант, — а где Фаукат?
— Пошёл загружаться в магазин, — тут же наврала неотразимая блондинка.
— Привет ему! Вы только там не очень на пляже, а то с ума мужики сойдут. Классно смотритесь! – передёрнуло его от взгляда на обнажённые девичьи тела, сгрудившиеся кругом. – Поехали!
Тут присоединился, откуда ни возьмись, Ванька, мой знакомый, тоже кооператор, но по пушной части.
— Да тебя жена ждёт! – бросила ему Лариса.
— Подождёт! – нервно отреагировал Иван на ехидное замечание. Мне было неприятно его присутствие, я ещё раньше заметил, как он пытался «подбить клинья» к Ларисе, чего не допускали уважающие меня друзья.
Когда подошли к берегу, уже смеркалось.
В воде начался беспорядочный сумбур, ребята хватали девчонок, юная Света явно не возражала против Сашкиных объятий, и мой весьма симпатичный друг выскакивал с ней из воды, как молодой жеребец.
А Иван, улучив момент, когда я растирался полотенцем на берегу, прижал Ларису. Сам он был небольшого роста, но с высоты мне хорошо был заметен его огромный конский член, которым он пытался елозить по бёдрам девушки. Я только хотел спрыгнуть вниз и проучить нахала, но тут Лариса так толкнула его, что он ушёл под воду.
— Мало тебе других девок? – со злостью прошипела она, и красивым движением выскочила на берег.
Возбуждённый Ванька решил после этого прицепиться к меньше всех занятой Анке, но та тоже оттолкнула его, не желая играть роль запасной тёлки.
Отбивать Ларису от кобелей пришлось не раз. Однажды заскочил к нам, как всегда, уже пьяный Мишка, разведённый красавЕц лет тридцати пяти. Он работал в одном отделе со мной, в соседней группе. Мишка был слишком разбалован женщинами и постоянно пил за их счёт.
КрасавЕц, проглотив рюмку, пристроился подремать на диванчике, Лариса убирала со стола, я пошёл принять ванну.
Вдруг девушка вбежала ко мне, вся дрожа.
— Он, он… — не могла она найти слов.
— Что он? – выскочил я из ванны и запахнул халат.
— Он предложил мне пососать его член, — уже справилась с собой и спокойно сообщила Лариса последнюю новость дня.
Я вошёл в комнату. Мишка, безнадёжно пьяный, вытащил из штанов своё богатство и сидел, шатаясь из стороны в сторону.
Я схватил его за грудки, протащил по комнате, двум коридорам в квартире и снаружи и спустил по ступенькам не низкого крыльца.
Наверно, эта экзекуция несколько отрезвила его, так как он поднялся и, шатаясь, побрёл прочь.
Позже ребята рассказали мне, что Мишка давно полуимпотент, однако, женщины любили его, любят часто тех, на кого затрачено много сил.
К Ларисе всё время кто-то приставал.
Прихожу домой, у неё незнакомый гость, красивый молодой парень, сидят за столом, конечно, пьют вино. Слава богу, парень оказался слишком интеллигентным и романтичным.
— Извините, — сразу обратился он ко мне на Вы. – У Вас такая красивая девушка, я попросил у неё разрешения посидеть с ней. Только посидеть, только полюбоваться на её лицо.
— Я и сказала ему, пошли домой, думала, что ты тоже дома, — пояснила Лариса.
— Ты простая, как три рубля, — сказал я ей.
— Не ссорьтесь, я ухожу, ухожу, — поднялся парень.
Я не задерживал его, девушка тоже молчала. Подошла, легла, не раздеваясь, на кровать на спину и задумчиво уставилась на потолок.
— Подвинься, — попросил я её и прилёг рядом. Она молчала.
— О чём думаешь? – спросил я.
— Какие у него ноготки!
— У кого?
— У Игоря.
— У Игоря? Это который был на Дону? – догадался я.
— Да. Розовые, перламутровые.
— Ты спала с ним? – захолонуло у меня.
— Это просто романтическая любовь.
— Вот так просто? – задохнулся я. – Ты и с Сергеем спала?
— С ним нет, кстати, когда ты удрал, я сразу поднялась наверх и всю ночь проплакала! А на утро мы сразу уехали на Дон.
Так я и знал, что Лариса когда-нибудь расскажет подробности своих приключений на Дону без меня. Но лучше бы молчала, не знаешь – не было.
— Больше я слышать не хочу ничего! – отвернулся я от подруги.
Тут приноровился посещать нас Костя, маленький, щуплый лет тридцати, который жил в соседнем доме. Раньше он жутко пил, потом «зашился». Когда Лариса ещё не вернулась в город, он как-то забежал ко мне попросить автомобильный ниппель. Наши машины стояли рядом на гостевой стоянке, недалеко от дома.
Я стал рыться в ящике стола, и Костя увидел в нём аминазин. Однажды, мне стало так плохо без Ларисы, что я пошёл к психиатру, и он выписал это лекарство. Проглотив одну таблетку, я подумал, что сойду с ума. В голове закружились туманные вихри, и мой аналитик, похоже выключился.
— Вот чем они потчуют психов! – зло выругался я на другой день и больше к таблеткам не прикасался, забыл где они лежат.
Костя аж задрожал, прочитав название.
— Ты принимаешь их что ли?
— Раз попробовал, перестал.
— Так дай их мне! Меня врач знает и не выпишет, а они только по рецепту.
— Зачем они тебе?
— Надо! Очень надо,
— Да возьми!
Позже я узнал, что завязавшие варят из аминазина наркотическое зелье. Слаб человек, завязал с одним, ищет другое.
А Костя с тех пор очень даже стал меня уважать. Но не избегнул Ларисиных чар. Однажды я подслушал их волнительный разговор в моей кухне.
— Выходи за меня замуж, — приглашал неженатый Костя. – У меня квартира, сад, машина, буду любить тебя.
— А Ваня мне звероферму предлагал в качестве свадебного подарка, — язвительно подтрунила красавица.
— Так он же женат? – выпучил глаза Костя.
— Сказал разойдётся.
— У него Людка – красавица и ребёнок.
— Вот, всё нипочём.
Лариса явно издевалась над потенциальным женихом.
— Ладно, — перешла она на серьёзный лад, — будет тебе жена.
Скоро она свела его с Наташкой, худенькой, подвижной и миловидной женщиной, ну просто гармонирующей с щуплым Костей.
Жизнь текла весело, сумбурно и бесцельно.
Но кто знает, какая жизнь отвечает лучше сущности человека, такая разгульная, каждый день, как последний день Помпеи, или наполненная трудами, достижением поставленной цели, созерцанием предметов искусства?
Иногда я задумывался над этим. Вспоминал, как в бытность, в командировках – меня часто направляли в них, искал малейшую возможность посетить выставку в Сокольниках, концерт своих или зарубежных знаменитостей, балет в Большом театре, музей, картинную галерею.
Вспоминал, как оказался случайно один, на целых полчаса, в небольшой комнате Эрмитажа, в которой на панно с двух сторон были выставлены только две картины Леонардо да Винчи.
Я попал в музей с самого утра, один из первых посетителей, а потом вход на время закрыли, так как на парадную лестницу обрушилась с потолка лепнина, к счастью не придавив никого.
Я замер перед мадонной Литта, её лицо очень напоминало мне лицо любимой тогда жены Татьяны. Сознание того, что это подлинник великого мастера, который, наверняка, излучает энергию его души, вложенную в картину, привело меня в экстатическое состояние. Казалось, моё собственное биополе соприкоснулось с посланием потомкам из далёкого Средневековья. Идеал вселенского добра и счастья в лице девушки, склонившейся над младенцем, усиливался удивительным расположением помещения, в котором она находилась, вне места и вне времени, как бы парящим в небесах. «Тут схвачен момент Вечности» — стремилась моя душа к чудному видению, «живописец познал божественное откровение, что Вершиной мироздания является Любовь, любовь чистая, незамутнённая плотскими страстями, девушка невыразимо красива, но эта красота вызывает только стремление защитить её, оберечь от злостных посягательств.»
Шумной толпой заполнили тесную комнату посетители с экскурсоводом, и я отправился по другим залам бесценного хранилища Красоты.
В своей нынешней жизни, сплошь поглощённой сексуальным и алкогольным марафоном, спрашивал я себя: «Куда ушло то время высоких побуждений и Гармонии души, вызываемых созерцанием Красоты»? Теперь не замечал я ни причудливой игры красок в вечерних закатах, ни улыбок кудрявых облаков, подмигивающих из небес над безбрежной гладью озера, ни таинственного шороха листвы деревьев над головой.
Всё превратилось в стремление испытать очередное веселящее опьянение от стакана с вином и распалённую похоть обладания сладостным девичьим телом.
Порой просыпался я ночью, и откуда-то из центра мозга устремлялись в эфир чередующиеся зебровые полоски теней и света, неумолимо укорачивающиеся по мере удаления, так что казались суживающей полосатой пирамидкой. Пирамидка, однако, никогда не оканчивалась острым углом, обрывалась на подходе к нему, но только под паническим влиянием моего сознания, обрывающим дальнейшее продвижение полос и запихивающим их обратно в мозг. Мне казалось, что допусти я формирование пирамидки до конца, до самого острия, и сознание моё схлопнется в одну точку, прекратив жизнь.
Просыпался я в таких случаях тяжело и долго приходил в себя.
Мой знакомый врач, с которым я поделился описанием замысловатых видений, однозначно заключил:
— Признаки алкогольного делирия, дальше появятся черти.
Я опять заключил с оторвой соглашение, на этот раз об ограничении потребления спиртного, к выполнению которого, впрочем, стремился один я. Здоровая, цветущая девушка алкала много, и никогда поутру не страдала от перебора веселящей жидкости.
Я поделился с Фаукатом своими терзаниями.
Он был психологически и криминально образован, да и, вообще, по отношению ко мне, душевный человек, хотя со многими задирался по бывшей милицейской привычке.
Он понял всё.
— Не лишены, не лишены оснований твои гуманные порывы. Но выбирай, как жить, или принуждать, слышишь — принуждать себя стремиться к высоким материям, или жить полнокровной жизнью, удовлетворять свои естественные желания. Что тебе надо? У тебя всё есть: девчонка с роскошным телом, денег хватает на выпивку.
— Так просто? Что я животное с рефлексами?
— А сущность человека на 50% наследуется, и ещё на 30% закладывается в возрасте, когда ты ходил под стол и мечтал о сладкой конфетке.
— Так у меня отец был умный, главный бухгалтер крупного предприятия. И мама – педагог. Откуда дурная наследственность?
— Э, от родителей мало что передаётся по наследству. Главная составляющая сущности закрепляется повторением во многих поколениях, кто твои предки, знаешь?
— Прадед и дальше из яицких казаков.
— Думаешь они смотрели картины Леонардо да Винчи? Казаки – люди вольные, разгульные, так что не перечь своему наследству.
— Ладно! – как бы согласился я с Фаукатом, и мы чокнулись.
Однако, не очень-то доверял я рассуждениям бывшего капитана милиции, сам он вёл бездумно разгульный образ жизни.
Один раз спасали уже Фауката в реанимации, когда, вдрызг пьяный, задрался он с мужиками в автобусе, а те выбросили его на улицу, на холод в тридцатиградусный мороз.
Друг сбежал из больницы на второй день, как только забилось сердце, и позвонил мне.
У него были синие, отмороженные уши и щёки. Не знаю, следовало ли пить с ним в это время, с опасностью для его здоровья, но, он, всё- равно, совершил бы это с другими или один. По крайней мере после выпивки, которую я постарался ограничить, я наложил ему компресс с цинковой мазью на больные места и не ушёл, пока он умиротворённо не уснул.
Стоял жаркий душный вечер с терпким запахом скошенного сохнущего сена, проникающим через открытый балкон. Мой дом отделялся от проспекта широким газоном с зелёной травой, которую регулярно скашивали работники из службы благоустройства.
Лариса, как обычно, вежливо попросила гостей закончить вечеринку, а мне отдала обычную команду в скабрезном тоне, так не сочетающимся с её юным прекрасным лицом и потому обворожительную:
— Е..ться и спать!
Я накрутил на УКВ музыкального центра саксофонный концерт, и мы занялись любовью.
Сначала моя богиня встала на колени и уперлась руками в матрац, а я сзади, тоже на коленях, чуть не разрывая руками смачные ягодицы, проник глубоко в рубиновую щель. Породистая тёлка замычала от желания.
Манящий завиток сфинктера вызывающе торчал перед глазами, и я не мог преодолеть его притяжение, зная что это оконце в сладостную тесную пещерку.
За несанкционированное вторжение в неё Лариса наградила меня парой крепких матюков, ещё более возбудивших меня, я знал, что её возмущение лишь элемент любовной игры, наивысшее наслаждение приходит к ней через боль вторгшегося в тесную юдоль насильника.
Она рухнула на живот, увлекая меня за собой плотно сжимающей кольцевой мышцей и подставила кулак под свою промежность. Теперь её вульва оказалась плотно прижатой внутри тела к поверхности торпедируемого органа. Ей непременно хотелось, чтобы задняя стенка влагалища ощущала мой прибор через оболочку ануса. Юная нимфоманка призналась мне, что ещё в двенадцать лет нашла при мастурбации эрогенную точку на слизистой оболочке, которая успешно раздражалась давлением и с обратной стороны.
Она распласталась на тахте, задницей вверх, сомкнула ноги и расслабилась. Теперь я полностью возлежал на её теле, как на туго надутом резиновом матраце. Мой живот щекотал шёлковую кожу её спины, мой передок вжимался в сладостно мягкие подушки ягодиц, мой поршень восхищённо продирался по тугим кольцам ануса, моя мошонка купалась между прелестными половинками, мои колени тёрлись о горячую нежную кожу внутренней поверхности её бёдер.
Я испытывал невыразимое блаженство плотного соприкосновения со всей задней поверхностью тела красавицы.
Она повернула на бок зардевшееся юное лицо, необыкновенно красивое, из огромных глаз скатывались капли слёз от боли и наслаждения сразу, она искала ещё большего слияния со мной, и я впился губами в её припухший зацелованный ротик в ожидании улёта в другое измерение пространства и времени.
Но неожиданно она вздыбила задницу и сбросила меня на тахту, вскочила на неё и прижалась спиной к стене.
Я понял – хочет меня спереди, тоже вскочил и вжал её распятое тело в стену со всей силой.
Она закрыла глаза, обняла меня за плечи, оторвала ноги от тахты и повисла своей плотью на моём напряжённом мускуле, я ощущал его основанием напряжение горошинки клитора, а щёлка устья матки плотно прижалась к щёлке моей головки.
Лариса демонстрировала затяжной поцелуй слияния двух половых начал.
Тёплый липкий коктейль наших смешавшихся соков оросил мои колени.
Лариса рухнула на тахту совершенно без сил, а я, перегретый изнурительными упражнениями в душном воздухе комнаты,
включил, стоявший в ногах вентилятор и тоже свалился на постель.
«Однако, наверно, у женщины целых два половых начала, а, может быть ещё и больше, это у нас только одно», — была моя последняя мысль.
Мы заснули обнажённые и ничем не прикрытые.
Проснулся я от ощущения, что в комнате что-то происходит, и раскрыл широко глаза.
Тихо овевал место нашего отдохновения от плотских страстей вентилятор, медленно вращаясь вокруг вертикальной оси.
На тахте, перед обнажённой Ларисой, между её распахнутых во сне ног, сидел на коленях мужчина, в рубашке и джинсах.
Правой ладонью он пытался прихватить листы настенного календаря-ежемесячника, шуршавшие под дуновением вентилятора, а левой осторожно трогал налитые груди Ларисы.
Сумасшедший балдел, и, похоже, был готов спустить в штаны без сексуального контакта с обнажённой красавицей.
Но тут от прикосновения проснулась и Лариса и закричала.
Увидев, что все жители комнаты пришли в себя, мужчина молниеносно выскочил через балкон, откуда, по всей видимости, и появился.
Я выбежал вслед, непрошенный гость убегал, прихрамывая.
И тогда, наконец, я опознал этого графа Монте Кристо.
После того, как Анка раскрыла мне под пыткой сладкого изнасилования подробности измены моей жены, я, озлобленный до умопомрачения, прихватил топорик для рубки мяса и отправился к капитану, совратившему мою Татьяну.
Я хотел порушить скотину, но он чистосердечно, при своей жене, раскаялся в грехе прелюбодеяния и выглядел довольно жалко. К тому же он был некрасив, хромоног, и я отнёс падение своей жены к случайности, в результате опьянения.
Много позже Юля, подружка Ларисы, которая тоже вращалась в блядском вертепе офицерья, рассказала, что капитан обладает членом феноменальных размеров.
Этот предмет служил предметом притяжения к нему любопытных женщин, увы, моя жена оказалась в их числе!
Но самодостаточный орган не давал покоя и самому обладателю, он очутился в психологической зависимости от него и был обречён на поиск всё новых жертв требовательному сластолюбцу.
Поэтому не пошёл ему впрок мой угрожающий визит, не приближаясь близко, он следил за моей жизнью, затаившись, подсматривал в окна квартиры сцены нашей интимной жизни с Ларисой.
Наконец, улучив подходящий момент, не в силах преодолеть похоть, забрался к нам ночью через балкон.
Всё это тоже рассказала нам с Ларисой Юля, но капитан просил её передать мне, что глубоко сожалеет о своём невыдержанном поступке, он боялся моей мести.
Лариса громко хохотала по поводу истории и заявила мне:
— Видишь, как бесстрашно преследуют меня кобеля! Ты же имел право прикончить его, если бы успел.
Я промолчал, а в голове крутилась пакостная мыслишка, что, оторва, наверно, сама не прочь отведать сладостный продукт.
На работе я, славу богу, продолжал справляться с возложенными обязанностями, но начальство косилось, до него доходили слухи о моём образе жизни. Косилось не потому, что само было высоких моральных устоев или стремилось в жизни к каким-то великим целям, а от обычной зависти к тому, что я постоянно в кругу молодых девчонок, что свободно пью и весело живу, в то время, как им самим доставалось только изредка выпорхнуть из оболочки обычной скучной жизни.
Потекли слухи, что у меня на квартире развратный притон, особенно после прошумевшей на весь город демонстрации обнажённых тёлок, хотя никто не понимал, что вкладывается в этот смысл.
Ещё со дня рождения Ларисы, соседка, выше этажом, подала жалобу в милицию на громкую музыку. Меня вызвали, я объяснил, что громкая музыка звучала в разрешённое время. Участковый сказал, что с этим всё равно будет разбираться административная комиссия, но мы уезжали в отпуск, и я попросил отложить разбирательство до возвращения.
Однако, скрипучая машина «правосудия» замолола по своим привычным правилам и, т. к. я не явился на комиссию, дело передали по месту работы.
С каким сладострастием, использовав повод, обсуждали меня на собрании отдела!
Под предлогом выяснения: в какое всё-таки время гремела музыка, и мой убелённый сединами начальник, и подчинённые мне женщины в возрасте под пятьдесят лет, все допытывались, кто же тусуется на моей квартире, с кем и как?
Я ушёл в глухую оборону и ничуть не удовлетворил их нездоровое любопытство. Меня лишили премии за квартал.
«В каждом из них дремлет нерастраченная за долгую жизнь сексуальная энергия» — думал я, — и сублимирует причудливым образом за счёт хотя бы частичного удовлетворения за чужой счёт».
Потом я возмутился.
«Собственно, по какому праву предприятие выступает в роли моего душеприказчика и наказывает за бытовые случаи, не имеющие отношения к производству?»
Вопрос являлся риторическим, я хорошо сознавал, что в стране, в которую карма поместила меня, никогда не знали и не признавали законов, защищающих права человека.
Но … если ты не за себя, то кто за тебя?
Я поинтересовался в административной комиссии: какой штраф взяли бы с меня в худшем случае, явись я туда вовремя? Оказалось в двадцать раз меньше суммы лишённой премии.
Тогда я обратился в конфликтную комиссию предприятия, возглавляемую, слава богу, продвинутым в законах чиновником.
В результате пришлось моему начальнику срочно перераспределять премию – не платить же из своего кармана.
Я понимал, что этот протест обойдётся мне потом боком, но должен был самоутвердиться, чтобы не потерять уважение к самому себе и не превратиться в безвольной рыхлый комок общей серой массы, с таким восторгом обсуждавшей мою личную жизнь.
Жизнь редко идёт навстречу исполнению всех твоих желаний, особенно, если ты залез не в свои сани.
Я просил тогда у жизни одно, дай бог, чтобы моя баламутная красавица не изменила мне в том слишком вольном круговороте жизни, который мы вели.
Однажды, сидели мы в ресторане за столиком со случайной незнакомой парой.
Мужчина, как только дамы ушли вместе в туалет, откровенно заявил мне:
— Ты ещё таскаешь такую красотку по ресторанам? Да ей надо выколоть один глаз и не выпускать, всё-равно, из дома!
— Сильно сказано! – отозвался я, — но мы не в Саудовской Аравии и я не шейх.
— Ну тогда будь готов ко всему!
А Лариса, обыкновенно с Мариной, часто шастала неизвестно где, особенно с тех пор, как мы снова порешили с ней ограничить потребление алкогольных напитков.
Как-то в выходной она вышла без доклада из дома и испарилась.
В поисках подруги, я позвонил Гелию, местному фотографу, старше меня, давно разведённому. Гелий, не смотря на возраст, был штатным бой френдом Марины, у него всегда находилось для неё хорошее вино.
— Знаешь, Вадик, — отвечал мне всегда любезный Гелий, — они появлялись, но ушли. Я что-то приболел, а девчонки хотели выпить.
— Не знаешь куда пошли?
— Знаю, к горбуну!
Горбуна я немного знал по работе. Инженер, примерно, в моём возрасте, жил один недалеко в однокомнатной квартире.
Злая судьба изуродовала его с детства, маленький и горбатый он смотрелся несчастным человеком, но из контактов с ним я заключил, что у него добрый и отзывчивый характер.
Я пошёл к нему и там обнаружил Ларису и Марину, и ещё двух молодух, распивающих всё тот же модный бюракан, выставленный хозяином.
— Красиво жить не запретишь! – приветствовал я Павла.
— Проходи, проходи Вадик, — засуетился горбун, — Надя, принеси с кухни фужер, — обратился он к молодой, но уже заметно поблекшей блондинке, наверно, от порочных излишеств, он курила сигареты – одну за другой.
Надя с интересом взглянула на меня, что-то в её взгляде было таинственно притягальное, я пропел в шутку:
— Ах Надя, Наденька мне б за двугривенный – в любую сторону твоей души!
Надя улыбнулась и ушла в кухню. Лариса сразу насторожилась, что и было моей целью — задеть ревнивицу.
— А я вот один, а их много, — развёл руками Павел, — хорошо, что заскочил. Я там приготовил тебе осциллограф, но ты посиди!
Дело в том, что мне надо было дома настроить видик, у Павла был осциллограф, и как-то на работе договорились, что я зайду за ним.
Но я-то припёрся с другой целью: в поисках Ларисы.
— Посидим, раз моя подруга здесь, — согласился я.
— Да? А кто тут твоя? – простодушно спросил Павел.
Лариса проявила реакцию и пересела ко мне на колени.
— Вот оно, что! Она у меня в первый раз, и знаешь, поразила.
— Да она всех поражает, красотка! – невежливо завели мы разговор в третьем лице о присутствующей даме.
— Красотка-то точно. Но здесь другая гносеология. Не в этом дело!
— В чём же? – решил я поддержать философские изыски Павла.
Я давно заметил, что физически ущербные люди, если не спиваются совсем, много рассуждают о жизни, о её смысле и становятся от этого мудрыми.
— Она другая, чем эти! — обвёл он рукой остальных девушек, и те, наверно, бы возмутились, если бы разговор шёл не о Ларисе, удивительное дело, ни разу не видел, чтобы кто-то из её подруг пытался оспорить её превосходство.
Подруги молчали, Лариса тоже, пиар работал на неё.
Павел выпил со мой с полстакана мадеры и возбуждённо, жестикулируя руками, начал резать правду-матку:
— Кто эти? Эти блядво! Эти за стакан вина что хочешь сделают!
— Не обижай девчонок. А то не будут тебе делать, — сдержал его я.
— Эти? – опять повторил горбун, — других найду! Да они не обидятся, привыкли ко мне. А твоя, твоя … богиня! – нашёл он, наконец, слово.
— Да ты меня первый раз видишь! – открыла Лариса рот.
— Первый. Но знаю.
— Пьяное признание в любви, вот что твои слова, — сказала девушка.
— Вот, вот! – ты сразу поняла, — признание, а им я не признавался, ты спроси.
Не знаю, куда бы завёл сей диспут, но тут постучался и вошёл в дверь парень, лет тридцати, с каким-то уж слишком тоскливым лицом.
— Ты опять здесь, Надя, — обратился он к поблёкшей блондинке, — пошли домой.
— Да ты садись, — пригласил Павел.
— Не буду пить чужое вино, — ответил парень, — а на своё денег нет.
Они ушли.
— Толяй три года отсидел за воровство, — сообщил Павел, — гордый, блин!
— А там только так, — сказала Лариса, — или гордый, или Машка.
— Вот видишь, видишь! – опять начал Павел, — молодая, а всё понимает.
— Толю за зону выселяют, — сказала молчавшая до того незнакомая девушка, — Надя продаст квартиру и уедет с ним.
— Да где они жить будут?
— А там, на старой заимке за городом.
— Пусть их, — махнул рукой Павел, — Надька совсем здесь разгулялась, пока он сидел.
— Ладно, пошли тоже, — потянул я Ларису, — дети по лавкам плачут!
— Бюракан возьмёшь ради субботы?
— Возьму.
— Тоды, кей.
— Я с вами! — вскочила Марина.
— Куда мы без тебя? — ехидно поддел я её.
Я забрал осциллограф и простился с Павлом. Он остался не один.
Когда вышли из дома, Лариса с гордостью взглянула на Марину, потом на меня:
— Видишь, я богиня. Тебе повезло.
— А ещё и ведьмочка, — щёлкнул я её по носику, весьма обрадованный тем, что нашёл гулящую.
— Но божественная, — подвигала она плечами.
Что говорить, все млели от неё с первого раза, и у меня тоже не было ни сил, ни желания вырваться от её гипноза, пусть всё катится, как есть, лишь бы была рядом!
— Включи «Европу» — попросила Марина. Я включил.
— А помнишь, Вадик, как мы пришли к тебе с Ларисой в первый раз? – спросила она, — как мы танцевали с тобой? Пойдём?
Блондинка прижималась ко мне, мы болтали с ней всякую чушь, Лариса ревниво смотрела на нас. Создавалась полная иллюзия, что продолжается тот первый день, как будто никуда они и не уходили.
Я думал, что сейчас закончится музыка, я сяду за стол, рядом с Ларисой, она пододвинет мне записку и там будет написано: «Я не шутила».
— Где записка? – спросил я у неё в шутку, когда сел.
— Вот.
Она на самом деле написала что-то на клочке бумаги, когда я развернул его, там было: «Я тебя люблю. Я не шучу.»
Не сговариваясь, мы все трое устроили игру в дежавю.
С того дня прошло только два месяца, а казалось, пролетела вечность.
— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — изрёк я известную мудрость.
— Лариса, вам с Вадиком надо пожениться, — зажглась Марина.
— Но я не получила ещё такого предложения от него, — сказала девушка.
— А ты хочешь этого? – спросил я, как-то напряжённо.
— Это предложение?
— Считай, да.
— Я принимаю его.
Она протянула мне руку через стол, и я взял её в свою. Мы смотрели, не мигая, друг на друга, глаза Ларисы излучали тёплую нежность, а мне казалось, что вот оно – твоё Откровение в жизни, вот она твоя мадонна, время остановилось.
Марина радостно вскочила, сорвала со стенки копию картины Леонардо да Винчи и приказала:
— Встаньте на колени!
Мы глупо и счастливо улыбаясь, так и не выпустив рук друг друга, опустились перед ней.
— Благословляю вас, дети мои, — приложила блондинка картину к нашим лбам.
Обряд был шутовской, но я заметил слёзы в глазах Ларисы.
После того, как ушла Марина, мы легли, и наше соитие на этот раз было нежным и даже робким, мы боялись, что какое-нибудь неловкое движение или громкое слово разрушит состояние полного слияния душ.
Я проснулся посреди ночи, наверно потому, что вчера выспался днём.
Милая девушка спала рядом на спине, я долго смотрел на её красивое, спокойное лицо.
«Значит мы решили», — думал я. «Отныне мы муж и жена».
Я осторожно, чтобы не разбудить свою мадонну, обнял горячее тело и прижался к нему.
Минут пять лежал я в состоянии полной прострации и блаженства. Моя душа обнимала и любила сейчас весь мир, всю Вселенную.
Я почувствовал, что вселенский разум соединился со мной, что я растворился в мириадах частиц единого поля смысла.
Тут я судорожно вздрогнул, из этого поля, вдруг, повеяло жутким холодом, так что вмиг похолодела моя рука, обнимавшая тело девушки, а волосы встали дыбом.
А в мозгу отчётливо отпечаталась весть из будущего:
«Вы не будете с Ларисой вместе».
Приговор был ясным и окончательным, без тени всякого сомнения.
Ноосферное поле, содержащее в себе всю информацию о жизни прошлой, настоящей и будущей, довело её до меня.
Нельзя передать словами, какой ужас сковал все мои члены, я не мог пошевелиться, и так, парализованный, незаметно забылся сном.
Никогда не сообщил я Ларисе или кому-либо о роковом послании, было выше моих сил обсуждать откровение с небес.
Прибежала зарёванная Светка.
— Он, он …
— Что случилось, Света? — строго спросила Лариса.
— Фаукат… он пьяный… таскал меня за ноги, вот даже все ногти сорвала! – показала она на самом деле кровоточащие и сломанные ногти с остатками серебристого маникюра, наверно девушка цеплялась ими за пол.
— Я еле сбежала, он грубо взял меня и отлучился в ванную!
— Вот скотина! – возмутился я, зная необузданный нрав татарина, хотя у нас лично с ним никогда не было стычек, — за что он тебя?
— Я шла с Сашкой, а тут он. Схватил и повёл к себе.
— А Сашка?
— Ничего. Застыл, как вкопанный.
Я не удивился этому. Сашка имел тормозной темперамент, и никогда не привязывался к девицам, с которыми спал.
— Ты спала с Сашкой? – спросила Лариса.
— Только раз, когда купались все, — всхлипнула Света.
— И, наверно, блядь, шла к нему в другой раз!
— Не знаю!
— Связалась, дура, сразу с двумя взрослыми мужиками, вот и получила!
Светка зашлась рыданиями.
— Да жалко мне тебя, жалко маленькую дурочку, — обняла её Лариса, садись, я тебе пальцы зелёнкой смажу.
Моя подруга раскрашивала ногти девушки в зелёный цвет, а я смотрел на длинные стройные ноги блондинки с заметными синяками на щиколотках, и в голову лезли порочные, полукриминальные мысли:
«Неплохо бы потаскать её за эти ножки, а потом…»
Тут, я обругал себя в душе за извращённое воображение, которое, почему-то, всегда возникало у меня при рассказах о изнасиловании девушек.
Но вспомнил изречение Монтеня из «Опытов»: «В мыслях своих мы гораздо более развратны, чем в поступках», — и успокоился.
Позвонила Людмила:
— Куда пропал? В гости в лабораторию не приходишь, а напрашивался.
— Слушай, мы снова с Ларисой.
— Да ну! Честно поздравляю!
— Заходи сама.
— Ой, зайду! А можно не одна?
— С кем?
— С Герой.
— Стали большими друзьями?
— Замуж выхожу.
— Вот видишь, говорил: ещё не вечер.
— А если сразу сейчас? У нас с Герой сегодня удачный эксперимент, придём с коньяком, обмоем.
— Конечно, какой вопрос!
Пара прискочила радостно возбуждённой, и мы сели пить коньяк.
Гера уставился на Ларису вожделенным взглядом, хоть раньше я знал его, как чокнутого работой и не обращавшего внимания на женщин.
Я шёпотом поддразнил Людмилу:
— Ненадёжный дружок у тебя!
Она расхохоталась и сказала, чтоб слышали все:
— Гера никуда от меня не денется! Я у него первая настоящая любовь!
Герман зарделся и улыбнулся смущённо. Собственно, у Людмилы было достаточно достоинств, чтобы удержать мужчину, я даже взгрустнул малость о потерянной женщине.
— Так с чем поздравить вас на работе?
— Гера изобрёл новый преобразователь волн, пусть сам расскажет.
— Ты знаешь, Вадим, чем мы занимаемся?
— Знаю, Людмила рассказывала. Я только удивляюсь, как это с помощью кирлиана увидеть душу? Он же фиксирует излучение только первых двух полевых оболочек: физической и эмоциональной, а душа начинается с третьей ментальной оболочки и дальше.
— А я знаю, что у ауры семь слоёв, как семь цветов радуги, — вступила в разговор Лариса, — у нас в колледже учат психологию по-современному.
— Ой, какая ты умная! — откровенно восхитилась Людмила, она прямо ела девушку глазами.
— Всё верно, — продолжил Герман, я мучился целый год, пока не сделал этот фазоаурометр, и сегодня, впервые, мы увидели такое, что дух захватывает! Вот, принёс фотографию.
Все прильнули к большому цветному фото.
Там были изображены две символических фигуры: мужская и женская, вокруг которых сияла разноцветная аура. Но гораздо объёмнее, чем привык я видеть на стандартных снимках. И ауры двух тел на внешних уровнях были замкнуты в один общий эллипсоид.
— Слева я, справа Гера, — поясняла Людмила. — Вокруг каждого из тел красная аура физического поля, а вокруг обоих фигур замкнутое голубое кольцо пятой и шестой духовных оболочек. Это наша Любовь.
— Здорово! – приблизил я снимок к глазам. – А где последний, седьмой слой?
— Чего захотел! Последний слой связи с вселенским полем смысла, наверно, не увидеть никогда. И так, что здесь есть, раньше не видел никто! – Людмила бережно вынула из моих рук листок и положила на стол на всеобщее обозрение. – Насмотреться не могу!
— Никто не знает природу волн седьмого слоя, — развёл Герман руками, — они невидимы, по крайней мере на нынешнем уровне науки.
— А что это за чёртики? – спросила Лариса, вглядевшись в снимок, — вот здесь, снаружи голубого поля.
— А это и есть чёртики из виртуального мира, которых кругом пруд пруди, но они не могут пролезть сквозь замкнутую оболочку, — пояснила билогиня.
— Ой, как интересно! Я тоже хочу, чтоб нас засняли с Вадиком.
— Приходите завтра с утра. Суббота, никого не будет в институте, комната 316, я скажу вахтёрше, чтоб пропустила, — пригласил Герман.
«Как хорошо им вместе, соединённым не только постелью, но общим увлекательным делом» — крутнулось в моей голове, когда пара распрощалась с нами.
— Подумаешь, Склодовские-Кюри! – хмыкнула Лариса, как всегда прочитав мои мысли.
— Ты феномен! – с испугом глянул я на неё, — с тобой опасно подумать о чём-нибудь.
— Ты не понял ещё, что всё дело в моих проникающих хамелеонах? – ответила она и заиграла глазищами, меняя их цвет.
Честное слово, стало жутковато!
Потом я опять оказался во власти неотразимого тела.
— Вас ждут, — сказала вахтёр на проходной, позвонив по телефону.
Мы поднялись на третий этаж, Людмила стояла у своей комнаты и махнула нам рукой.
Лаборатория расположилась в небольшой комнате, в которую еле втиснулся лежак хитрого фазоаурометра, как назвал его Герман. В изголовье, обнимая лежак, возвышалась рамка с круглым отверстием, напоминая томограф, соединённая проводами с компьютером.
— Кто первый? – спросил Герман.
— Я! – ответила бесстрашная Лариса и возлегла на зыбкое закачавшееся основание.
Стройная фигура в короткой юбке и здесь, во время научного эксперимента, вызывала только одно желание: «трахнуть её немедленно!»
Лежак медленно поехал сквозь сканирующую рамку.
— Теперь ты, Вадим, — сказал Гера, взглянув на экран, на котором светилась непонятная группа символов.
«Карета» приехала назад и покатился я.
— Минут пять будет обрабатывать, — сказал Герман.
Людмила уставилась на экран, на котором последовательно проступали контуры результата съёмки.
Вдруг, экран погас, а я заметил, как побледнела Людмила.
— Что случилось? – кинулся к компьютеру Герман.
— Всё нормально с компьютером, — сказала биолог, — наверно сгорел монитор.
Кандидат наук понажимал на кнопку включения дисплея и огорчённо вздохнул:
— Визит эффект! Сейчас разберусь.
— Да ну его, в выходной возиться. Не хочу! – остановила его подруга, — давай в понедельник, и так без выходных, пошли лучше купаться, лето кончается.
— Пошли, — несколько ошарашено согласился Герман.
— А когда я получу фотографию? – спросила Лариса.
— Как только, так сразу! – обняла её за плечи Людмила.
Мы выбрались на свежий воздух и перешли дорогу, за которой солнечными бликами манило озеро. Город расположился кругом него, так что до водоёма было недалеко от любого здания.
К вечеру, через пару часов, как мы расстались с парой, Людмила позвонила мне:
— Ты можешь сейчас подъехать к институту? Один, без Ларисы.
— Могу, она ушла на свою квартиру за платьем, но в чём дело?
— Приедешь – увидишь. Только не говори ей.
— Интригуешь?
— Интригую.
Я оставил записку для подруги, что поехал в гараж, и через десять минут мы с Людмилой, встретившей меня у подъезда, вошли в лабораторию.
— А где Гера? – спросил я.
— Ему тоже не надо это знать, — упрямо сжала спутница губы.
Она подошла к компьютеру и включила его.
— Я нажала тогда незаметно кнопку сброса и отвлекла всех. Смотри!
Я вгляделся в экран.
На нём, как и на принесённой вчера фотографии, развернулись две фигуры, мужская и женская, окутанные разноцветными полями ауры.
Также тела замыкала общая полевая оболочка, но грозно фиолетового поля.
Тут я непроизвольно отпрянул от экрана.
Между тел явственно проступила фигура женщины. Её лицо, холодной, хищной красоты было непропорционально велико по сравнению с миниатюрной обнажённой фигурой, на которой сидела голова. Больше всего поражали огромные глаза, также непропорционально большие, по сравнению с лицом, которые переливались переменчивыми цветами. Становилось особенно страшно, когда они зажигались тёмным, рубиновым цветом, мерцающим, как затухающие уголья костра.
Фигура располагала длинными руками, раскинутыми на всю ширину снимка и обнявшими наши с Ларисой тела.
За плечами проглядывались тёмные крылья, но не птичьи, а как у летучей мыши.
На месте промежности находился источник света, который в замедленном темпе нарастал до ярко красного, расширяясь в большое пятно и потом резко затухал, превращаясь в маленькую розовую точку, после чего процесс повторялся вновь.
Внизу, под пятном явственно узнавались две обнажённых головки раздвоенного мужского члена.
— Что это? Кто это! – вскричал я.
— Суккуб! – прошептала Людмила.
— Что это за существо?
— Это чудовище виртуального мира, перед которым блекнут все остальные демонические сущности. Смотри теперь сюда.
Людмила нажала кнопку, на экране появилось изображение фигуры одной Ларисы. За её спиной расположился знакомый суккуб, но … с мужским лицом, узнаваемым как родной брат прежней твари, и мерзопакостно улыбался.
— Теперь посмотри на себя.
На отдельном снимке моя фигура со схлопувшейся яйцом оболочкой, зияла с одной стороны огромной раной, сквозь которую протянулась жилистая рука, схватившая крючковатыми пальцами мой член.
Потрясённый, я нервно закурил, и женщина не возразила, не смотря на то, что, конечно, в комнате с чуткими приборами курить было запрещено.
— Ты понял? – спросила Людмила.
— Сама объясни, чёрт те что в голову лезет.
— Суккуб вселился в Ларису задолго до твоего знакомства с ней, сама она этого не понимает, но полностью в его власти.
— Его или её, не поймёшь какой пол?
— Это сама Меллюзина, королева суккубов, она двуполая и может принимать мужской или женский облик. Раз она вселилась в Ларису, то на самом деле девушка редкой красоты.
— Что за сказки рассказываешь ты Люда, мы живём в современном научном мире, а не в тёмном Средневековье?
— Суккубы и инкубы вечны, как и человеческие души, только те улетают на небо, а эти гнездятся в земном эфире рядом с людьми.
Герин прибор позволил видеть их.
— Да-а-а, — только и протянул я.
— За прибором большое будущее, — продолжила собеседница, — ведь виртуальные невидимые твари существовали всегда, а теперь их видно, значит легче бороться с ними.
— А что делать мне?
— Это твоё право. Мы можем пока зашивать с помощью направленного излучения на тело небольшие повреждения ауры. С суккубами мы бороться не в силах, хотя я обозначу теперь Гере эту проблему. Но эти снимки показывать не буду.
Я вообще сейчас сотру их, а Ларисе объясни, что система сломалась и требует длительного ремонта. Потом она забудет.
— Но что делать мне? – схватился я за голову.
— А ты не сможешь жить без Ларисы, без её тела. Ничего, наверно, хуже не будет, как есть, суккуба удовлетворяет ваша связь.
Людмила помолчала и хмыкнула:
— Представляю какие извращения вы творите.
— Это так, — согласился я.
— Только не рассказывай! – испугалась женщина, — всё это заразительно, как наркотик!
Я покинул, ошарашенный, лабораторию. Тайна переменчивой красавицы и её удивительных хамелеонов была раскрыта.
— Нас Надя в гости приглашает, — сказала Лариса поутру в воскресение.
— Какая Надя?
— Которой ты песню пел про двугривенный.
— Да какие это друзья?
— Они переехали за зону и устраивают новоселье.
— Это на машине с ночевой, хочешь сделать мне тяжёлый день в понедельник?
— Да нас Костя отвезёт, туда-сюда сегодня. Смотри в окно!
Я выглянул. Около своей «Волги» стоял Костя и нервно почёсывал щеку. Наташка сидела уже в машине.
— Хоть бы вчера сказала, хотел видик настроить, сама просила.
— Успеешь, Костя сегодня позвонил. Там шашлыки будут.
«Ну что ж, маленькое приключение» — подумал я.
— Поехали! – сказал вслух.
Заимка представляла собой старое деревянное здание со двором, огороженным высоким забором. Оттуда уже доносился призывный запах шашлыков.
Во дворе сидели Надя и Анатолий, а также какой-то красивый молодой мужчина кавказской национальности и яркая темноволосая девушка, тоже, похоже, не русская.
— Мати, — представился он, подав руку, — можно просто Миша.
— Миша, так Миша, — согласился я.
Взгляд у чёрного горца был острый и пронизывающий. Но я привык к таким, когда ездил на месяц в командировку в институт нашего ведомства в Сухуми.
Толя сразу развеселился, сходил в дом и вынес оттуда трёхлитровую банку браги.
— Это для желающих, есть вино и коньяк.
— Интересно, — хмыкнул я, — давно не пил.
— Попробуй, — предложил Толя и налил стакан.
Жидкость была пенистая и шипучая, цвет у напитка прозрачно жёлтый. По старой памяти я понял, что напиток выдержанный.
— Месяц стояла, — подтвердил Толя.
— Начинать надо с дам, — плавным движением забрала Лариса у меня стакан.
— Ядрёная! – крякнула она, приложившись к стакану, и выпила полстакана. Остальное допил я.
— Тогда пустим по кругу кружку дружбы, — предложил Мати-Миша, — дай большую! – обратился он к Толе.
К большой кружке по очереди приложились все, даже Костя нюхнул.
День стоял тёплый, солнечный, на рябинах у забора весело щебетали синицы.
Поспели шашлыки, Толя сложил их с шампурами на поднос и зарядил новую партию на железный казан. Шашлыки оказались из молодого барашка, у нас в городе их делали только из свинины, те были хуже.
Миша разлил коньяк по стаканчикам.
— Спасибо, Толя, — сказал он, — постарался для старого друга. Сейчас будет тост.
Кавказец поднялся с толстого брёвнышка и обвёл всех взглядом. Мне показалось, что он задержал взгляд на Ларисе, что не удивило, её все рассматривали внимательно, видя в первый раз.
— Высоко в горах жил орёл. Он не летал к людям, ему хватало пищи вокруг в ущельях, по которым скакали горные козлы, а на камнях грелись ленивые змеи. Но, однажды, он спустился из любопытства с гор в долину, где пастух пас стадо баранов.
В стороне от стада паслась красивая кудрявая овца, которая забрела попробовать сочную зелёную траву в тени скалы, потому что на солнце трава посохла.
«Вот её я и ухвачу» — решил орёл, — она вкуснее моих козликов». И круто спикировал с высоты на красивую ярочку. Он вцепился в её шкуру когтями и взлетел вверх. Ярка испуганно заблеяла.
— Что ты блеешь? – сказал ей орёл, — без меня никогда бы ты не поднялась ввысь и не увидела, как прекрасен мир сверху.
— Но ты съешь меня! – заревела ярочка.
— Тебя всё равно съедят люди, но ты познаешь то, что не дано другим баранам. К тому же ты мне нравишься, у тебя такая мягкая шерсть, что, пожалуй, я оставлю тебя в живых, мне скучно жить одному.
Однако, тут пастух выстрелил из ружья в огромную птицу, и орёл выпустил овцу из когтей, а сам, обливаясь кровью, еле подлетел к ближайшему утёсу и скрылся за ним.
А овца сломала о землю ноги и не могла подняться.
— Зачем стрелял пастух, сейчас бы парила я в воздухе и насыщалась красотой мира с высоты, кто знает, может быть орёл пощадил бы меня, — подумала она.
Давайте выпьем за то, чтобы бараны не боялись высоты, если уж взлетели к небу, а не превращались в руках людей в шашлыки, которые мы сейчас кушаем.
Я пытался понять скрытый смысл притчи, но окружающие уловили только, что она связана как-то с вкусными шашлыками и с гиканьем подняли стаканчики.
Лариса с улыбкой смотрела на кавказца. Я что-то скис.
— Умеют говорить цветастые тосты жители гор, — наклонилась она ко мне.
— Я тоже умею, пей!
Все выпили коньяк.
— Разрешите произнести продолжение тоста, — поднялся я с табуретки.
«Пастух подбежал к разбившейся ярочке и сказал ей:
— Сколько раз просил я тебя не отлучаться от стада. Но ты скрылась с моих глаз, я заметил только, как орёл уже поднял тебя в воздух, и ты сломала ноги.»
Выпьем за то, чтобы овцы слушались своих пастухов, если не хотят попасть в когти орлов.
Мати-Миша посмотрел на меня внимательно.
— Какой у Вас умный муж Лариса.
То что он запросто присвоил мне титул мужа юной девушки меня не удивило и польстило. На Кавказе большая разница в возрасте между супругами в порядке вещей, тем более, что акселератка смотрелась старше своих лет.
Все выпили за бедную ярочку. Я закурил.
Темноволосая девушка, которая так и не представилась, подсела ко мне, передвинувшись со своей табуреткой и сказала:
«У Вас хорошие сигареты — «данхил», угостите меня. Я подставил ей пачку с сигаретами, она внимательно посмотрела мне в глаза и достала одну.
— У Вас красивая борода, даже лучше, чем носят наши мужчины.
— А у Вас красивые, чёрные как смоль, длинные волосы, — подарил я южной девушке встречный комплимент и зажёг спичку.
Миша встал и обнял одной рукой девушку, а другой меня.
— Нравится тебе Зара, Вадим?
— Красивая девушка.
Наверно, с браги, я пошёл отлить в сарай за углом дома. Голова бутела от смешивания напитков. Только собрался выйти, в сарай заскочила Надя и зашептала:
— Хватай Ларису и быстро уезжайте с Костей!
— А что? – пьяно осклабился я.
— Надя, ты где? – раздался Толин голос, — когда вино принесёшь?
Надя метнулась из сарая в дом.
Возвращаясь на место я увидел, как Мати тащит Ларису в дом. Она вырвала руку, подбежала ко мне и сказала:
— Возвращайся домой, Толя отвезёт.
— Ты что?
Я вцепился в подругу, прижав её к себе обеими руками.
Но тут почувствовал резкий удар сзади по голове и потерял сознание.
Очнулся я в автомобиле, который остановился перед моим домом.
Костя совал мне в карман пропуск через зону.
«Предъявил на КП за меня» — догадался я, медленно приходя в себя.
— Где Лариса? – прохрипел я.
— Ничего с ней не будет, приедет завтра, — произнёс Костя, как показалось мне, ехидным голосом.
— Это ты заманил нас! – схватил я его за грудки и вдарил калганом в ненавистную рожу.
Из носа «друга» хлынула кровь.
— Дурак! – выругался он, сморкаясь кровью, — Ларка сама захотела поехать к Рустаму, я только сказал ей вчера, что он приедет.
— Какому Рустаму?
— Мати это Рустам, бывший Ларкин друг, — лёг Костя спиной на капот своей машины, Наташка подбежала к нему и стала обтирать лицо носовым платком.
Я понял, наконец, всё. Объявился Ларисин уголовник. Поверженного провокатора расхотелось бить, шатаясь, добрёл я до квартиры и рухнул на тахту.
Продолжение следует.
Добавить комментарий
Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.