«Она уже не помнила его…»

Она уже не помнила его,
Когда он повстречал её в театре.
Легонько тронув шёлковый рукав,
Он покраснел от встреченного взгляда.

Была зима, и холод на душе
Его — возрос, когда недоумённо
Она шепнула на ухо ему:
«Как Ваше имя? Я, увы, не помню»

Представился. И ласково она,
Как будто вспомнила, пожала руку,
Протянутую им, чтоб взять её —
Для поцелуя тонкими губами.

Такой конфуз был несколько минут.
Шёл разговор в фойе и на балконе
О прошлом и о разных пустяках,
Которые она не понимала.

Глаза её — как озеро Байкал,
Чисты и глубины невыразимой,
Светились нежностью небесного огня,
Зажжённого неведомой рукою.

Высокий лоб (что вряд ли говорит
О странности для женщины изящной)
Был полон дум о памяти его
Сквозь вольность лет и прожитых событий.

В углу её улыбчивого рта
Морщинка, придававшая ей гордость,
Подёргивалась линией упругой,
Напоминая линию ладони.

И было в этой линии сполна
(Что сразу б распознали хироманты)
Величия и боли, что всегда
Идут одной дорогою судЕб.

Он был высок: Овидий бы сравнил
Его с колонной мраморной. И кожа
Была подобна снегу, что лежит
В горах, не знавших следа человека.

Под локоть взял. Смиренно и легко
Она позволила и, веки опуская,
Шла с ним, как шла, не видя ничего,
Джульетта за скончавшимся Ромео.

И в поступи её — как от земли
Взгляд оторвав, восторженная птица
Стремится ввысь — был тот святой полёт,
Что сердцу дарят голуби и дети.

Был на балконе тот же разговор.
Но пару фраз к его словам добавив,
Ей показалось, будто бы не то
Иль не того она припоминает.

«А помните?..» «Конечно же!» — в ответ:
Вот чем могла она его дополнить,
Невольно перейдя от «Вы» на «ты»
И, извиняясь, с трепетом — обратно…

Шекспировские медленные сны,
Приснившиеся, видимо, под утро,
Играли в вечер тот, когда они
Неловко встретились в покоях Мельпомены.

«Ромео и Джульетты» торжество
Всё в апогее. Было б даже странно,
Когда б играли что-нибудь ещё
Для двух смиренно слушающих лилий.

«Ты думаешь, мы встретимся ещё?»
«Уверен я; и будут дни печали
Служить предметом сладостных бесед».
«Душа моя полна предчувствий мрачных…»

В фойе спустившись, плакала она.
Он ей помог накинуть шубу, в руки
Ей пОдал муфту, сам одел пальто.
И вместе они вышли из театра.

Мороз смягчал сухой сыпучий снег.
Минуя клён угрюмый и застывший,
Они прошли порожки, на каких
Влюблённые неслышно целовались.

Он посмотрел на розовый фасад
Театра — и сказав: » прощайте!» грустно,
Ей низко поклонился, чтоб уйти,
Но в миг она его остановила.

Она его держала за рукав,
Боясь, что вот — знакомый незнакомец
Исчезнет в затухающей далИ,
Как только руку нежную отпустит.

С улыбкой попросила проводить,
Ссылаясь на бесстыжих хулиганов,
Её туда, где в медленный трамвай
Она запрыгнет тоненькою ножкой.

Он согласился, радуясь тому,
Что было так предложено, и боле —
Тому, что, следуя законам бытия,
Он будет с ней счастливым четверть часа.

Шли через парк пустой. И облака
Пуховой тенью, будто охраняя
Сокровища из плоти и кровИ,
Над ними плыли, следуя их шагу.

«А помнишь?..» «Да!» Всё тот же разговор.
Всё те же мысли, вкрадываясь в душу,
Как пчёлы жалили, что иногда
Её вводило в осторожный трепет.

Без двух минут восьмого подошли
К холодной остановке, где цыганка
Им улыбнулась, опуская шаль
На жёсткие косматые седины.

Из снега выплыл серенький трамвай…
И робкий взгляд… И поцелуй нескромный…
«Ты думаешь, мы свидимся ещё?..»
И частый пульс сердец… И вздох глубокий…

Она смотрела в бледное окно,
Где фонари бежали без оглядки,
И думала, как мил тот человек;
Но всё-таки не вспомнила его…

20.05.99 г.