НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ

Вернее не хочу вспоминать. Рисую по-новому каждый день, каждый час, каждую секунду, словно не было меня никогда. Ни вчера. Ни позавчера. Ни три тысячи лет назад. Так бывает. Обыкновенно так случается со всеми, кто родился завтра утром. А завтра — это мой случай. Я не люблю настоящее. Не люблю прошлое. Не люблю. Там — вчера — нет ничего моего. И сейчас нет. Всё постороннее. Всё нереальное. Всё летит мимо. Ускоряется медленно — к самому началу конца. Наоборот. Словно черно-белая кинолента, прокрученная назад Эйзенштейном. Словно чужая свадьба в стороне у дороги. Словно восход солнца на Марсе. Словно мертвый солдат в окопе. Боже! Ему теперь тоже нечего вспомнить. Вот и я не помню. Зачем? Может я тот солдат и есть. Лежу в темноте. Память к себе не допускаю. Да мне и вспоминать нечего. Что там у меня было, кроме смехотворной боли? Грехи молодости. Полное безмолвие. Шаги неразберихи. Школьный двор и дорогие голоса.

— А ты знаешь, что девчонки тебя очень любят?
— А ты знаешь, что ты самая красивая?
— Врешь ты все, Ясенев! (И косички гордо в сторону.)

А может это неслышные толчки в груди, салют растрепанной памяти, мурашки по загорелой коже и долгое эхо в земляничном лесу. Меня нет. Я словно слепой на перекрестке. Одни карманы, одни чувства, одни нервы наружу. И позвоночник перебит. И тьма в голове. Двигаюсь еле-еле, на ощупь. Шепчу едва слышно, чтобы поддержать себя, чтобы не упасть на ветру: я твои колени, я твои длинные ресницы, я твои спелые губы, я твое теплое дыханье, я твоя опора. Ты слышишь меня, Наташка?! Господи! Как все неправильно! У меня же сердце сейчас разорвется. Навсегда! Навечно! На никогда! На куски! На кровавые тряпки! И руки не мои! И голос не мой! И время не мое! И я не я! Все чужое! Как твоя нежность! Как лицо твое в окне, заплаканном от дождя! Тик-так! Я так хотел любить! Тик-так! Я так хотел быть любимым! Тик — и так. Часы отстегивают наше с тобой время. Грохочут. Торопятся наугад ударить, чтоб больнее было. Тик — и так. Снова в обратную сторону. Тик — и вот так. Опять назад. Боже! Останови их! Еще не поздно! Еще можно успеть! Еще и еще… Спешат. Стирают всех нас из памяти вселенной. Неотвратимо. Необратимо. Навсегда. Безвозвратно. Так, наверное, живой песок мавританской Африки, наползает на египетские пирамиды, чтобы опустить их на самое дно опухшей от безнадежности Земли. Не уходи! Прошу тебя! Я не хочу ведать, где будет твое последнее пристанище! Твой поминальный крест! Я не желаю об этом ничего знать! Слышишь! Не желаю! Будь проклята скоротечность этого ненавистного беспечного времени! Возьми мою жизнь, друг Хронос! Отдай всю ей — без остатка! Я же все равно знаю, где я! А где она?! Где?!

— А ты знаешь, почему дует ветер?
— Знаю, глупый, потому что деревья качаются!
— А ты знаешь, что…

Нежнее нежного
Лицо твое
Белее белого
Твоя рука,
От мира целого
Ты далека,
И все твое —
От неизбежного…

Наверное, ты будешь жить долго, любовь моя, а я уже нет. Зачем жить тому, кто умеет любить вспять, наоборот, наизнанку, корчась от немыслимой боли? Зачем? Ты только прости меня за то, что я не нашел тебя тогда — там в нашем бережном парке, где шуршит под ногами колыбельная осень. Прости, что никогда не бежал к тебе навстречу с охапками золотистых листьев. Прости, что не смог утонуть в твоих глазах навсегда. Снова и снова. Прости. Это все эхо виновато. Это только эхо. Слышишь. Опять. Котенок пушистый мяукает из детства. Оно прошло без тебя. Господи! Какое страшное слово! Без тебя!

Без тебя, без твоей любви,
Я, конечно, прожить сумею…

Я знаю, что виноват перед тобою. Я виноват перед всеми. Я виноват перед этим котенком. Я не сберег его. Не сумел. Глупый был, хоть глаза синие-синие, чистые как небо. Были. Когда-то. Никому не верил. И себе не верю. Оставляю всем чердак из прошлого, занозы на мальчишеских руках и свои крохотные детские сандалики — красные с почерневшими прожилками. Оставляю паутинку на окне — там еще голубь мертвый лежал (кошка, наверно, поймала) — и всё. Оставляю патефон пыльный, перочинный ножик, открытки какие-то пожелтевшие и пух тополиный — белый, белый — на солнышке в окне…

Память к себе не допускаю.