ШАНЕЛЬ НОМЕР ПЯТЬ

Этот флакончик остался после ухода одной дамочки, малевавшейся перед свиданием у входа в метро. Дамочка приметная: блондиночка, хорошо упакованная в меха. Такая в подземный переход спустится лишь подразмяться после езды в «Мерседесе» или «Ауди». Так оно почти и вышло. Дамочка повертелась у входа. Оставила флакончик на высоком барьерчике и торопливо направилась к ожидавшей ее машине. Это была длинная белая машина. Сейчас скажу, какая. Американская. Кадиллак. Меня Витька научил различать машины. Знаю почти все, что бегают по Москве.
Никого не было этим утром рядом со мной. Я взяла флакончик, поднесла к носу. Запах духов.
Спустилась вниз, показала Зине, что торгует колготками здесь же, в переходе, какие? Она сразу сказала:
— Шанель, пятерка, наливные. Где взяла?
— Из бочки, как пиво, что ли, наливные? – я забыла про ее вопрос.
И представила бочку, а рядом Зину, разливающую духи по банкам и бидонам.
Моя взрослая подруга рассмеялась. Она тоже представила.
— Дурочка. Это французские духи. Дорогие. Их привозят в длинных флаконах. Где ты их взяла?
— Из Франции?
— Из Балашихи! Дуреха! Нашла что ли?
Вот зануда! Кивнула головой в знак того, что нашла.
— Выбросить? – спросила я у нее.
— Как хочешь. — К ней подошла покупательница.
Я засунула флакончик в карман своей куртки. Поежилась. Кафель облицовки тускло поблескивает холодом.
Передо мной складной холщовый столик, на которую обычно на даче раскладывают почту. У меня тоже газеты и журналы. Это Зинина нагрузка. Она договорилась с киоскершами «Роспечати» продавать здесь «СпидИнфо». Те номера, которые у них залеживаются. Они могли бы сдать их, но у меня идет торговля. Не знаю, как рассчитываются киоскерши с Зиной, но мне всегда перепадает полтинник. В месяц полторы тысячи рублей. Для девочки двенадцати лет это спасение.
Смешно, как мужчины легко клюют на фотографии полуголых девушек. То грудь вывалится на всю страницу, то ягодица цвета курицы из гриля.
В нашем детском доме ходила такая грудастая и задастая воспитательница. Маруся. У нее был халат, который не скрывал ее форм. Маруся оставалась на ночь, и старшие мальчики обучались с ней искусству любви. Когда толстуха им надоела, они стали приставать к нам. Особенно надоел мне Витька. У нас были нормальные отношения. Как у брата с сестрой. А после Маруськи он испортился. Обозвал ее центнером жира и…Я убежала. Зина подобрала меня. Я ей отдаю деньги.
Все происходит смешно и честно. Вечером Зина дает деньги и смотрит на меня:
— Купи что хочешь.
— На торт хватит?
Зина смеется и отрицательно качает головой. Я тут же отдаю ей обратно заработок. Зина мне хорошую куртку купила, китайскую, и сапожки. Турецкие. Моздок это турецкий город?
Я еще ничего не продала. Жду первого покупателя. Это всегда важно, чтобы был первый покупатель. Бывает, студент на ходу бросит пять рублей и бежит дальше, прихватив оголенную попку, которую аккуратно обходят буквы текста. Я беру деньги. Такая же газета, только свежая, стоит в киоске в два раза больше. А у меня, как жетон в метро. Помнется рядом школьник. Примерно такого же возраста, как Витька. Воровато протянет деньги и также воровато исчезнет, засунув грудь с явно подретушированным соском в свой рюкзак. На уроках будет рассматривать с соседом по парте. А может у него девчонка соседка?
Я вздохнула. Соскучилась по учебе. Мне нравится история мира.
— Дэвочка, продай журнал!
Передо мной стоял чернявый. Нерусский, небритый молодой парень. Откуда-то с юга. Нос большой, уши поддерживают кепку. А голова маленькая. И глазки тоже. Черные поблескивающие точки. Чем-то похож на Мики-Мауса.
— Выбирай… те…
Мне не положено общаться с покупателями на «ты».
— Вот этот!
Чернявый ткнул пальцем в самый старый «СпидИнфо», обозвав его журналом. Чурка!
Я люблю продавать самые старые номера. В этом есть что-то азартное. Вроде и не обманываешь, все на виду, на выбор, а чувство торжества накатывает, когда старье уплывает в чужих руках.
На пальце, что рядом с указательным, которым он ткнул в газету, я заметила большой перстень. Любят они показуху!
— Ты красивый дэвочка, — сказал кавказец и протянул пятьсот рублей, — купи мороженного.
И повернулся к выходу.
Я повернулась к Зине и помахала хрустящей бумажкой:
— МамЗин, — сдачи дать ему с пятисотки?
Зина посмотрела на меня и улыбнулась:
— Я не наторговала еще на сдачу. Догони, возьми газету, отдай деньги! Ишь, разбросался!
Я знаю, Зине жалко было отдавать, но она боится подвоха. Вернется вместе с друзьями и скажет, что потерял здесь кошелек с десятью тысячами долларов! Вон, кидалы на улице, прямо в сумки открытые стали подбрасывать свои «котлеты», а после на глазах милиции всю сумку распотрошат!
Я бросилась за чернявым. Мне он тоже не понравился. И вдруг остановилась, хлопнув себя по лбу: я его видела! Он вчера заходил в киоск с видеозаписями, что напротив нас. С большой черной сумкой. Там молодой парень хозяин. Я видела, как они немного поговорили, при этом чернявый поднимал сумку, словно взвешивал ее в руке. Они пошли в маленькую подсобку. Кавказец вышел без сумки. А хозяин довольно прятал в нагрудной карман пачку денег. С такой блаженной улыбкой прижимают к сердцу разрешение на владение миром.
А кавказец уходил. Он уже был в просвете лестницы. Я рванула за ним, держа в руках пятисотку, как флажок, и крикнула:
— Эй, вы! Возьмите деньги!
Он не обернулся и исчез где-то наверху. Я бросилась за ним.
Может вернуться? Но ноги несли меня за щедрым покупателем. Навстречу спускались люди. Молодые, старые, дети. Одни замечали меня и смотрели с любопытством. Мол, что случилось? Другим моя погоня была до лампочки.
Запыхавшись я выскочила наружу. С одной стороны стояло массивное угловое здание. Я знаю, здесь находится редакция «Известий». А прямо – памятник Пушкину, за которым кинотеатр «Россия». По двум сторонам сквера на скамейках уже редко сидели люди. Старики с газетами, старушки с собачками. Женщины с колясками.
Мой беглец ушел вправо от сквера, но остановился. Он повернулся ко мне лицом.
Господи, да он меня ждал! Вот сволочь, подразнил своей пятисоткой и ждал. Неужели он думает, что меня можно куда-то заманить? Да брошу ему деньги, наплевать на них, и убегу! Я посмотрела на обочины. Припаркованных машин рядом не было. Рядом с кавказцем тоже никого. Зато с левой стороны прохаживался с трубкой в зубах мужчина. У него был в правой руке кейс. Солидный. Бояться нечего.
Я сбавила ход, немного запыхалась. Но не терпелось быстрее закончить с черным эту вынужденную встречу.
Он улыбался, широко раскрыв рот. Зубы были не все целые, между желтыми обрубками зияли черные полосы.
Но в его улыбке я заметила что-то искусственное, фальшивое. Говорят, восточные люди все делают с улыбкой. Даже убивают! Он поманил пальцем.
Я совсем, было, остановилась. Но вспомнила про лоток. Хоть и Зина рядом, но он под моим присмотром! Ладно, подошла ближе.
Протянула деньги и кивнула головой на зажатую у него в левой руке газету.
— У меня нет сдачи, верните газету.
Он молчал и улыбался. Так же напряженно, как скалит зубы натренированная овчарка перед прыжком.
— Моя мама сказала, чтобы я вернула вам деньги.
Сегодня второй раз я назвала Зину мамой. Я видела, как она радостно вздрогнула, когда я сказала: «МамЗин».
— Дэньги хочешь отдать? Разве это много?
Кавказец сделал удивленное лицо и как-то визгливо захохотал. При этом «СпидИнфо» он засунул в стоящую рядом урну.
Он еще раз поманил меня пальцем и нагнулся к моему уху.
От него несло смесью перегара, курева и еще какой-то кисломолочной гадости.
— Это не дэньги, дэвочка, мусор! Брось их тоже.
И указал на урну.
Я передернула плечами и бросила пятьсот рублей на асфальт. Он не нагнулся. Наверное, фальшивые. Я круто развернулась, но, все-таки, вытащила газету. Расправлю, приглажу. И пошла к входу.
— Эй, дэвочка, — послышалось сзади, — духы понухай!
Я остановилась потрясенная. Откуда он знает про флакончик? Ах, черная сволочь, он видел, как я подобрала его! Ну, конечно, та дамочка для него оставила духи. Такая красивая, ухоженная, с машиной и связалась с этим уродом! Вот женщины! И я, почему-то, подумала про Маруську. Тварь! И про Витьку. Тоже тварь!
Меня разозлили эти твари! Я вытащила этот флакончик и бросила его кавказцу. На его лице изобразился притворный ужас, будто ему предстояло поймать кобру. Но он стал вратарем и слету поймал флакончик и тут же решил освежиться, прямо лежа на асфальте. Он нажал на крышку флакона, раздался странный звук. Это был глухой хлопок в метро, но земля подо мной качнулась. Я упала, оказавшись в двух метрах от чернявого. Затем вскочила, но тут же упала от более мощного взрыва. Черная, горячая волна вырвалась из прохода. Залаяла собака, заплакал ребенок, закричали люди. Меня кто-то схватил за плечи и приподнял над землей. Это стоял рядом импозантный мужчина, свой кейс он зажал между ног. Края его плаща закрыли мне лицо.
Я слышала, как он закричал:
— Это она взорвала! Это у нее был взрыватель!
— У нее! – почти весело крикнул кавказец, вскакивая на ноги. И добавил, — Аллах акбар!
Больше его я не видела. Если не считать нарисованный портрет, которым мне тыкали в лицо сначала в милиции, а затем в другом учреждении, на Лубянке. И кричали: «Ты знаешь его»?
А я хорошо знала Витьку, Маруську из детского дома и Мамзину.

Недоносок
Рассказ

Вам хорошо, вас не называют Недоноском. Правда? Конечно, правда!
— Эй ты, Недоносок, тащи муку!
Это мне. Я грузчик. Я работаю в этом магазине с шести утра. Подвал, лестница наверх. Весь подвал заставлен товарами. Даже на полках нет пустого места. Мука, сахар, крупы всякие, макаронные изделия. Консервы. Напитки. Большие, но сравнительно легкие ящики с куревом. Заморским.
И еще всякого барахла, за которым иногда образуется очередь. Люди дураки. Они могли бы не стоять здесь. Мука с пересортицей. Не смотрите на то, что продавец при вас вспарывает мешок. Все уже давно перемешано, а Сивый уже прошелся по мешкам портативной машинкой. Хозяин достал. Говорит, что привез из Германии. Врет. Он на нашем мелькомбинате побывал.
Или сахар. Мешки стоят у открытого бака с водой. Тяжелеют за несколько дней. Вон как Валя разбивает совком комки!
Или чего там еще? Гречка? Да она из каких-то армейских складов привезена. Ей сто лет!
Вся идет, на рубль меньше, а бабки набежали! Даже с Того Света!
— Макароны тащи! Да пошевеливайся! У…
— Несу, несу…
Так за день натаскаешься, что замертво падаешь на кровать. Она тоже с армейских складов. Здесь я на ней и сплю.
— Ты че, паскуда, притащил? Это же рожки! Я сказал макароны, Недоносок!
Да, виноват. Схватил рожки. А кто их разберет, сразу и не поймешь. Написано: «Макароны». Читать я умею. И писать. Я вчера Вале записку написал. И тихонько подсунул, когда открывал ей ящик с конфетами.
А кричит на меня все тот же Сивый. Вредный и гнилой мужик. Он у хозяина таскает, а мне то что? Лишь бы лаялся меньше.
Валя спрашивала как-то, почему я терплю Сивого?
Я его не терплю. Не обращаю внимания. Это когда он дерется, обращаю.
Хозяин запрещает меня бить. Знаете, что он говорит?
— Ты мальца не трожь, Сивый, он сирота!
— Хы-хы-хы! – ржет Сивый. – Этот обносок сирота? Да Верка бросила же его! Она и счас жива. Сколько, стерва, по подворотням с мужиками бормотухи выжрала!
Сейчас мать выпьет, если поднесут ко рту стакан и подержат. Я помню ее целой, когда еще папка был. Хорошо было. Как у людей: дома тепло, чисто, порядок. Мама меня по голове гладила, называла ласково, Тюшкой. От Витюшки.
…Сейчас Недоносок. Я правую ногу приволакиваю. Сначала ее облили дома кипятком. Это мама на кухне была вдребезги пьяная. А мне всего четыре года. Отца уже убили. С дружками поспорил за картами. А после по ноге, той же самой, проехал колесом соседский Москвич. Мне семь лет было. Я на мусорке копался, искал куски хлеба. И с плесенью ел. Два месяца в больнице лежал. Во было время! Мечта! Я и писать научился в больнице. Со мной в травме лежал дядя Петя, учитель. Все поражался, как я быстро схватываю. Я не знал, чему он завидует? Только санитарка принесет нам всем еду, а я уже весь хлеб спрячу. Смеялись надо мной. Но никто Недоноском не называл. Это после…
— Витюша, я после смены задержусь.
Это Валя, когда я поднес ей консервы. Шпроты, тяжелые, сволочи! С полки снял. Да почти сбросил…
Она славная девчонка. Ей самой только семнадцать. Хорошенькая. Хозяин оттягивает ее раз в неделю. Терпит. Приплачивает Хозяин. А она на учебу копит деньги. Хочет стать медичкой. Сивый знает об этом и смеется:
— Валька, у меня перелом. Перевяжи, гнется на середине…
И снова ржет, как лошадь сивая. Он и есть лошадь. Даже не конь. Задница толстая, плечи округлые, жира на груди столько, что подошел бы третий размер лифчика. А туда же, лезет! В ухажеры к Вале.
Я ей все рассказал про себя. Как после больницы меня взял к себе дядя Петя. Он многому меня научил, и в школу приодел, и учебники купил. Много мне читал сам и заставлял читать. Мы телевизор не смотрели. Дядя Петя рассказывал о других странах, об открытиях. Он был учителем географии, и его звали Петром Егорычем. Для тех, кому ставил двойки, был Горынычем. С теми я дрался, как мог. И жил он один. Мать и не разыскивала меня. В шестом классе я увидел ее на тротуаре, она почти замерзла. В пьяной отключке была. Никто не хотел вызвать скорую помощь. Только я докричался из аптеки по телефону до диспетчера. У нее отморозились и руки, и ноги. Сейчас она – обрубленная со всех сторон — в каком-то инвалидном доме. Но я не знаю где: мне самому нога отказывает, далеко не выйдешь… А таскать можно. Левая нога сильная, как у слона.
Еще год после этого мы жили с дядей Петей. А в седьмом классе я осиротел. Нет, мать жива, а учитель мой умер. Сердце отказало. Его квартиру занял откуда-то приехавший сын, а меня выгнал. Хорошо Митрич подобрал. Четыре года я живу в подвале магазина, таскаю, и перетаскиваю, и пересыпаю…
— Хозяина сегодня не будет, — шепчет Валя. – Я с тобой останусь.
Меня ударила дрожь от этих слов. Чтобы Валя со мной осталась? Красивая, красивая! И очень веселая. Только после встреч с Хозяином она ходит тихая и пристыженная. Зато тому веселье.
— Чего шепчетесь? – на весь зал закричал Сивый. — Валька, за очередь высчитаю! В обед расслабишься… Не одному же Митричу загонять шары в лунку!
Девушка покраснела, а я поднял голову. Меня поразила наглость Сивого. Люди кругом, вон две бабки у прилавка уши развесили, даже разговор про убийство на Мордвинова отложили в сторону, на Вальку уставились, будто она сейчас стриптизом займется.
Я убью Сивого! Не знаю, как, но убью!
Сивый пьет. Он любит коньяки. Может часами про них рассказывать. Даже знает, как туркменский настаивают, какие-то пустынные травы добавляются. Но без дубовой коры не обходится. А дубы в Туркмении не растут. Он и про грузинский коньяк расскажет. И всегда вздохнет: «Эх, пять лет назад, какой был у них коньяк»! И про молдавский, и про испанский…
Нос у Сивого мясистый, вроде с колпачком красным на конце. Приглядишься поближе – это сетка прожилок. Этот нос Сивый сует везде. Все хочет стать копией Хозяина. Только, говорит, меня нае… никто не будет! Умный, думает, что Хозяин не видит его фокусы с накладными и счетами фактурами. Знает, я в этом уверен. Но не мешает Сивому приворовывать. Я понимаю, почему: Хозяин не видит особого ущерба, а свой контроль за Сивым не подчеркивает. До поры до времени.
Перерыв начинается с двух часов дня. Перед самым закрытием Сивому позвонили. Он бросил на Валю взгляд, полный сожаления, и погрозил нам обоим пальцем. Это означало: «Смотрите у меня»!
Дверь хлопнула, Валя закрыла ее на засов. Опустила все жалюзи. Стало хорошо. Нас никто не видит. А зал преобразился от рассеянного света. Он стал уютным и таинственным.
Мы сели за прилавком, там, у девушки небольшая лавка, обитая искусственной кожей. Мы почти прижались друг к другу. Валя вынула из кармана своего халата мою записку – четвертушку белого листа с ровными строчками моих стихов. Их я посвятил ей.
Она прочитала стихи вслух. Шестнадцать строк про березу в поле, которую донимает ветер в бурю. Но выглянуло солнце, и береза протянула ему свои ветви.
— Это ты про нас?
Валя смотрела пытливо и, в то же время, ласково.
— Про меня, Хозяина, и тебя, мое Солнышко?
Я писал и не думал об этом.
А сейчас выходит, что Валя права. Но какое же я солнышко?
И неожиданно Валя прижала меня к себе и стала целовать в губы, щеки, шею. На мне еще была мука, сахар, пыль от чего-то еще. Она не обращала внимания.
Ее губы были теплыми и слегка влажными.
Я положил свободную руку ей на колени и скользнул по ноге, поражаясь неведомому ощущению женского тела. По ночам меня давно уже мучили сладостные кошмары, от которых я просыпался, довершал дело судорожными движениям, обхватив в кулак восставшее естество. А здесь все было не как во сне. Ее нога слегка вздрогнула от моего прикосновения, и тут же мою ладонь сильно прижала вторая нога. Так плотно, что я не посмел двигаться дальше.
А затем Валя расслабила ноги.
Сивый пришел за полчаса до открытия магазина. Он забарабанил в дверь так, будто муж, почувствовавший измену… Но мы уже ничем непозволительным не занимались. Мы пили чай, открыв новую коробку с печеньем.
— Двести граммов недовешу, — сказала Валя. – На десятерых человек.
— Нет, давай лучше я уроню их и «растопчу» в пыль, — предложил я. – Мне Митрич простит.
Мы рассмеялись. И здесь этот стук.
Сивый сразу все понял. Он повел носом:
— Валя, проветри магазин! Наспускали как на ферме! Митрич-то узнает, он и Недоноска раком поставит!
Мы не знали, как отпираться. Сивый взглянул на Валю, перевел взгляд на часы. Затем схватил ее за руку и потащил в подвал, вниз по лестнице. Валя кричать не стала. Она взглянула на меня с отчаянием, в ее глазах стояла мольба. Не знаю, может и не мольба, а смирение с участью. Но тогда она могла бы и не смотреть на меня.
— Оставь ее, — крикнул я, но вышло пискливо и неуверенно.
Сивый даже не оглянулся на меня. Он уже сам спустился до нижней ступеньки и каким-то приемом заставил Вальку согнуться. Нет, сначала он сильно сдернул ее к себе с лестницы, она упиралась слабо, и получилось, что почти упала к нему в объятья. Вот тогда он и заломил ей руку, и она согнулась. А Сивый уже стоял со спущенными брюками. Только когда он их расстегнул?
Сивый только и сказал:
— Всем так всем. Жаль, что я после Недоноска. Но тебе будет хорошо, Валюша! Отлично! Я опытный.
…Опытный старший продавец лежал в подвале у лестницы, нелепо раскинув руки. Он был похож на человека, застывшего в нырке в бассейн, заполненный консервными банками с сардиной. Его головы почти не было видно: она утонула в банках. Только лишь с левой стороны чуть виднелся его висок, с которого стекала струйка крови.
Мы с Валькой стояли поодаль, прижавшись, друг к другу. Нам не было страшно. Лишь я схватился за больную ногу. От резкого броска двух подряд ящиков с консервами ногу и заломило. Я ждал, когда боль отступит. В объятиях Вали она была не страшна. Мы не боялись приезда скорой помощи и милиции. Кто поверит, что консервы сбросил я, Недоносок? Ведь над лестницей на длинной полке оставшиеся ящики почти наполовину свисали…