Окурок языком столкнув с губы,
«Седой», «король» поселка, монотонно
пропел, что я, мол, белая ворона
и что совсем не помешало бы
мне, как и всем «нормальным», закурить,
не то он будет мне мордашку бить.
Дружки его, ухмылок подлость пряча
за мнимой озадаченностью рож,
кивали головами: дескать, что ж,
закуривай, парнишка, а иначе …
Метнулся стриж на солнце, в вышине.
Я, стиснув зубы, отошел к стене.
“Кури!“ — уткнулась фильтром сигарета
в протест моих до сини сжатых губ.
Жест был вальяжен и, пока, не груб,
да только мало радовало это:
«Седого» упоительный оскал
пощады мне совсем не предвещал.
“ Кур-ри! “ — клевреты вывернули руки
под гогот не совсем цензурных фраз.
Метнулись искры веером из глаз.
За ними – боль. «Кур-р-ри!!!» Боль. Сопот. «Глюки»….
Табак во рту. Сарай (в стрехе – дыра).
«Кур-р-р-ри, пас-ску-у-д-да!» — et … et cetera…
Орал “Седой“: “Повешу, падлу! Вожжи! “ —
И резво шею в петлю мне вправлял.
Я — закурил… Тремя годами позже.
Так, от безделья: дурака валял.
