МОЯ РОССИЯ (в колыбель будущему скинхеду)

Вот что я расскажу тебе, маленький дружок мой, на сон грядущий. Слушай…

«МОЯ РОССИЯ» (полусказка)

Моя. Наша.
Наша. И снова моя.
Мой дом. Мой! Дом!

В нём много жителей, почти всем не нравится наша старая мебель, тусклые, загаженые мухами лампочки без плафонов, не по вкусу и вечный мусор с тараканами по углам. Не нравится, а кто виноват — не знаем. А что делать — опять не знаем. Говорю: давайте уберём хотя бы фантики и плевки из-под продавленного дивана — может, тараканы убегут тогда сами?!

Не слушают меня. На узбека смотрят. Зло смотрят. А узбек старый, седой совсем. Никогда под диван не плевал. Да и не пускали мы его в комнату — на ковричке в коридре тёмном жил он — и ему привычней и нам спокойнее.
На дверь распахнутую показали старику. Пальцем показали. Средним. Сначла в лицо ему тыкнули, а потом и на дверь показали. Смахнул тот слезу со щеки дряблой, обвёл напослед бывших друзей своих извиняющимися и по обыкновению добрыми глазами, собрал свою котомку жиденькую, поклонился и вышел вон.

Радуются наши, все те, кто остались, празднуют. Весело — прогнали узбека. Теперь нам всем лучше будет. Едоков меньше, и тех, кто сорят тоже меньше. А значит, и в доме чище. Арбузов и дынь вот на столе только небыло. А ну и что — вот невидаль какая — арбузы!

Ох и тяжко ты похмелье наше русское! Какой-то зверёк ночью пробегал. Во рты всем кучки навалил и убрать забыл. И мусора по углам меньше не стало. И к тараканам в гости мышки заходили — хороводы водили.

Что ж такое? Стали в затылке жёлтыми никотиновыми ногтями скрести. Наскребли пяток вшей. Давайте, говорю, мыться срочно. Не слушают меня, на двор пошли и из конюшни цыгана выволокли — он это вшей к нам в дом занёс. От лошадей своих треклятых. Да как занёс то, спрашиваю, он в дом то и носа не кажет, с конями живёт, кормит их, ухаживает. Опять не слышат меня. Некогда им — цыгана бьют. Ногами до ворот его. По рубашке цветастой! По кибитке его! По гитаре его! По лицу скуластому, вольному!

Прогнали. И лошадёнок его трёх тоже за ворота выпихнули — нам чужого не надоть! Русские мы, русские, не воры!
И сразу как бы в голове у всех чесаться меньше стало. Отой же праздник жеж! Гей, славяне! Говори Москва, разговаривай Росея! Гуляй Русь — слаще заживём теперь, чище… Правда на двор уже никто не выходил. А выходил, так тут же и возвращался — никто струны на гитаре не трогал и душу русскую, широкую не слезил — не жалобил. Ну да и пиндыр с ими со всеми — мы и сами можем. Про мороз, например. Эх!…

Зверюшка ночью опять приходил. Кладку свою шибче оставил. Гадость фауны! Кто ж ворота ночью открыл — не помнит никто, веселье в омут с башками вшивыми запрудило всех. Эка напасть, и лошадушек всех повывел из конюшен кто-то. Остались лишь клячи две, тощие да квёлые, к работе почти не годные. Да и те скоро подохли. Руками плуги теперь на огороде ворочали — не до мытья стало вовсе. Да и к чему оно, мытьё это? Как в европе вражьей, честное слово! А чтоб подумать — так и не могут. Чего спрашивается мыло изводить — всё равно грязный через час работ полевых. Да и не кусаются вши те. Или нет их.

Меньше есть стали. Празничать тоже. Без еды то, что за праздник. Экономить еду надобно — без лошадушек ай как мало хлебушка выходит.
Живот ночью голодом сводило. От бессоных ночей днём слабее работать стали — ещё меньше питания стало. Совсем плохо. Что делать то? За цыганом идти? Поди, найди его вольного. Да и гордые мы, русские — не пойдём! Мы едоков уменьшим!
А, вот и братец Хаим. Иди сюда, бывший братец. Вот из-за кого мы голодаем! Выгоним его, лицо жидовское! Извиняйся перед нами за хлеб за съеденый! Нас работников-тружеников объевший, сам то ты в поле не пашешь! Иди отсель! И шахматы, деревяшки свои никчёмные, забери, и книжки к чёрту, и линейки-циркулёчки свои, тобой пропахшие прихвати! Тунеядец! Лентяй! Из-за таких, как ты у нас в доме разруха!
Извините, сказал в ответ Хаим, поднял с пола книжки свои, ногами пинаные, собрал деревянные фигурки в мешочек бархатный, ещё раз попросил прощения за хлебушек нечаяно съеденый и вышел за ворота перекошеные.

С уходом евойным вродь то ничё смяртельново и не случиласи у нас та. Да. И с идой то получчи сталоть. Радовалиси мы умныя, своими умениями выхот нашетши из палажениев трутныхха. Стразу напилиси. А каки напилиси, так и песни пивали. Иль спивали? Кто ево знат то — каки правильна сказати. Та и кака расница? Исть лучче — и нам луччи. Хучь живот не колит ночию. Ито радост.
Правд, хочели вороты поправить — суседи смех над нами зачиняти стали. Хаима фспомнили. Тот жа линеечики фсе унес — не померять никак, куды шурупец закрутнуть. Ай ну и чё — померили локтямы, каки ва старинку, подвесили потом вароты — суседи чути су смеху не попадали та. Ну мы, канешна, разглянули аскарбление нам смяртельнае. И разбили тем все ихние рылы. Таперь сказали те, што войной пайдут. А ну и чё. Пусь идут та. Исчо им рылов набьём.

С утров пратрезвилиси и памрачнели та — братаны бывшия, хохлы, ушед от нас. Ушед, а сами та свинушку послед забрали та. Пасматрел я вкруг, а нас та десятера осталоси. Фсе на одну морду. Сдюжима войну та? И жрати нечаво. Братаны, говорю им, подитек на поли трои, да работайти та. Двои вороты по-трезвяни ладити, а оставшиси со мной — пики да копия изгатавляти. Глижу та — четверо братанов башками вихорными крутят. Гляд зверинай, исчут когой-то, гневьём пышут. Не будема работати, ором орут, виноватава надоть найтитко. Найтитко, да наказати ево как след. Тады и нам щасьтье придет.
Будити работати, братаны, ли, нет ли, спакойна таки спрашиваю их.
Неа, гаварят, не будема. Не хочеца.
Подите ка, гаварю, изо дома та вон, братаны бывшии. Те драца ни стали — ушли панурыи — нас та больша.

Савсем мало та нас осталась. Пашёл я в лес та. Да нашёл тама Хаима. Правд, насилу. Ели уговорил та. Извинился за нас за всех, не от себя, от имени дома попросил — простил брат-Хаим. Дом то наш ни в чём не виноват. Вернулись вместе. С линеечками, циркульками да книжками. По пути зашли к соседям, которых били давече (Хаим уговорил), попросили нижайшего прощения у тех за доставленные физические страдания. Странно, но те с радостью простили нас. И тоже извинились за то, что смеялись над нашими косыми воротами. Расстались друзьями. Правильно, говорил Хаим, не воевать нужно, жить честно и правильно, работать да радоваться. Мог ли я не согласиться с ним? Нет, не было у меня никакой возможности на это. Да и желания не было.

Быстро поправили ворота — Хаим точно указал, замерив точнёхонько, где именно надо вкрутить шуруп. И крышу залатали, а то последнее время всё текла она, а братья мои от влаги той болели постоянно. Ели потом вместе за одним столом. Спать брата нашего уложили в самой тёплой комнате. Спи дорогой, отдыхай, завтра снова работа. Тяжкая и упорная, но наша, для нас.

Когда на дальние кордоны за сенцом для скотинки ходили, цыгана в поле чистом с лошадками завидели. Небойся, крикнули ему издалека, не обидим, коль к нам вернёшься. Не испугался вольный цыган, вернулся. Только очень просил, вместе с лошадьми его взять. Взяли. Как не взять то? Только как его не уговаривали, в самом доме тот жить отказался, с лошадьми лишь. Пришлось всеми жильцами целый день выделить, да в конюшне идеальный порядок навести — ведь человек тут живёт! Да и лошадки наши тоже теперь в тепле и чистоте. А работать стали как! Благодарные, видно.

Зажили мы в доме нашем счастливо, радостно и сытно. И что самое главное — мирно. А вскоре у нас и арбузы с дынями на столе стали обычным делом. Это мы брата-узбека назад зазвали. Тот, конечно, сразу бахчу и организовал. Спасибо ему!

Со временем стал наш дом красивым и из далека заметным — крашеный, с трубой высоченной и воротами резными, на них — петушки разукрашенные. Красиво! Всем соседям на зависть.
Сладили вскоре и три святых места: церковь, мечеть и синагогу. Одна другой краше. Все вместе строили. Стали люди в доме моём счастливее. Нет, не в моём — в нашем. А когда сосед заморский из зависти к красотам нашим сунулся было к вратам — так и отпрянул сразу, поджав хвост. Понял, тиран, что несдюжить с нами. Потому, что сила мы! И неважно, кто и в какую святыню ходит — все оружие взяли! Дом свой от врага защитить — жизни не жалко!

Приходили и братья-славяне со скотиной своей. И те четверо, что на меня похожие, тоже пришли. А я как раз в тот момент прямо над вратами резными табличку приколотил, назад отошёл и разглядывал, из далека ль видна.
Ну что, стоите то, добрые люди, спрашиваю, заходите, рады вам тут. На табличку только, что над воротами, внимание обратите, приглядитесь, будьте так добры.

Вчитались они в слова те. Долго читали, всё соображали чего-то. А я ворота открыл — проходите. Но не все прошли, некоторые помялись-постояли, да вернулись туда, откуда и прибыли. Это слова их не пустили.

Простые слова.

Вот эти:

«Этот дом зовётся Россия. Он для русских.
А русский тот, кому дом наш дорог.
Таких людей Россия любит и ждёт.
А остальные, какой цвет волос бы не имели — не русские.
Ступайте отсюда
с Богом,
добрые
люди!»

Многие потом в наш дом приходили, очень разные люди. Не все только через ворота пройти могли — слова те заговорённые оказались, особой силы. Видно не рукой, сердцем писанные…

Моя Россия стала. Наша.
Наша. И снова моя. И твоя!
Мой дом. Мой! Дом!
И твой!
Дом!
Брат!