— Вот смотри: ты ноги как Гриша ставишь, гусем — сказал Антон. — Но это когда босиком ходишь. А сейчас напялил папенькины сапоги и походка у тебя стала как у папеньки.
— Что ты, право, такое говоришь — пробормотал Мисаил.
— Да, да — сказал Антон. Он схватил Мисаила за рукав и потащил его назад. — Посмотри на свои следы. Их, братец, зарисовать бы хорошенько и можно за иллюстрации к Шарлю Дарвинэ продавать. Смотри, эк носки вывернуты. Это же следы хомо троглодитус. Или Полифема. Только в сапогах.
— Ну и что? — пожал плечами Мисаил. — Они ж тяжеленные. Папенька их так обносил.
— А то, — раздраженно сказал Антон, — что ты и сам в папеньку растешь. И когда-нибудь к нам снова нагрянут приставы. Только уж не твои, а мои сапоги опишут. А тебя поминай как звали. И ты уже в Москве, и тебя поди, сыщи там. А я ещё зиму без сапог ходи.
Антон снова затянулся дымом из самодельной цигарки.
— Оставь на разик — попросил Мисаил.
Антон неожиданно охотно протянул газетный кулек брату и тот, не веря своим глазам, тоже потянул навстречу руку в чернильных пятнах. Но Антон, описав цигаркой обманную дугу, снова сунул её в рот и, затянувшись в последний раз, бросил в пыль, прибитую утренней росой.
— Будет. Курение табака отнюдь не так здорово, как о том братья Цыбуля на своих коробках пишут. А тебе так вообще курить табак нельзя. Тем более, кизяк. Ты и так сладострастник. Как папенька. Чего вчера из клозета такой красный вышел?
— Да сам ты — обиделся Мисаил. — Мало тебя папенька драл.
— Смотри — Эдмунд! — толкнул Антон брата. — Чего это он в такую рань? Смотри, без трости…
Под сплетенными кронами платанов навстречу братьям и всему людскому потоку шествовал математик в длинной и темной летней шинели. На правой руке он держал корзинку.
— Видел, небось, как ты куришь — сказал Мисаил.
— Он пуговиц на своих штанах не видит — спокойно ответил Антон. — Сколько раз, бывало…
— Здравствуйте, господин учитель — первым крикнул Мисаил и сорвал с головы картуз.
— Доброе утро — сухо ответил математик. — Похвальная расторопность. Спешите, хлопцы, цены прибывают. Кто рано встае, тему пан Бог дае.
— Эдмунд Иосифович, — спросил Антон, — а баллы за задачки еще не выставлены? На бином Ньютона-с?
— Вы можете не волноваться — ответил математик, пряча корзину за спиной. — А вот палить табак я вам больше не советую. Подумайте о матке. Что с ней станет, когда вас выгонят с волчьей паперой? Желаю здравствовать.
Перехватив корзину другой рукой, математик прикоснулся к фуражке одним пальцем и пошел дальше.
— А ты говорил…
— Да это он про старое — вздохнул Антон. — Помнишь, меня тогда выгнать хотели? Всё жидовьё \»за\» было, а он один воздержался. Вот и изрёк. Ну и память у папаши!
— А видал, что в корзине-то у Держинского? — спросил Мисаил.
— Сколько раз тебе говорить: не \»Дер\», а \»Дзер\»!
— Яйца. Он их лопухами прикрыл.
— Ах-ха-ха! Яйца! Ах-ха-ха! Лопухами!
— Да тише ты! Услышит! — оглянулся Мисаил на сухую фигурку математика, по-монашьи подбрасывающего калошами полы шинели.
— Яйца, а-ха-ха! Пся крев! Естем до живего доткнентным! Ах-ха-ха! Пан лайдак! Лопухами! Фиговыми! У кого рано встае… Глянь, глянь, перс!
— Да грек это!
— Сам ты грек! Говорю тебе: перс. Я старший.
Рынок гудел, гоготал, мычал, выкрикивал.
— Дамам и господам дёшево продам!
— Не бьётся, не ломается, только кувыркается!
— Необыкновенный предмет! Служит тысячу лет!
— Хитре шило для ремонту взуття! Хитре шило!
— А вот конфеты! Свежие ворованные конфеты! Вар-рую — продаю! А-атсидел — вищел!
— Каучуки для дам!
— Американские камушки! Американские камушки!
Отставной юнкер-морфинист Зиновьев стоял с удавом на шее и оглядывал публику мутными красными глазками, а простоволосая цыганка Люба ходила с его засаленной фуражкой в одной руке и с кроликом в другой:
— А положи копеечку, яхонтовый! А вот кушать сейчас будем! Ай, хороший господинчик! На, вот здесь меня потрогай! Ай, сладкий, не жидись!
— Смотрите, Марья Алексевна: Зиновьев! Глазам своим не верю!
— Полноте, Сидор Поликарпыч! С Петрова дня тут стоит! Его ж в арестантские роты чуть не выгнали!
— За что, помилуйте? У меня первый ученик был!
— Как за что? За люэс, батенька. За люэс.
Антон и Мисаил перещупали ткани перса, послушали слепого бандуриста и пощекотали травинкой его загорелую шею, купили мятных пряников на копейку и выпили кваса, прошли вслед за полицмейстером, запуская руки в те же мешки и бочки, посмотрели, как Моня с арбузной пристани на спор выпивает ведро водки, а оборванец с чугунки хрюкает под ногами толпы.
Вышли к мясным рядам. Народа здесь было больше всего — и тем более много, что как раз напротив стояли молочные и медовые ряды. Их давальцы с ангельскими ликами стояли, кротко сложив руки на передниках, изредка кланяясь редким покупателям. А вот у мясников лица были красные, потные, свирепые. И хотя мясо лежало грудами, ряды все равно осаждала толпа, и красная дымка стояла над этой толпой и этими рядами. С края ряда, на плахе, лежала свиная голова в повязанном для смеха платочке. Мясник улыбаясь, подманивал беременную суку зажатым в кулаке камнем.
— Голодная собака верит только в мясо.
— Здорово. Вот здорово ты сказал! Тебе, Антош, писателем надо быть.
— Да куда уж нам с суконным-то рылом… Наше дело будет грязное — недужных брюхом пользовать. Но одну вещь я напишу точно — диссертацию.
— О чем же, Антоша?
— О половом авторитете.
В птичьем ряду долго ходили, выбирали, показывали рубль, прежде чем торговки разрешали потрогать утку. Наконец выбрали серую, фунтов на пять. Мисаил взял утку на руки. Антон деловито пересчитал сдачу. Утка тревожно озиралась и пробовала взлететь, и Мисаил давал ей взлететь, но тут же дергал за привязанную к пальцу веревочку и утка снова падала в его руки.
— Скажи \»эн-те\» — обратился Антон к утке. — \»Эн-те\». Эн-те, дура стоеросовая.
— Эн-те — сказал Мисаил.
— А может, купить сотню таких, да улететь на них к чертовой матери? — вздохнул Антон.
Они были уже недалеко от дома, когда их обдал пылью экипаж, запряженный четверкой вороных. Возле лавки Микоянова экипаж остановился и на мостовую вышли дама с девицей.
— Тебе, котик, не угодишь — брюзжала дама, беззастенчиво оправляя юбку. — Скажи своему папаше, чтоб он тебе платья прямо из Парижа выписывал.
— И скажу — ответила барышня сквозь зубы.
— То она в консерваторию хочет, то крыжовника ей зрелого подай, то шоколату объелась, а потом скачи за доктором.
— Вы, маменька, лучше б Егору велели, чтоб он вашими духами не обливался.
Сказав дерзость, барышня оглянулась, как будто хотела, чтобы все вокруг стали свидетелями ее упрямства. Дама, звякнув колокольчиком над дверью, уже вошла в лавку. Но барышня, заметив Антона, остановилась, широко раскрыла глаза и стала смотреть на утку, на лицо Антона, на его сапоги, снова на лицо. Она заметно покраснела. И Антон заметил барышню. И его лицо тоже покраснело.
— Бонжур, мисюсь — сказал он.
Барышня присела и кивнула головой. Снова звякнул колокольчик.
— Кто это? — шепотом спросил Мисаил.
— Утку дай.
Мисаил безропотно протянул Антону веревочку. Антон намотал бечевку на руку, схватил утку за шею и выдернул из нее перо.
Издав вопль, утка захлопала крыльями.
— Ты чего?! — остолбенел Мисаил.
— Ничего — сказал Антон и бросил перо на мостовую. — Пусть все видят, что и у нас утка на обед.
И Антон победно зашагал вперед. Утка орала, Мисаил бежал сбоку и заглядывал Антону в лицо. А тот драл и драл из утки перья, и нагло смотрел в глаза встречным, и поглядывал на занавески.
\»Я выйду только за графа\» — звенело в ушах Антона эхо серебряного голоска. — \»Или за деньги. За очень большие деньги. Basta!\»
