1.
Тяжело бежать по снежной равнине. Ноги по колено проваливаются в снег. Вот бы лыжи. Или сани. И солнцезащитные очки. Глазам больно от яркой белизны, которою солнце и снег гордятся, как своим здоровым краснощеким упитанным ребенком. Эта девчонка своенравна. Избалована… Что? Лай? Неужели собаки? Похоже, собаки. Догонят.
Надо натянуть поглубже ушаночку. Как тогда, когда поезд бежал безудержно вперед, желая скорее напугать пассажира сибирским холодком. Спрятать ладони в рукава телогрея. Повалиться лицом в снег. Пусть обожгутся щеки. И лежать так недвижимым, пусть бы и папироской. Ну и что, что мороз. Зато папироска на тротуаре. По соседству разрисованные белым лесом витрины магазина… Зябко. Зябко, конечно. Надо ушаночку поглубже натянуть, авось холод не проймет. Сердобольные бабули качают головами: папироска-то совсем закоченела, — и плетутся дальше, медленно ступая, осторожно… Гололед. И одна из них,
наверное, баба Надя… контролер билетов.

2.
Именно, в штатном расписании так обозначена должность: контролер билетов. То есть, занимающий эту должность контролирует билеты, кинобилеты. Контролером таковой работник назван не потому, что он отрывает у билетов ту часть на которой написано «контроль». Но из-за этого заблуждением было бы называть такового работника «отрыватель». Все-таки, он «контролер». Именно, потому, что он «контролер» на каждом билете есть отрывная часть для контролера, на которой написано «контроль». А контролер таковой работник потому, что он контролирует, не столько, билеты (хотя и «контролер билетов»), сколько соответствие количества зрителей количеству предъявленных билетов.
А следит за этим соответствием контролер путем собирания, через отрывание, корешков билетов и в то же самое время: путем пропускания зрителей количеством равным предъявленным билетам. Затем, путем простого арифметического действия: сложением собранных корешков, контролер должен проверить у кассира: столько ли продано билетов?
Если кинобилетов продано больше, значит, контролеру следует ожидать запоздалого зрителя. А если кинобилетов продано меньше, то тут уж, кассиру не сдобровать. Так что, «контролер билетов» — заноза не только для безбилетного зрителя, но и для нечистого на руку кассира.
Из всего вышесказанного пытливому уму станет ясно: что исполняющего такой многообразный комплекс обязанностей следует называть ни «отрыватель», ни «собиратель», ни «пропускатель», ни «подсчитатель», ни «проверятель», — а, именно, «контролер билетов». И это в высшей степени Справедливо!

3.
Как много Информации может нести словосочетание из научных двух слов: «контролер билетов». Но то количество. Информации, которое умещается в словосочетании из совсем простых, всем понятных двух слов, как «баба Надя» — не уместить во всех книгах, существующих в мире. Потому, что «баба Надя» — может означать: что угодно в чтоугодной степени помноженное на где угодно в гдеугодной степени помноженное на, когда угодно в когда угодной степени помноженное на зачем угодно в зачемугодной степени помноженное на сколько угодно сколькоугодной степени помноженное на откуда угодно, в откудаугодной степени помноженное на для чего угодно в длячегоугодной степени… и так помноженное на бесконечное число помножений, — и все ЭТО (представить страшно) ни на что неразделенное. Даже неразделенное на нуичтоугодно в нуичтоугодной степени, а, напротив того, помноженное вдобавок к неисчислимому числу производных еще и на нуичтоугодно в нуичтоугодной степени и еще помноженное на нуичтонуичтоугодно в нуичтонуичтоугодной степени… Вот как много Информации может нести, казалось бы, простое, словосочетание: «баба Надя». И это в высшей степени Справедливо!

4.
«Контролеру билетов», помимо всего прочего, как и всякому вахтеру, то есть «дневному сторожу», вменяется в обязанность следить за порядком внутри учреждения, что подразумевает действие пресечением нарушений установленного порядка? Вот почему «контролер билетов» обязан приходить на работу, не к началу киносеансов, а к началу
рабочего дня, в данном случае: к девяти часам. В иных случаях к 8-ми, а то и к 7-ми.

5.
Отличаясь добросовестностью, баба Надя пришла на работу вовремя. И по той же причине (по добросовестности) она указала уборщице, посчитавшей, что уже выполнила свои обязанности, на то, что последняя не вымыла полы на втором этаже, там, где находятся кабинеты: директора, бухгалтера, администратора и пр. Уборщица обиделась на замечание какой-то там контролерши, похожей на набитый старыми тряпками чемодан, и с красным, как у пьянчужки, лицом, — и, отпуская в адрес бабы Нади всевозможные обзывания и сравнения уборщица попятилась… Сзади, в деревянном полу, была дыра, на существование которой баба Надя неоднократно указывала Вете Твардветьевне, — в нее-то уборщица и провалилась.
Так начался этот день.

6.
Воздушная Вета Твардветьевна появилась через миг после того, как «так начался этот день» и застала в вестибюле черный сугроб снега, в котором, минуту спустя, угадала бабу Надю — контролера билетов. Баба Надя стояла на четвереньках и рассматривала дыру в деревянном полу, с выражением на лице необыкновенного внимания и необыкновенной
заинтересованности.
— Как вы уже надоели с этой дырой! — всплеснула руками Вета Твардветьевна. — Не успели придти на работу — и давай разглядывать дыру! Что вы ее все время разглядываете? Что там такого, Надежда Андреевна, необычного! По-вашему, я ее специально сделала? Да?
Взяла лом и пробила в полу дыру! Так, что ли? — Вета Твардветьевна дернула плечами и еще раз всплеснула руками. — Обычное дело: прохудились доски. Сгнили, и образовалась дыра. Какой вы, Надежда Андреевна, занудный человек. Я же вам не возьму с потолка латку и не
залатаю ее. Даст бюджет денег на ремонт — отремонтируем, и без ваших подсказок. Что вы то мне, про эту дыру каждый день укоряете, да еще и разглядываете ее, как некое неземное, явление. К тому же у вас больные ноги и ревматизм… я освобождаю вас от расклеивания летучек по городу, а вы, чтобы донять меня, готовы проделывать на себе сложные гимнастические упражнения…
Некоторое время Надежда Андреевна оставалась в исходной позе, для выполнения «сложных гимнастических упражнений», для того чтобы, когда директор узнает правду, вновь не опускаться на четвереньки, действительно, ноги и поясницу ломило и крутило. Но, убедившись в намерении директора возмущаться долго, — Надежда Андреевна поднялась. Но тогда и Вета Твардветьевна остановилась, с укором взирая сквозь тонированные стекла очков на «занозу».
Под этим гипнотическим взором Надежда Андреевна нервным движением поправила на себе одежды и голосом, полным достоинства, произнесла.
— Туда уборщица провалилась!
— Как провалилась?! — всплеснула руками Вета Твардветьевна, с завершающим хлопком ладонями у груди, теперь уже в действительном, не деланном изумлении. — Какая уборщица?!
— Таня. Шагнула на…
— Таня провалилась?!
— Шагнула назад и провалилась.
— Таня провалилась?! Что вы говорите такое!
— Ей богу! Своими глазами видела, как вот вас сейчас. Шагнула вот так вот назад и провалилась.
— Что же вы не поможете ей?! — с этими словами Вета Твардветьевна припала к дыре. То же сделала и баба Надя.
— Таня! Таня! — позвала Вета Твардветьевна.
Но на зов никто не откликался. А по мере привыкания глаз к темноте, директор узнавал течение воды под полом. Так, естественным путем, без применения труб, протекали под зданием канализационные стоки.
— Где же она?
— Течением, наверное, унесло, — предположила баба Надя, после чего директор и контролер уставились друг на друга в немом пристрастии.
Застав директора и контролера за таким занятием, в дверях застыл администратор, Наталья Васильевна, приятная, миловидная женщина с открытым и добрым лицом. «Ругаются, — подумала она, — из-за этой дырки. Вот вредная баба Надя, с самого утра пристала к Вете, теперь весь день будет нервозным».
Под обращенными на нее взорами, Наталья Васильевна подошла к стоящим на четвереньках, и, не дождавшись к себе ни приветствий, ни обращений, ни упреков, безнадежно выдохнула и сказала, проделав еле заметное движение руками.
— Дыра.
— Дыра, — эхом отозвалась Вета Твардветьевна.
— Туда уборщица упала, — пояснила баба Надя.

7.
Кассир Ирина увидела, как у дыры ползают на четвереньках директор, администратор и контролер и поочередно засовывают в дыру голову. Это очень напугало Иру. На лице ее изобразился детский страх: широко раскрылись рот и глаза, — и она, оставаясь незамеченной, в ужасе бросилась из кинотеатра.
Навстречу поднималась по ступенькам контролер Антонина Сергеевна.
— Тоня! Не ходи туда! — вскричала Ирина.
— А что случилось?! — испугалась Антонина Сергеевна.
На прошлой неделе, в ее дежурство, кто-то перенес пианино со второго, этажа на первый. И ей, за это здорово влетело.
— Там Вета что-то уронила в дыру. Она заставляет бабу Надю и Наташу лезть доставать. Если мы пойдем, и нас заставит.
— Так я туда не пролезу.
— А ей то что. Скажет: лезь — и полезешь.
— Что случилось? — встревожено спросила киномеханик Ира Корзухина, вглядываясь в напуганные лица.
— Вот, хорошо, что ты пришла, — обрадовалась Ивахова. – Вета что-то уронила в дыру, и хочет, чтобы кто-нибудь залез туда и достал. А мы боимся заходить, чтобы нас не заставили.
— Там же канализация течет, — заупрямилась Корзухина, будто ей уже предложили лезть в дыру.
— Ну и что! — стояла на своем Ивахова. — Она же уронила!
— Точно меня заставит лезть, — загрустила Корзухина. — Я же самая длинная.
— О! Олег идет! — хором, воскликнули контролер, кассир и киномеханик, завидев приближающегося бухгалтера.
Он шел на работу ровно, спокойно, не торопясь, как и подобает всякому бухгалтеру. Ему совершенно было безразлично скопление людей у входных дверей. И совершенно не трогало его их, пение, которым встречали его женщины: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер. »
Это походило на дурачества подростков у входа в школу. Когда девчонки радостно встречают мальчишку, значит, он или что-то проспал, или идет не туда, куда следовало бы.
— Сейчас в дыру полезешь, — потирая от удовольствия руки, ехидно сообщила Корзухина.
Сомнения бухгалтера поспешила развеять кассир.
— Вета что-то уронила в дыру, которая в вестибюле в полу, а достать некому.
— У, ё… я в банке… — пробубнил Олег, развернулся и пошел прочь.
— Что он сказал? — переспросила у подруг Ивахова.
— К бабке пошел какой-то, что ли, — предположила Корзухина.
— Да это он нас к чертовой бабке послал, — уточнила Антонина Сергеевна.
— Олег! — взмолилась Корзухина. — Она же меня заставит лезть! Ну что тебе трудно, что ли! Слазай, пожалуйста…
Бухгалтер остановился. Пораздумал. Буркнул: «Ладно, пошли, » — и пошел в кинотеатр.
— Что он сказал? — переспросила Ивахова.
— Пошли, говорит, — перевела Корзухина.
С легким волнением контролер, кассир и киномеханик последовали за бухгалтером.

8.
— Здрасьте, — бросил Олег компании изучающей дыру в полу, и невозмутимо направился к себе в кабинет.
— Олег, у нас чэпэ, — сообщила встревоженным голосом воздушная Вета Твардветьевна, догнав бухгалтера на ступеньках.
— У нас всегда чэпэ, — не останавливаясь, недовольно отозвался Олег. — И адрес у нас такой, чтобы всегда чэпэ происходили.
— А какой у нас адрес? — заинтересовалась директор.
— Ленина, тринадцать, — сообщил бухгалтер. Повернул в замке ключ. Открыл дверь.
— Что, правда, у нас такой адрес? — удивилась Вета Твардветьевна. — А откуда ты знаешь? Я десять лет здесь, проработала и не знаю, что у нас такой адрес.
— Я же бухгалтер, подписываю всякие документы, и адрес приходится указывать.
— Да. Надо же. Ленина, тринадцать. Конечно, теперь я понимаю, нет ничего удивительного в том, что уборщица исчезла…
— Уборщица исчезла? — переспросил Олег.
— Да, провалилась в дыру и исчезла.
— Провалилась в дыру? — бухгалтер закрыл кабинет на ключ. – Пойдемте, посмотрим.

9.
— Вот так вот стояла, потом попятилась и упала, — показывала баба Надя, как все произошло, пытливым сослуживцам.
— Ты что, подруга, говорила, что Вета что-то уронила…
— Откуда я знала… я так подумала. Вижу, что они в дыру заглядывают… Вот и подумала — оправдывалась Ивахова.
— Я так и знала, что сегодня, что-то произойдет нехорошее с самого утра, и весь день будет нехорошим, — уверяла баба Надя.
— Почему?
— Откуда?
— Видишь, когда я вышла из дома мне сразу навстречу женщина попалась. А следом еще две. Я сразу поняла: все — день испорчен. А вот, когда мужики попадаются, тогда день хороший. А если сначала мужик, а потом две бабы, то утро будет хорошим, а обед, и вечер в неприятностях. А если два мужика сначала, а потом баба, тогда только вечер плохой. А если, баба сначала, а потом мужики, то утро с неприятностями, а обед и вечер хорошие. А если мужик второй, а баба первая и третья, то обед будет хорошим. А, сегодня все три бабы встретились, друг за другом. Я так и поняла, все — день с самого утра в неприятностях. И точно, так и есть, только пришла — с уборщицей поругалась, потом она провалилась. Потом Вета пришла, никогда утром не приходила, а сегодня пришла, ну, три бабы встретились, пришла и сразу на меня набросилась, что, мол, я к ней пристала, и жизни ей не даю с этой дырой. А я ей говорила, провалится кто-нибудь, провалит…
— Вета, идет, — одернула, бабу Надю Антонина Сергеевна.

10.
— Как она туда упала?
— Вот так вот стояла, я ее отчитала, она попятилась, — баба Надя показала бухгалтеру, как это происходило. — И провалилась.
Олег слегка надавил ногой на край дыры. Непрочные выступы гнилого, дерева надломились под его ботинком, согнулись вниз.
— Не могла она туда упасть, — резюмировал Олег.
— Так ведь, я сама видела, — возмутилась баба Надя. — Своими глазами…
— Почему не могла?
— Вообще, не представляю, как можно провалиться бесследно в такую узкую дыру. Можно одной ногой оступиться… даже если оступиться двумя ногами, то руки не дадут пролететь полностью. Даже, если специально захотеть провалиться сквозь такую узкую дыру, и прыгнуть солдатиком, то очень сильно поранишься, оборвешь на себе всю одежду и хоть какие-нибудь клочки останутся на досках. А здесь, ни только нет клочков одежды, но и щепки в некоторых местах вверх смотрят, как будто оттуда кто-то вылезал. Но никак не прыгал. Так что, никто туда не проваливался, может быть провалится когда-нибудь, но пока не проваливался.
— Я же своими глазами…
Довольный собою Олег отправился к себе в кабинет.

11.
— А что, правда, Таня не могла провалиться в эту дыру?
— Ветатьевна, конечно, правда.
— Зачем же, Надежда Андреевна так говорит?
— Ветатьевна, а вы не обращайте внимания.
— Не обращать внимания! Олег, как я могу не обращать внимания! Ведь, Надежда Андреевна каждый день, мне зудит про эту дыру. Как будто, я сама не знаю, что в дыру можно провалиться. И тут, утром прихожу, а она заглядывает в дыру. Я спрашиваю: что случились, Надежда Андреевна? А она говорит: уборщица Таня провалилась в дыру. Зачем же она так говорит? Зачем ей смотреть в ту дыру, если туда никто не падал?
— Может, она уронила туда что-нибудь, — предположил бухгалтер. — Уронила, наклонилась и стада высматривать в дыре пропавшую вещь, а тут вы пришли. Ну а коль, она каждый день напоминала вам о существовании дыры, то и решила выдумать историю о провалившейся уборщице. Ведь ей не дает покою эта дыра, вот она и подумала, что такой выдумкой подтолкнет вас к действию.
— Да?!
— Да. А вы, Ветатьевна, не обращайте на такие выходки внимания. Относитесь к этому спокойнее.
— Надо же, какая вредная баба! Хоть бы она провалилась в эту злосчастную дыру. Как бы всем стало спокойнее бы жить. Ведь она, Олег, на пенсии, а с работы не уходит. Вся больная, но до чего же вредная… ну, дают тебе работать, — работай спокойно. Так ведь, нет… привыкла всю жизнь смуту сеять, недаром в торговле работала, и здесь тем же занимается. Ну, я ей задам.

12.
— Баба Надя, так провалилась уборщица в дыру, или вы нарочно, чтобы Вету подразнить? — допытывалась Корзухина.
— Ей богу, провалилась! Своими глазами видела! Вот так я стою, вот так – она, я ее отчитала, а она, назад шаг… и провалилась прямо в дыру…
— А вы вчера не пили? — засмеялась Корзухина.
— Ира! Ты меня знаешь, я врать не буду. Своими глазами видела…
— А за что вы уборщицу отчитали? — мягко спросила администратор, Наталья Васильевна.
— Она домой собралась, а второй этаж не вымыла, — твердо сказала баба Надя.
И вдруг, ей показалось, что если все убедятся в том, что Таня не прибрала второй этаж, то ей поверят.
— Вот, пойдем на второй этаж, посмотрите, что я не вру.
Комиссия прошествовала на второй этаж.
— Вот посмотрите, сразу видно, что полы не мыты, — указала баба Надя.
— Да. Да. Да, — согласились администратор, киномеханик, кассир и контролер.
Наталья Васильевна пригласила директора.
— Вета Твардветьевна, посмотрите, полы, здесь действительно не домыты. Сразу можно определить, — не мыты.
— Да, — согласилась Вета Твардветьевна. — Не мыты. Ну и что?
— Вот, Надежда Андреевна говорит, что Таня не вымыла полы и собралась домой, а Надежда Андреевна ее за это отчитала. Так? — обратилась Наталия Васильевна к бабе Наде.
— Да, я ее отругала за это, а она попятилась, и в дыру провалилась.
Корзухина и Ивахова хихикнули и покинули разбирательную комиссию.
— Олег Андреевич! — позвала бухгалтера Вета Твардветьевна. — Олег Андреевич, подойдите, пожалуйста, к нам.
Олег Андреевич вышел к собравшимся, и, сохраняя выжидательное молчание, зло смотрел на Надежду Андреевну.
— Олег Андреевич, посмотрите, полы действительно не вымыты, — сообщила Вета Твардветьевна, нарочито прибегая к помощи немногословного бухгалтера.
— Ну и что? — недовольно буркнул он.
— Вот и я говорю, — развела руками директор. — Ну и что? — переадресовав вопрос администратору.
А администратор, улыбаясь, переадресовала вопрос, бабе Наде.
— Надежда Андреевна, ну и что?
— Вот, я ее за это отругала… — совсем растерялась баба Надя.
— И поэтому Таня бросилась в дыру и бесследно там исчезла, да?! — засмеялась Вета Твардветьевна.
Антонина Сергеевна сдержанно улыбнулась. А Олег Андреевич закрылся в кабинете.

13.
— У Веты Твардветьевны, такой взгляд, как у гипнотизера, — сказала Антонина Сергеевна голосом, каким дети рассказывают друг, другу страшные истории. — Она им прямо гипнотизирует.
— Точно, — согласилась Ивахова. Она сидела за своим столом, умело проделывала на счетах арифметические операции. Я с ней так боюсь разговаривать… — пугливым тоном говорила она. — Вот, она, девчата, — Ивахова отложила счеты. — Что захочет, то мне и внушает.
Я уже два раза отсюда увольнялась. Так она придет ко мне домой, поговорит со мной, и точно, загипнотизирует, — на следующий день я опять работаю здесь.
— И я заметила, как что-нибудь случится, и она меня, отчитает, мне ночью кошмары снятся. Вот, на прошлой неделе, когда это пианино на первом этаже оказалось, Вета со мной целый час беседовала, так мне две ночи снилось, что меня негр душит.
— Ну и ты, Тоня, со страху описалась… — засмеялась Корзухина.
— Ну не описалась…, а просто… неприятно.
— Вот на вас ее гипноз действует, а на меня не действует, — тыкнула толстым указательным пальцем в воздух баба Надя.
— И на меня не действует, — возразила Корзухина.
— Я, когда с ней разговариваю, — продолжала баба Надя. — Я всегда дули в карманах держу, — она показала, какие именно дули и как их нужно прятать в карманах. — И меня никогда ее гипноз не берет. А про дули мне одна знакомая сказала. Знаете, как было. Купили мы дачу, ой давно уже. И вот, лет пять или шесть ухаживали, пока земля родить стала. Картошка стала родиться вот такая. Вишни с куста четыре таза собирали. Помидоров, мамочки мои! Ой, как радовались мы! Не напрасно трудились. Сколько мой навоза туда завез, перегноя, чернозему, песка, пока урожай начался. И вот пришел день радости. И
года три мы хороший урожай снимали. А тогда, за год, как у нас все родить перестало, у нас соседи поменялись. Прежние продали дачу, соседи такие были хорошие. И вот, стали новые. Муж да жена. И у обоих глаз нехороший. А завистливы, до чего! Вот соседи, земля-то одна, что тут, забор нас разделяет и только. И вот, цветет картошка, а она, жена соседова, через забор к нам перегнется и смотрит на мою картошку и смотрит, а потом скажет: ой, как у вас картошка цветет, любо смотреть. А у нас даже не поднялась. — И так все лето. То она, то он. То он, то она. Через забор перегнутся и смотрят, и смотрят. Ой, какая у вас ягода богатая. Ой, какая картошка здоровенная, а у нас горох. И все! На следующий год, также они на заборе повисели все лето — то он, то она, то он, то она, — и не стало у нас урожая. Как корова языком слизала. Перестала земля родить. Вишен два бидона с куста собрала, — что это? Помидоры почернели, картошку червь поточил. И на следующий год ничего не собрала. А у этих! Картошка, во! Ягодов, во! Помидоров, во! Ну, думаю, что-то здесь не то. Я еще тогда заподозрила. Что-то, думаю, здесь чертовщина какая-то. Пошла я к своей старой знакомой, она сглазы снимает, наговоры. Рассказала ей все, как было. И она мне говорит: да, правда, эти соседи. И посоветовала мне тайком, когда те на заборе повиснут, дули в их сторону крутить. Пришло лето, я так, и сделала. Все! Прежний урожай у нас народился, даже еще лучше. А эти-то, как увидели мой урожай, как заохали, как заохали, думала обосрутся, так забегали… Вот с тех пор, на дурной глаз я всегда тайком дули кручу…
— Надо и мне попробовать, — засмеялась Наталья Васильевна.
— А вас она всех гипнотизирует, — обиженно заявила баба Надя. — Точно у нее такой глаз, как у моих соседей. Вас она загипнотизировала, вот вы мне и не верите.
— Да, бросьте вы, баба Надя, — отмахнулась Корзухина. — Никто туда не провалился. Туда и провалиться-то не возможно.
— Я из ума еще не выжила, — огрызнулась Надежда Андреевна. — Своими глазами видела, как она в дыру провалилась.
— Тише, — цыкнула Наталья Васильевна. — Вета идет, ее каблуки.
Антонина Сергеевна подпрыгнула с места и побежала к выходу из кассы выполнять обязанности контролера.
— Я тоже пошла, — поспешила Корзухина за Антониной Сергеевной, которая уже налетела на Вету Твардветьевну.
— Вы куда, Антонина Сергеевна?
— В зал, проверить…
— Подождите. А вы?
— В аппаратную….
— Подождите.
Вета Твардветьевна прошла в помещение кассы, остановилась в центре.
— Чай будете пить? — мило улыбаясь, мягким голосом осведомилась Наталья Васильевна. — Чайник скоро уже закипит.
Надежда Андреевна бросилась к плите.
— Да он уже закипел.
— Нет, — отказалась Вета Твардветьевна. — Чай будем пить после, а сейчас все в мой кабинет на пятиминутку.
Вета Твардветьевна внимательно посмотрела на Ирину Ивахову.
— Ирочка, — заметила она, — какое на вас платье сегодня нарядное!
— Да, вот, купила, — смутилась кассир.
— На базаре купили?
— Да, — еле слышно, испытывая удовлетворение, отвечала Ивахова.
— И сколько такое платье стоит?
— Ой, Вета Твардветьевна, не спрашивайте, дорогое сейчас все стало.
— Дорогое стало, да, — согласно вторила Вета Твардветьевна. — Ну, а алименты вам вовремя платят? — заботливо поинтересовалась она. — И немало, наверное… ваши мужчины на заводе работают?
— Да… платят… работают.

14.
В кабинете директора, в ожидании пятиминутки, сидели бухгалтер, (он сидел, как всегда молча) и Надежда Андреевна (она молчала, потому что не с кем было разговаривать). Вета Твардветьевна и Наталья Васильевна шептались в холле второго этажа.
— Ну, ладно, Наташенька, пойдемте, пойдемте, — послышался говор Веты Твардветьевны, и следом в кабинет вошли директор и администратор.
— А где все? — удивилась Вета Твардветьевна, увидев, что кроме бухгалтера и контролера в кабинете никого нет. — Давно уже пятиминутка должна начаться.
— Мы работаем в кинотеатре, но в кинотеатре ли мы, когда мы не работаем, — пробубнил себе под нос бухгалтер и пошел звать остальных.
Вета Твардветьевна посмотрела на Наталью Васильевну вопрошающим взором.
— Он, наверное, сказал, Вета Твардветьевна, что, ему этот кинотеатр уже надоел, — мягко пропела Наталья Васильевна.
— Наталья Васильевна, вы не представляете себе, а как мне надоел этот кинотеатр!
— А мне, Вета Твардветьевна…

15.
— Контролер билетов Надежда Андреевна, — открыла пятиминутку Вета Твардветьевна. — Уверяла нас сегодня, что на ее глазах уборщица Таня провалилась в дыру. И продолжает уверять, так, Надежда Андреевна?
— Да, — утвердительно качнула головой Надежда Андреевна.
— Все имели возможность внимательно изучить дыру, и я думаю, все согласны с выводами Олега Андреевича. Не только Таня не могла провалиться в эту дыру, но и вообще, никто не может в нее провалиться не оставив никаких следов. А следов провала там никаких нет.
— Надежда Андреевна следы замела, — хихикнула Корзухина.
— Следовательно, Надежда Андреевна все это выдумала. И сделала так нарочно, чтобы настроить против директора весь коллектив. Вы, Надежда Андреевна, только этим и занимаетесь. Сколько я вас помню, сколько вы работаете, столько и подстрекаете людей против меня.
— Я против вас, Вета Твардветьевна, не…
— Не перебивайте меня! Никто не пришел ко мне в кабинет и со злорадной
усмешкой не сказал: Вета Твардветьевна, у нас в вестибюле в полу дыра, — как это сделали, вы! А что, кроме вас никто не видел ее? Она уже два месяца эта дыра… и вы знаете, по какой причине она образовалась… Вы знаете… Но вам хотелось унизить меня, оскорбить. Зная, что бюджет не дает денег, и я ничего не могу поделать с этой дырой, да не только с этой дырой, много у нас проблем, и кресла в кинозале надо менять… много у нас дыр… так вы мне напоминанием решили досаждать, мол, чтобы не забывала Вета Твардветьевна, что дыру не может сделать. А вы, Надежда Андреевна, прекрасно знаете, кто у нас в кинотеатре занимается этими вопросами. У нас есть администратор, Наталья Васильевна, почему вы ей не говорили о дыре?!
— Она сама каждый день видит…
— А я значит, в свой кабинет с улицы по воздуху залетаю, на метле. Так? И надо же, какую радость вам приносит унизить меня. Унизить человека. Что даже не посчитались с больными ногами, не поленились подняться на второй этаж, чтобы сказать: Вета Твардветьевна, у нас дыра, — и этого вам мало… так вы выдумали, что уборщица туда провалилась… вы, наверное, думали, что я из окна выброшусь, когда услышу, что уборщица в дыру провалилась, и, как вы мне сказали, ее течением унесло. Река Енисей у нас под полом протекает… Вам должно, быть стыдно, Надежда Андреевна. Вы уже на пенсии, а все никак, не успокоитесь, все вам надо директора подергать, чтобы день зря не пропал. Стыдно должно быть.
— Все-таки, она провалилась, — с досадою упорствовала баба Надя.
— Хватит, — ударила ладонью по столу директор.
— Своими глазами видела.
— Хватит! Достаточно вы уже моей крови попили. Остановитесь, Надежда Андреевна, у нас нет времени выслушивать ваши выдумки, у нас оперативка. Наталья Васильевна, говорите, что у вас?
Наталья Васильевна обратилась к тетрадке, которая лежала у нее на коленях.
— Сегодня обещали придти сантехники. Туалеты делать.
— Вы договорились с ними?
— Договорилась, чтобы они пришли посмотреть. Тогда они назначат цену.
— Хорошо, занимайтесь.
— Сторож подал заявление на расчет. Художник не хочет работать.
— Пусть месяц отрабатывают, а вы пока подготовьте объявления.
— А что с Таней?
— Что с Таней?
— Если она не провалилась, то где она? Может и уборщицу надо искать.
— Если Надежда Андреевна не столкнула Таню в дыру за то, что она второй этаж не вымыла, то, я думаю, Таня найдется. У вас все, Наталья Васильевна?
— Да.
— Так, аппаратная.
— У нас нет склеивающей ленты, — сообщила Корзухина.
— На складе ее тоже нет. Но я занимаюсь этим вопросом. У, меня в блокнотике записано. Готовы вы, Ира, сегодня к занятию по технике безопасности?
— Да.
— Хорошо. Касса.
— Касса, — эхом отозвалась Ивахова.
И если в колодец больше ничего не крикнуть, откуда тоже ничего не крикнется.
Бухгалтер, снедаемый смехом с самого начала пятиминутки, наконец, не выдержал и загоготал.
— Чего смеешься, — не поняла Ивахова.
— С ручника снимись, — шепнула Корзухина, тоже разбираемая смехом.
— Что у нас в кассе? — помогла Иваховой Вета Твардветьевна.
— С кассой ничего, — отвечала невозмутимая Ивахова.
— Делаем мы план или…
— А что вы не знаете, Вета Твардветьевна, никого нет. За четыре дня ни один человек в кино не пришел, ни одного билета не продано…

16.
— Что, за работа, — ворчала баба Надя. — Пришла как путевая к девяти часам. Сижу, ничего не делаю. Людей нет. Одна ругачка с самого утра. Как кость поперек горла я ей встала…
— Идите летучки по городу расклеивайте, если вам не сидится, — посоветовала Антонина Сергеевна. Она накрывала стол к чаепитию.
Наталья Васильевна возилась с заварником. Ивахова ушла мыть стаканы, а Корзухина сидела у стола и покачивала ногой.
— Плитка уже грязная, — сказала баба Надя. Взяла тряпку и стала вытирать электроплиту.
Это была ее электроплита, потому что, баба Надя знала, что унесет ее домой. И все об этом знали.
— Домой унесете, — поддела бабу Надю Корзухина.
— Баб Надя, на чем же мы воду будем кипятить? – обеспокоилась Наталья Васильевна.
В кассу вошла Вета Твардветьевна с коробочкой печенья и баночкой варенья. Следом Ивахова с мытыми стаканами.
— Что, Надежда Андреевна, плиту свою моете? — сказала Вета Твардветьевна, поставила на стол печенье и варенье. — Вот это к чаю.
— А это чьи лепешки?
— Мои.
— Вы у нас, Антонина Сергеевна, такая умелица! Всегда что-нибудь к чаю печете! — восхитилась директор.
Все подсели к столу. Принялись за чай.
— А где Олег Андреевич? — поинтересовалась Вета Твардветьевна.
— Я его приглашала.
— Вам понравилось печенье, Наташа?
— Он сказал, что не хочет, — сообщила Корзухина.
— Да печенье вкусное.
— Не хочет? Зря. У-у-у, какие вкусные лепешки приготовила Антонина Сергеевна. Расскажите, как вы их готовите?
— Да это я чебуреки стряпала, а тесто осталось, вот я из него лепешки напекла. Не выкидывать же тесто, — призналась Антонина Сергеевна.
— Почему чебуреки не принесли? — засмеялась Вета Твардветьевна.
— Сами съели, — засмеялась и Антонина Сергеевна.
— А вам, Антонина Сергеевна, понравилось варенье из одуванчиков? Ира, вы смотрите, не капните варенье на новое платье…

17.
— Наташа, вы видали, какое платье купила Ира? — прикрыв дверь кабинета, заговорщически зашептала Вета Твардветьевна.
— Да, видала, — лукаво улыбалась, Наталья Васильевна вычерчивая пальцем на полировке стола фигурки.
— И как вы думаете, сколько такое платье стоит?
— Не знаю.
— А я думаю, не меньше…
— Может быть, — пожала плечами Наташа, продолжая улыбаться.
— А чему вы улыбаетесь? — заинтересовалась Вета Твардветьевна, не сдерживая своей улыбки.
— Просто, — уже смеясь, замотала головой Наташа.
— А мне кажется, вы что-то такое знаете.
— Нет, Вета Твардветьевна, правда, ничего не знаю.
— Правда? — настаивала Вета Твардветьевна, положив ладонь на ладонь Натальи.
— Правда! — не переставала смеяться Наташа. – Правда, без умысла, просто так.
— Без умысла? Просто так?
— Вы же знаете, я всегда улыбаюсь, лицо у меня такое. Даже, когда строжусь, все равно, улыбаюсь.
— Да. Знаю. Знаю, Наташа, Это потому что вы очень, очень добрый человек. Никому не желаете зла. Улыбка вам так идет. Вот если бы все люди были такими, как вы.
Без всякого жеманства Наташа опустила глаза, покраснела.
— Да, как приятно, Наташа, с вами работать. Простор общаться, разговаривать. Когда-то и я, Наташенька, тоже так улыбалась жизни, как вы, — с грустью призналась Вета Твардветьевна, — Но вот, пообщаешься с такими вредными Надеждами Андреевнами… — Вета Твардветьевна в шутку потрясла в воздухе кулачком.
— Да что, вы, Вета Твардветьевна, Надежда Андреевна тоже добрая.
— Да, добрая, — иронично повторила за Наташей Вета Твардветьевна. — Вам бы Наташа надо быть все-таки построже с подчиненными. Вы же администратор.

18.
— Нехороший день, — сетовала баба Надя. — Не зря мне навстречу три женщины попались. Правильная примета.
— А вы прямо запомнили, — усомнилась в наблюдательности Надежды Андреевны Корзухина.
— Ей богу! — вскинулась, баба Надя. — Как на духу говорю, каждое утро, первым делом, иду и смотрю, кто первый навстречу попадется? И, все точно сбывается. Ни разу не обманулась.
В кассу вошла Наталья Васильевна.
— Ну, зачем она тебя вызывала? — полюбопытствовала Корзухина.
— Да ничего, — отмахнулась Наталья Васильевна. — Не знаете зачем? Поболтать не с кем, вот и вызывала.
— На Надежду Андреевну, наверное, бочку катила? — предположила Ивахова.
— Да нет. Платье, твое сильно понравилось. Ты бы сказала ей, сколько оно стоит, а то она гадает, мучается.
— Вот, Ира, как заинтриговала, ты Вету Твардветьевну, — удовлетворенно заметила. Антонина Сергеевна.
В кассу вошел Олег Андреевич. С порога крикнул: «Касса!»
— Касса, — ответствовала Ирина.
Все засмеялись.
— Олег, пей чай, — пригласила Антонина Сергеевна.
— Чайник еще теплый, — попробовала рукой чайник Надежда Андреевна.
— Вот, печеньки тебе оставили, Вета принесла, и две конфетки, — позаботилась Антонина Сергеевна.
— Чай не хочу, — отказался Олег. Взял конфету, положил ее в рот. Обратился к Иваховой. — Ничего, тебе идет, — имея в виду обновку, пробубнил он, развернулся и ушел.
— Что он сказал? — переспросила Ивахова у Надежды Андреевны.
Она ближе всех сидела к бухгалтеру.
— Не расслышала, — пожала плечами баба Надя.
— Сказал, чтобы ты к нему в кабинет срочно зашла, — перевела Корзухина.
— Зачем? — удивилась Ивахова.
— Что, не знаешь зачем, — рассмеялась Корзухина.
— Мне тоже показалось, что он сказал: иди за мной, — сказала Антонина Сергеевна.
— Ты же кассир, — рассудила баба Надя. — Иди к бухгалтеру работу даст.
— Да, — Ивахова встала из-за стола, вышла на середину комнаты, поправила платье. — Ой, я так боюсь.
— Иди, иди, давай. А то я вместо тебя пойду, — бросила вслед Корзухина.
— Никогда не поймешь, что он говорит, — сказала баба Надя. — Бубнит себе под нос: бу-бу-бу, бу-бу.
— Я тоже не понимаю, — сказала Антонина Сергеевна. — Когда он меня о чем-нибудь спрашивает, я всегда ему «да» говорю, — засмеялась она.
— А ты, Тоня кому-нибудь «нет» говоришь?
— Ой, Ира, вечно ты со своими шутками, я уже старая для него. Вон, Леньке моему уже за сорок и тот меня старухой называет, я его на пять лет моложе.
— Да, им кобелям, молоденьких подавай, — оживилась баба Надя. — Мой ни разу мне не изменял до пятидесяти лет, — с гордостью сообщила она, но догадливо продолжала. — А вот повадилась, как-то подруга моя к нам в гости ходить. Ходит и ходит к нам, ничего не пойму. А она моложе меня, мы то с моим одногодки. И вот, ушла я на работу, я тогда еще в торговле работала, а сердце не на месте, и причина непонятная. Но вот, что-то как бы толкает меня домой вернуться. Я отпросилась, и домой. Бежала так, ног под собой не чувствовала. Я в дом вся в мыле, встрепанная, отдышаться не могу… И чтобы вы думали? Лежат! в моей постели… голубки! Ах, ты ж сучка! Как я ее отметелила половой тряпкой, так она у меня голая на улицу выбежала, и рада была, что удалось убежать от меня, рука-то у меня тяжелая, как приложу — будь здоров! Убежала, значит, она, — я на своего: ах ты, кобель, жеребец, скотина… А он мне в ноги. Прости! Сам не знаю, как это она меня окрутила. — Признавайся, говорю, сколько раз мне изменял?! — Только тебя одну люблю, и никогда даже в помыслах не было, вот это первый раз в жизни. Честное слово, первый раз, черт попутал, — и давай мне ноги целовать, и целовал, целовал. — Клянись, говорю, что не изменял! — Так он божился всем, чем мог, умолял, каялся… Вот как было.

19.
Кабинет бухгалтера мало походил, на кабинет конторского работника. Вдоль стены две торговые горки, на полках которых в совершеннейшем беспорядке для постороннего глаза, лежали бумаги, вероятно имеющие отношение к бухучету. Сразу, при входе в кабинет, посетителя встречал канцелярский стол и огромный сейф. А в, глубине кабинета стояли диван и журнальный столик с самоваром. Из-под торговой горки выглядывали домашние тапочки. Можно было подумать, что бухгалтер в своем кабинете еще и живет.
Когда в кабинет вошла Ивахова, Олег сидел на диване, в задумчивости курил папиросу.
— Я пришла, — робко, объявила Ивахова.
Олег посмотрел на нее отсутствующим взором, сказал:
— Замечательно.
Она некоторое время стояла в дверях. Не решаясь ни уйти, ни пройти.
— Садись, — предложил жестом Олег.
Ивахова присела, с другой стороны журнального стола, на краешек стула.
— Чай?
Она отрицательно, помотала головой.
— Папиросу?
Опять нет.
— Ну, тогда говори, — нарушил продолжительное молчание бухгалтер.
— Что говорить? — волновалась Ивахова, она, перебирала пальцами складки на платье.
— Не знаю.
— Зачем ты звал? — наконец решилась она спросить.
— Кого?
— Меня.
— Я не звал.
— А в кассе ты что сказал?
— Сказал, что платье тебе идет.
— Да-ааа? Спа-си-бо, — Ивахова довольная встала. Кокетливо прошлась к двери. Остановилась. Повернулась. — А мы думали, что ты сказал? — и так же, как сказала «Спа-си-бо, » у-да-ли-лась,…
— Где моя папироска? — спросила Вета Твардветьевна.
Она вбежала в кабинет, как бы чем-то напуганная.
Олег, подал папиросы.
— А ты что, подстригся?
— Нет. А вы, чем-то встревожены?
Вета Твардветьевна прикурила от зажженной бухгалтером спички. Затянулась. Выпустила струю дыма.
— Руки. Что-то с руками, — отрывисто, говорила она. — Они грубеют на глазах. Еще утром они — были другими.
Она обратила внимание на руки бухгалтера.
— Какие у тебя руки красивые, — заметила она. — Раньше я почему-то этого не видела.
Олег посмотрел на свои руки. Обеспокоился. Они были какими-то неестественно для его кожи белыми, очень белыми. И очень мягкими.
— Я пойду домой, — сказал он, когда Вета Твардветьевна потушила свою папироску.
— Уже пойдешь?
— Да
— Уже все сделал?
— Бу-бу-бу…
— А, ну ладно, ладно. Конечно, иди. Странное что-то с руками…
На выходе дежурили Антонина Сергеевна и Надежда Андреевна.
— Что уже домой? — порадовалась за бухгалтера Антонина Сергеевна.
— Да, — угрюмо сказал Олег.
— Олег! — Надежда Андреевна подбоченилась. – Ты, что же, мне, значит, не веришь. Думаешь, бабка чокнулась, да?
— Надежда Андреевна, — шепотом заговорил Олег. — Я вам верю. Только зачем же вы Вете это говорите! Если бы я ее не разубедил, знаете, чтобы здесь было! Она же такая паникерша! Тут бы и пожарники, и водолазы, и санэпидемстанция, и спасатели на вертолетах — все бы в эту дыру лазили. А первому мне бы пришлось туда лезть. А чего туда лезть? Там же не десять метров высота. Даже метра нет. Ну, провалилась она в дыру. Значит, где-то выход нашла. Нету же ее там. А так, вас еще и под суд отдадут, вдруг Таня на работу больше не придет, — закончил доверительно Олег.
Надежда Андреевна призадумалась. Не зря три, бабы навстречу попались.
— О! когда это ты успел усы сбрить? — удивилась Антонина Сергеевна.
— Усы?! — Олег провел пальцами над верхней губой. Усов не было! Что-то, пробубнив, он бросился вон из кинотеатра.
На крыльце он растерялся. Под ним, далеко внизу ровно расстилались в чуть заметном скольжении, белые перины-облака.
«Ну что браток, — сладко шептали они, — отчего недоумеваешь? Почему стоишь, глазам не веришь? Все именно так, как есть, ни больше, ни меньше. Прыгай! Ну же! Ты не представляешь, как тебе будет мягко, тепло и уютно. Разве не ты, всегда мечтал жить беззаботно, паря вместе с нами и петь из поднебесья гимны и хвалу безудержному самодуру ветру. Не сомневайся. Прыгай, ну же! Это твой шанс. Никак в толк не возьмешь? Теперь не надо голову задирать и беспомощно вверх глазеть, надо вниз. Так просто. Ну же!»
В смятении, Олег пятился, пока не уперся спиной в двери. И вдруг, неожиданно для самого себя, юркнул в здание.
— Что-то забыл? — встретила его Антонина Сергеевна.
— Да. Забыл. Совсем забыл. Завтра же отчет сдавать. Всю ночь придется работать, наверное, — откровенно признался Олег. Побежал наверх.
Вниз спускалась Вета Твардветьевна.
— Я совсем забыл, завтра же отчет сдавать надо. Вот, буду делать, — упредил закономерный вопрос Веты Твардветьевны Олег.
— Как хорошо, что ты вспомнил! — всплеснула руками Вета Твардветьевна. — Вот помнишь, как-то в самом начале, когда мы еще не знали, что нужно отчет к определенному сроку в статуправление сдавать, как они сердито ругались, грозились, чуть ли, нас не расстрелять, помнишь? Вот бы завтра телефон раскалился бы от их звонков. Как хорошо, что ты вспомнил. А завтра еще не поздно? Нет? Ну, делай, делай, конечно. Как хорошо, что ты вернулся.

20.
— Олег сказал, всю ночь будет работать. Отчет завтра сдавать, чуть домой не ушел. Вовремя вспомнил, — объявила в кассе Антонина Сергеевна.
— Отчет! Всю ночь! — забеспокоилась Ивахова.
— Всю ночь, говорит, буду работать.
— Корзухина, — шепнула Ивахова. — Пошли домой, пока он про меня не вспомнил. А то, сейчас, ему цифры всякие давай.
— Пошли, — согласилась подруга. — Пока Вета нас не хватилась.
При выходе из кассы подруги столкнулись с Ветой Твардветьевной.
— Вы домой, собрались? — полюбопытствовала, Вета Твардветьевна, заметив в руках девушек сумочки.
— Ой, Вета Твардветьевна, — извиняющимся голосом умоляла Ивахова. — Можно мы пойдем. Говорят, в гастроном масло подсолнечное привезли.
— Подсолнечное?!
-…. очередь уже большая, вы же знаете, его нигде нет.
— Знаю.
— А в кино все равно, уже никто не придет, — Ивахова легко повела левым плечом, пряча за ним подбородок.
— Вы думаете, никого не будет?
— Две недели уже никто не ходит, — поддержала подругу Корзухина. — Время уже сколько! Ну, если придут один-два, мы же для двоих не будем кино показывать. А тут масло привезли. Уже, какой месяц без масла сидим. Ничего приготовить нельзя.
— Да, да, конечно. Ну, бегите, — не упрямствовала Вета Твардветьевна.
— А вы, Наталья Васильевна, не уходите?
— Нет.
-У вас масло есть?
— Есть, — засмеялась Наташа.
— Вы, не уходите, ладно. Вы мне еще нужны.
— А я не ухожу, — мило улыбалась Наталья Васильевна. — Мы с вами всегда последние уходим.
— А что делать! Столько работы, — посетовала Вета Твардветьевна. — Как болото этот кинотеатр. То то, то это, хоть жить в нем оставайся, — засмеялась она.

21.
— Ого! — воскликнула Корзухина, остановившись на крыльце.
— Что там такое?! Ооо!!! — У Иваховой сперло дыхание.
— Смотри, — Корзухина плюнула вниз. — Как высоко мы улетели.
— Ой, я так боюсь высоты.. Пойдем лучше обратно.

22.
— А я только, подумала за вами бежать, — обрадовалась возвращению девушек Вета Твардветьевна, — а вы сами вспомнили!.. Да? _
Подруги недоуменно переглянулись. Корзухина набычилась.
— Банки-то под масло вы забыли.
— Да нужно нам это масло! — нервно заметила Корзухина.
— Жили без масла: два месяца и еще проживем, — добавила она.
Теперь недоуменно переглянулись Вета Твардветьевна и Наталья Васильевна.
— Олегу же отчет завтра сдавать, — пояснила Ивахова, — вдруг ему понадобятся какие-нибудь данные…
— О! Конечно! — хватилась Вета Твардветьевна. — А, я подумала, раз вы так уверенно уходите, то уже дали Олегу Андреевичу необходимые цифры. Как хорошо, что вы Ира, вспомнили, что Олегу Андреевичу завтра отчет сдавать. А то знаете, как они ругаются, если вовремя им отчет, не предоставить. Как-то, когда Олег Андреевич только к нам устроился, и мы не знали кому, и в какие сроки отчеты сдавать, знаете, как они все ругались по телефону. Я не знала куда бежать. Даже домашний мой телефон каким-то образом узнавали и звонили ко мне домой. Раньше я никогда и не подозревала, что бухгалтеру надо отчитываться стольким организациям. И в пенсионный фонд. И в статуправление, и в налоговую инспекцию, и в горфинотдел и еще бог знает куда. И в банке надо вовремя все оформлять, а то денег на зарплату не дадут. Так строго везде. Очень хорошо, Ирочка, что вы вернулись. Наташенька, пойдемте со мной, у нас с вами так много дел.
— А я подумала, вы уже Олегу Андреевичу дали… — передразнила Корзухина тон Веты Твардветьевны, когда директор и администратор вышли из кассы.
— Так, моя смена кончилась, — посмотрела на часы баба Надя. — Я пошла домой, — объявила она.
— Идите, кто вас держит, — не замедлила съехидничать Корзухина.
— Ира, ну, у тебя и язык! Всем достается, — добродушно заметила Антонина Сергеевна.
— А что! Что думаю, то и говорю, — с вызовом бросила Корзухина.
— Надежда Андреевна, может, подождете пол часа, вместе пойдем.
— Ой, Тоня. Там, дед мой, голодный сидит. Материт меня. Вон, лицо какое у меня горячее. Пойду я.

23.
Несколько минут баба Надя стояла на крыльце неподвижно, в каком-то непостижимом раздумье, с удивлением обозревая бескрайние просторы неба, вдруг окружившего кинотеатр со всех сторон, даже не оставив никакой возможности проложить в каком-либо месте тропинку к дому. Очнувшись от томящих сердце и уносящих в беспредельность мыслей, баба Надя стала проверять здание кинотеатра на прочность. Она попрыгала на месте в одной стороне крыльца, потом — в противоположной, надеясь своей массой вызвать колебания здания или наклонить его в одну или в другую сторону. Потом толкала в стену руками, потом бедром.
Но здание, каким-то странным, непостижимым образом невозмутимо сдерживало решительные попытки бабы Нади столкнуть его с места.
Наконец, убедившись в том, что кинотеатр не болтается неприкаянно в невесомости, а прочно стоит, как и стоял прежде, никуда не накренившись, не летит, не падает, не подвергается никаким внешним толчкам, — баба Надя, удовлетворенная вернулась.
Но прежде, чем войти в кассу, она заглянула в злосчастную дыру. Канализационные стоки, по-прежнему протекали под полом.
«Правду говорят: век живи — век учись, — подумала баба Надя. — Откуда что берется, куда что девается, на чем что стоит — ничего не пойму.»
— Да, гори он, синим пламенем, — этими словами ознаменовала свое возвращение баба Надя, входя в кассу.
— Что случилось? — встревожилась Ивахова.
— Кто гори? — забеспокоилась Антонина Сергеевна.
— Да, дед мой, кто! Почему это я должна ему жрать готовить! — в сердцах выпалила баба Надя. — Он, скотина такая, в моей постели, с моей подругой изменил, а я, как путевая, бегу домой, чтобы он, кобелюка, голодным, не дай бог, не остался. Да пусть он там с голоду подохнет — не буду я ему жрать готовить!
Баба Надя по хозяйски уселась на стул, сложила на животе руки.
— Буду работать столько, сколько захочу, — поставила она точку.
Антонина Сергеевна заподозрила, что что-то неладное происходит, коль скоро все возвращаются. Снедаемая предположениями, что же могло служить причиной столь единодушному желанию работать, уходить из кинотеатра не собиралась, рассудив, что будет лучше, если пойти со всеми вместе.
— А там что, буран? — осторожно поинтересовалась Антонина Сергеевна.
— С чего ты взяла? — возмутилась Корзухина.
— Да нет, просто так спросила. Нельзя что ли?
— Может, сегодня праздник, какой? — погодя, как бы сама с собой разговаривая, сказала Антонима Сергеевна.
— А чего это, тебе такое в голову пришло?
— Пьяных, много на улице или нет? — пыталась проторить дорогу к свету Антонина Сергеевна.
— Пойди, да посмотри, много там пьяных или мало, — ухмылялась Корзухина.
— Да мне то что, я просто так интересуюсь, — стушевалась Антонина, Сергеевна.

24.
— Наташенька, у вас что-то случилось?
— Нет. С чего, вы взяли?
— А что-то, вы как бы постарели, будто, чем-то обеспокоены.
— Нет, что вы, Вета Твардветьевна, совсем ничего такого,
— Нет?
— Да нет же.
— Вы опять, Наташенька, улыбаетесь так, словно что-то знаете, а сказать не хотите.
— Да нет же Вета Твардветьевна, ничего я такого не знаю. Я же не виновата, что у меня улыбка всегда на лице.
— Не виноваты?
— Вета Твардветьевна!
— Ну, ладно-ладно, улыбайтесь. У вас такая красивая улыбка…
Вета Твардветьевна пристально всматривалась в Наташино лицо, надеясь отыскать за грубым и явным, тонкое и тайное.
Широкоплечий канцелярский стол покорно стоял на коленях, положив смиренно голову на бедра Веты Твардветьевны. И не противился тому, что на его спине стопками разложены бумаги, расставлены канцелярские приборы, лежат локти Веты Твардветьевны и, наконец, палец Натальи Васильевны щекочет его, вырисовывая на его пояснице фигурки и буквы.
— Да, хорошо вам, Наташенька, улыбаться, коль с вами ничего не происходит. Но мне кажется, что все-таки вы что-то чувствуете, замечаете.
— Да нет, — пожала плечами Наталья Васильевна, недоумевая, к чему клонит директор, и что именно хочет выведать у нее.
— Вы знаете, Наташа, а я вот, замечаю. Что-то со мной происходит неладное. Руки, — Вета Твардветьевна показала Наталье Васильевне тыльную сторону ладоней затем — внутреннюю. — Посмотрите на мои руки. Видите?
Наталья Васильевна тщетно пыталась разглядеть на руках Веты Твардветьевны нечто необыкновенное или напротив самое обыкновенное, язвы или признаки аллергии.
— Они, постарели, — объяснила Вета Твардветьевна. — И огрубели. Наташенька, еще утром они не были такими.
-Вета Твардветьевна, не выдумывайте. Что это вы такое в голову взяли, — улыбнулась Наташа.
— Нет, это не выдумки, — совершенно твердо заявила Вета Твардветьевна. — Они и сейчас грубеют. Прямо на глазах… Я вижу. И вы, Наташенька, мне кажется, как бы постарели, или что-то в вас изменилось, не пойму что?
— Ой, Вета Твардветьевна, — махнула рукой Наталья Васильевна. — От нервов это все.
— Вы думаете?
— Конечно! Надежда Андреевна как сказала, что Таня в дыру провалилась, так я думала, поседею вмиг. Чему тут удивляться.
— Вы думаете, это из-за этого? — недоверчиво спросила Вета Твардветьевна. — Какая, у вас, Наташенька, красивая улыбка…
— Ой! Вета Твардветьевна!
— И не отмахивайтесь. Я буду вам это говорить. Потому что не могу умолчать. Как вам идет улыбка!
— Вета Твардветьевна!

25.
— Зачем вызывала? — полюбопытствовала Антонина Сергеевна.
— Жаловалась, что за сегодняшний день руки у нее постарели и загрубели, а у меня, говорит, и руки постарели, и лицо страшное стало.
Все стали разглядывать свои руки.
— Небось, сказала, что эта из-за меня у нее руки постарели? — предположила Надежда Андреевна.
— Да нет, Надежда Андреевна, за вас уже и не вспоминала, — успокоила ее Наталья Васильевна.
— И у меня, кажется, руки загрубели, — объявила, напуганная принесённой от директора вестью Ивахова.
— Ты, подруга, еще кое-куда загляни, не то увидишь.
— Мясо надо есть, — заявила Надежда Андреевна. — Или вообще, хоть что-нибудь есть, а то ведь она вообще ничего не ест…
— Вета пшеницу проросшую с изюмом ест, — выказала свою осведомленность Корзухина.
— Разве это еда, — продолжала баба Надя. — Вот, потому она худая такая. Совсем высохла. Кожа да кости. Чему там стареть. Я вон, в молодости, какая пухленькая была, щеки розовые… Кровь с молоком, матросы за мной через стол прыгали…
— Зато сейчас. Вон, какой живот у вас, — заметила Ивахова, которая к категории обозначенной кровь с молоком себя не относила.
— В моем возрасте, Ира, женщина без живота, что квартира без мебели, — засмеялась Надежда Андреевна.
— Наталья Васильевна, я уже собралась, — объявила Вета Твардветьевна. Она вошла в кассу и остановилась у зеркала.
— Я тоже уже готова, — откликнулась Наталья Васильевна.
— Антонина Сергеевна, что с вашими руками? — обратила, внимание Вета Твардветьевна на то, как, внимательно Антонина Сергеевна разглядывает свои, руки.
— Ой! — очнулась Антонина Сергеевна. Она рассматривала руки с того момента, как Наталья Васильевна рассказала, чем обеспокоена Вета Твардветьевна.
— Ничего не случилось. Я так.
— А мне показалось, что вы очень внимательно их рассматривали.
— Да я так, Вета Твардветьевна, линии рассматривала.
— Хиромантия, — одобрила Вета Твардветьевна.
— Так ведь, рабочий день уже закончился, — оправдывающимся тоном заметила Антонина Сергеевна.
— Да, — согласилась Вета Твардветьевна. — И что?.. Почему домой не, идете?
— Да, я вместе со всеми пойду, — уклонилась от ответа Антонина Сергеевна.
— Да. Ну, смотрите, как хотите. А мы с Натальей Васильевной уже пойдем. Совсем темно уже на улице.
— Первый раз услышала, что Вета Твардветьевна нецензурное слово говорит… — в, растерянности призналась Антонина Сергеевна, предупредительно проследив за уходом Веты Твардветьевны и Натальи Васильевны.
— Когда это ты услышала? — удивилась Корзухина.
— Так, вот, только что она сказала.
— А что она сказала? — заинтересовалась баба Надя.
— А вы что, не слышали?! — в крайнем смятении вопросила Антонина Сергеевна.
— Я не слышала, — поспешила признаться Ивахова.
— Вот сейчас она увидела, что я сижу, на руки смотрю, ничего не делаю, и говорит: «че херней маешься!» — и уже под неудержимый общий хохот продолжала. — А я ей отвечаю, так ведь, рабочий день уже закончился, а она говорит: «так иди домой». Что вы не слышали?!
— Это вы над нами так весело смеетесь? — улыбаясь уголками губ, спросила Вета Твардветьевна. Она и Наталья Васильевна вернулись и застали в кассе компанию, разбираемую смехом.
— Нет… ой, нет… — утирала слезы баба Надя.
Вета Твардветьевна терпеливо ожидала, что скажет Надежда Андреевна.
-… ой, это Тоня нас рассмешила.
— Антонина Сергеевна, — обратила свое внимание к Антонине Сергеевне Вета Твардветьевна, не переставая улыбаться уголками губ. — Чем же, вы так всех рассмешили? Может, и нас с Натальей Васильевной рассмешите.
— Да я их не смешила, — запротестовала Антонина Сергеевна. — Не знаю, чего они смеются, — и чуть погодя. — А почему вы вернулись?
Взрыв смеха.
— Видите, Наталья Васильевна, Антонина Сергеевна не знает, отчего они смеются.
— Вижу.
— А мы, Антонина Сергеевна, посоветовались с Натальей Васильевной там, — многозначительно указала Вета Твардветьевна рукой в сторону. — На улице, и решили проявить солидарность. Разве будет правильно уйти домой, когда все остались работать? — обратила свой вопрос к Антонине Сергеевне Вета Твардветьевна.
— Нет.
— Вот, потому мы и вернулись. Так, Наталья Васильевна?
— Да, так.
— Вот, веселая компания на Ленина тринадцать собралась, — обронила Вета Твардветьевна покидая кассу.
— А что вы вернулись? — не успокаивалась Антонина Сергеевна.
— Ой, Тонь, а то ты не знаешь, — отмахнулась от нее Наталья Васильевна.
— Не знаю — призналась Антонина Сергеевна.
— Не прикидывайся.
— Правда, не знаю.
— Отстань, Тоня.
— А, что это у вас, за молодой человек, в вестибюле сидит? — опять вернулась в кассу Вета Твардветьевна.
Все пожали плечами.
— Надежда Андреевна?
— Не знаю.
— Антонина Сергеевна?
— Не знаю. Он с самого утра там сидит.
— Как, с самого утра! — опешила Вета Твардветьевна.
— Да с самого утра.
— А что ему надо?
— Не знаю. Я думала, может, ждет кого-нибудь… — сообщила Антонина Сергеевна.
— Так пойдите, спросите у него, Антонина Сергеевна, а то он, может, пришел за пианино…
Антонина Сергеевна рысью бросилась из кассы.
И рысью же в кассу вернулась.
— Он сказал, что вас ждет.
— Меня? — изумилась Вета Твардветьевна. — Зачем?
— Не знаю, — пожала плечами Антонина Сергеевна.
— Так узнайте, — в сердцах бросила Вета Твардветьевна. — С ума можно сойти! И вы видели, что он с утра там сидит?
— Да, — ответила Надежда Андреевна.
— И вы? — обратила взор на Наталью Васильевну, изумленная Вета Твардветьевна.
— Да.
— И вы, Ирочка, видели?
Ивахова хотела сказать «нет», но сказала «да».
— И вы?
— Да, — ответила, Корзухина.
— А почему я не видела?!
— Он сказал, — вернувшись в другой раз, сообщила Антонина Сергеевна. — Что хочет устроиться на работу сантехником, и документы он с собой принес.
— Кем?
— Сантехником.
— Странно, что-то, — Вета Твардветьевна быстрым шагом измерила комнату. — Наталья Васильевна, странно что-то, — проделала то же самое в обратную сторону.
Наталья Васильевна пожала плечами.
— Гм. Ну, ладно. Пойдемте, Наталья Васильевна… Зовите молодого человека и вместе с ним ко мне в кабинет.
— Ну вот, бегала, как та егоза весь день, туда-сюда, туда-сюда, а парня не видела, — ворчала баба Надя, — А я специально ей не говорила, — призналась она. — А то получилась бы как с дырой. Я что, слепая что ли! Я что, в окно на работу влетаю, — перекривляла директора баба Надя. — Мешает он вам, этот парень, не унималась она. — Никому он не нужен, а вам нужен! Ну, сидит себе молодой человек, никого не трогает, что вы то ко мне с ним пристаете! Что вы хотите от меня, чтобы я взяла его и убрала? Вот точно так бы она мне и сказал, ей богу!

26.
— Молодой человек, как же так получилось, что вы просидели в вестибюле кинотеатра весь день? — директор восседал за широкоплечим мужиком, перекладывал стопку бумаг с одного плеча на другое, что выказывало его недоумение, волнение.
— Я вас ждал.
— Меня?! Так ведь я здесь с самого утра.
— Я ждал, когда вы освободитесь, — невозмутимо отвечал молодой человек. Он держался спокойно, говорил, ровно, так, словно нет причин для волнения и никогда не будет. Одет молодой человек был так, будто выбежал из дома на пять минут. Спортивные штаны. Из-под куртки выглядывала майка.
— Странно, — директор и администратор тревожно переглянулись. — А как вы определяете, когда я освободился, а когда нет? Ведь вы видели, что я уходил домой. Это хорошо, совершенно случайно я вернулся. А так я мог бы быть уже дома. И до каких пор вы сидели бы здесь?
— Вет Твардвеевич, — улыбнулся молодой человек, выказывая фиксы.
— Нет, вы мне ответьте, почему вы не остановили меня, когда видели, как я покидал кинотеатр?
— Вет Твардвеевич, да я задумался просто.
— А откуда вы знаете, как меня зовут, мы еще с вами не знакомились?
— Я спросил.
— У кого?
— У контролера.
Директор и администратор переглянулись.
— И что вы спросили у контролера?
— Как зовут директора.
— И все?
— Да.
— Почему вы не попросили контролера сообщить директору о себе?
Молодой человек пожал плечами.
— Странно. Просидели весь день. И если бы я не вернулся, вы бы и ночь здесь сидели?
Молодой человек опять пожал плечами.
— А у вас есть, где жить?
— Да.
— А семья у вас есть?
— Да,
— Совсем странно.
Вет Твардветьевич бегло просмотрел документы молодого человека.
— Стало быть, ваша фамилия Стручков.
— Стало быть, — подтвердил молодой человек.
— И вы хотите работать у нас сантехником?
— Да
— А вы еще где-нибудь работаете?
— Нет.
— А вы знаете, что сантехник у нас только на пол ставки?
— Знаю.
— Откуда?
— Так обычно бывает. В таких учреждениях.
— И вас это устраивает? Зарплата совсем мизерная.
— Устраивает.
— А работы у нас, очень много.
— Ничего.
— А на что же вы будете жить?
Стручков не отвечал.
— А не получится так, что вы задумаетесь, как сегодня, и наделаете нам какой-нибудь беды?
— Нет, не получится.
Директор и администратор переглянулись. Вет Твардветьевич переложил стопку бумаг с левого плеча на правое.
— Молодой человек, подождите в холле, мы с Наталием Васильевичем посоветуемся. Потом вас позовем… и дверь, пожалуйста, прикройте, вот так.
— Ну что вы думаете, Наталий Васильевич?
— Пусть работает, если хочет, — пожал плечами Наталий Васильевич. — По-моему, просто скромный парень.
— Вы думаете, просто скромный парень?
— Вет Твардветьевич, а что делать? Все равно к нам никто не идет работать на такую зарплату.
— В том то и дело! А его все устраивает! Нет. Мне, кажется, это очень и очень странным. И мне он, Наталий Васильевич, сдается очень подозрительным типом. Просидеть весь день в кинотеатре! Зачем-то же он здесь сидел? Что-то же он здесь высматривал! Может, он, Наталий Васильевич, наводчик. Может, высматривал ходы выходы, систему работы. Кто во сколько уходит, во сколько приходит…
— А что у нас воровать, Вет Твардветьевич!
— Ну, кто-то же переволок пианино со второго этажа на первый, — возразил Вет Твардветьевич. – Может, теперь думают, как его из кинотеатра выносить?
— Вет Твардветьевич, ну, документы же у него в порядке. И паспорт, и трудовая… Если что-то, случится…
— Да, бросьте вы, Наталий Васильевич, когда здесь что-нибудь разъяснялось. Сколько у нас уже пропаж происходило, и никогда никаких концов нельзя было отыскать. Никто ничего не видел, не знал, не слышал. Банкетки из комнаты отдыха пропали — никто не знает как! В аппаратную ночью проникли — тоже никто ничего не поймет! Пианино перетащили, это же, сколько людей надо, что бы такое тяжелое пианино перенести, тоже никто ничего не знает. Какое-то заколдованное место! А вы знаете. Наталий Васильевич, — вдруг вспомнил Вет Твардветьевич. — Какой у нас адрес?
— Улица Ленина, а какой дом…
— Тринадцать, — сообщил Вет Твардветьевич.
— Тринадцать!
— Да. Тринадцать. Ленина тринадцать. Вот так вот.
— А я не знал.
— Я тоже не знал. Мне только сегодня бухгалтер сказал. Кстати, я же вам говорил, что что-то странное происходит! Насчет рук, — припомнил Вет Твардветьевич. — Видите, в мужчин превратились.
— Да что тут странного, — махнул рукой Наталий Васильевич. — Вон, в позапрошлом году, помните, мы в мокриц превратились, вот это была беда! А мужиком плохо разве. Уж, получше, чем бабой, Проще.
— Вы думаете?
— Конечно!
— Так, что же, со Стручковым?
— Да, пусть работает, Вет Твардветьевич. Везде все течет, сил уже нет. Туалеты не смываются… Сантехники обещали придти — не пришли…
— Ну, зовите, зовите его. Зовите Наталий Васильевич.

27.
— Ну что же, молодой человек по фамилии, Стручков, пожалуй, мы дадим вам шанс. Я приму вас на работу с испытательным сроком. Хотя, вы мне очень подозрительны.
Стручков ухмыльнулся.
— Но вот, Наталий Васильевич, Наталий Васильевич наш администратор, настаивает на том, чтобы принять вас на работу. Что ж, работайте. Надеюсь, у нас с вами неприятностей не будет. Наталий Васильевич, познакомьте молодого человека с его объектами и дайте испытательное задание.
Вет Твардветьевич, Наталий Васильевич и Стручков вышли из кабинета директора.
— Думаю, вы теперь домой не побежите? Нет?
— Нет.
— Вот и хорошо. Наталий Васильевич, идите с молодым человеком и распорядитесь.
Отворилась дверь, бухгалтерии. Появился бухгалтер.
— Ой! — всплеснул руками изумившийся Вет Твардветьевич. — Как вам идет быть девушкой! Олегия Андреевна! Вы прекрасны!
— Ой, бросьте вы, Вет Твардветьевич, — жеманно отмахнулась Олегия.
— Наталий Васильевич, посмотрите, какая у нас, оказывается, Олегия Андреевна!
— Красивая, — улыбнулся Наталий Васильевич.
— Ну, идите, идите, — торопил Вет Твардветьевич Наталия Васильевича и Стручкова. — Нечего таращиться на бухгалтера. Олегия Андреевна, как замечательно, что вы девушка!
— Чего замечательного? Бабой стал!
— Не говорите так, Олегия Андреевна. Вы — звезда! И какое, красивое, необычное, нежное у вас имя — Олегия!
— Вы мне нарочно льстите, Вет Твардветьевич.
— Нет! Ни капельки лести… Так есть! Я в себя не могу придти. Как вы восхитительны! Ну, пойдемте, пойдемте, к вам в кабинет. Вы еще не бросили курить? Нет. Где моя папироска? Какая на вас блузка! – не унимался Вет Твардветьевич. — Как она вам идет! У вас хороший вкус. Олегия, — Вет Твардветьевич поправил плечи блузки.
Олегия увела плечо.
— Так неприлично, Вет Твардветьевич, — сделала замечание она.
— Ну, извини, извини, Олегия Андреевна, так хочется к вам прикоснуться. Мне все
не верится, что это вы. Что вы, — явь!
— Перестаньте.
— Как хорошо, — выпустил струю дыма в потолок Вет Твардветьевич. — Что я не ушел домой. Я ведь, чуть было не ушел! Вспомнили с Наталием Васильевичем, что недооформили некоторые бумаги, и вернулись. Представляете, Олегия Андреевна, если бы я вас не увидел… Вы, как луч света…
— Вет Твардветьевич!
— Представляете, оказывается, весь день, в вестибюле просидел молодой человек, вот которого, вы сейчас видели с Наталием Васильевичем, вы его раньше видели, Олегия Андреевна?
— Нет.
— И я не видел. А все видели.
— Не обращайте внимания, Вет Твардветьевич.
— Олегия, вы всегда советуете мне не обращать внимания. А как не обращать, если все видели, а мы с вами не видели.
— А что он высиживал? — поинтересовалась Олегия.
— Он сантехником хотел к нам устроиться. Представляете! Какой подозрительный молодой человек. Сидел- сидел, весь день. Никому ничего не говорил. Пока я сам не обратил на него внимание. А скольких мы уговаривали поработать у нас! Никто не соглашался. А он — сам. Говорит, хочу сантехником у вас работать, все меня устраивает. Ну вот, Наталий Васильевич уговорил меня. Взял я его с испытательным сроком.
— Пусть работает.
— Да? Пусть работает? Пусть работает, конечно. Пусть работает. Хотя, очень странный подозрительный человек.

28.
Помещение кассы преобразилось. Украшавшие его, в бытность женского коллектива, арабески из рюшек и бантиков исчезли. Вязальные спицы превратились в белые с черными мушками кости домино. А деревянные счеты теперь очень пришлись кстати, можно стало подводить на них итог игры в «пятерку». Когда в кассу вошел Наталий Васильевич, Ивахов лихо орудовал на счетах указательным пальцем. Его партнерами по игре были дед Надежд и Антонин Сергеевич. Корзухин выставлял на стол из пакета водку и консервы, за которыми уже слетал по праву своей молодости.
— Ну что, приняли сантехника? — поинтересовался Антонин Сергеевич.
— Приняли. А я уже смотрю, вы гундырить готовитесь?
— А почему бы и не выпить? — рассуждал дед Надежд. – Зачем-то же мы здесь остались все вместе. Зачем-то же мы не пошли все домой.
— Так, надо Вета Твардветьевича пригласить, — сказал Наталий Васильевич.
— Конечно, надо, — согласился дед Надежд. — Корзухин, слетай за директором, — распорядился он.
— Да и бухгалтершу не забудь, — крикнул вслед Корзухину Наталий Васильевич — Ох, и Вет Твардветьевич, — вздохнул Наталий Васильевич, устало подсев к игрокам. — Кто выигрывает?
— Да кто, Ивахов, известно, — проворчал дед Надежд. — Недаром на счетах сидит. Про себя не забывает.
— Ты, дед Надежд, играть сначала научись, — огрызнулся Ивахов.
— Вот, сантехников нет, а он еще и брать не хочет, — пожаловался Наталий Васильевич.
— Так что, не приняли, что ли, парня то? — спросил Антонин Сергеевич.
— Да, принять – приняли. Знаешь, какой он допрос ему устроил! Будто в кэгэбэ на работу принимает! Я уже думал, парень встанет, да уйдет. Нет, согласился. Туалеты уже делает. Ладно, бросайте играть. Ивахов, стаканы из сейфа доставай.
— Да, сейчас, уже доигрываем.

29.
— Ну что же, — поднял стакан Вет Твардветьевич. — Я предлагаю выпить первый тост за нашу самую красивую, самую очаровательную, самую обаятельную во всем мире даму, за
нашего бесценного бухгалтера Олегию Андреевну!
Олегия Андреевна покраснела. Она сидела напротив директора. По правую руку от нее сидел Корзухин, а по левую – Ивахов.
— Загадывай желание, Олегия Андреевна, между двух молодцов сидишь, — посоветовал Антонин Сергеевич. Поднял свой стакан. — За тебя!
— За Олегию Андреевну!
— За самую красивую девушку!
Мужчины протягивали стаканы к Олегии Андреевне, чтобы непременно чокнуться с ней.
— Пейте, пейте, давайте. Спасибо.
— Бр-ры-ры…
— Гм, бодяга, какая. Совсем, не крепкая.
— Закусывайте, Вет Твардветьевич, — Антонин Сергеевич придвинул к директору банку с толстолобиками.
— Вет Твардветьевич, а что это вы не допили, — заметил дед Надежд.
— Такой тост произнесли, и не выпили, — поддержал деда Надежда Наталий Васильевич.
— Нет, нет. Вы же знаете, я много не пью. Я потом допью.
— И Олегия не выпила, — сообщил Корзухин.
. — Ты, что, Олегия, — подтолкнул бухгалтершу локтем Ивахов. — Пей, давай.
— Отцепись.
— Ты чего? За тебя пили! — возмутился Корзухин.
— Да пошел ты.
— Не приставайте к Олегии Андреевне, — вступился за девушку Вет Твардветьевич. — Не хочет, пусть не пьет. Не надо ее заставлять. А это тот самый нож? — увидел на столе нож Вет Твардветьевич. Взял его в руки, стал рассматривать.
— Какой «тот самый»? — полюбопытствовал Антонин Сергеевич.
— Который мне сегодня под лопатку вонзят, — ответил Вет Твардветьевич.
— Что вы такое говорите, Вет Твардветьевич! — испугался Наталий Васильевич. — Что за ужасы!
— Да, да. Никакие, не ужасы, Наталий Васильевич. Так будет.
— Я предлагаю тост, — сказал Корзухин. Он достал из кармана шоколад. Положил подле Олегии Андреевны.
— Угощайся, Олегия, — шепнул он. — Я предлагаю еще один тост за Олегию Андреевну, самую очаровательную и единственную даму среди нас, работников кинотеатра…
— За меня уже пили, — возразила Олегия Андреевна. — Давайте, теперь за директора выпьем, — предложила она.
— За вас, Вет Твардветьевич, — провозгласил Антонин Сергеевич.
— За самого лучшего директора! За Вета Твардветьевича!
— За вас, Вет Твардветьевич, чтобы вам было много здоровья и всего, чего пожелаете!
— Спасибо! Спасибо! Спасибо. Спасибо…
— Я сейчас, — Олегия Андреевна встала из-за стола, незаметно спрятала в рукаве нож.
— А ты куда, это? — взял за руку Олегию Корзухин.
— Носик попудрить, — ехидно ответила Олегия. Дернула руку. Пошла.
Дед Надежд хлопнул Олегию по заду.
— Дед Надежд, премии лишу, — пригрозила бухгалтерша. — Что за привычка у вас!
— Да я ж, по-отечески. Полюбовно, хе-хе, — заоправдывался дед Надежд. — Хе-хе, ох, хороша, — потер от удовольствия руки.
— Где мои семнадцать… — загрустил после третей Надежд Андреевич.
— Вет Твардветьевич, а почему вы такое говорите, будто знаете, — вернулся к прерванной теме Антонин Сергеевич.
— А, я помню.
— Да, ни черта ты не помнишь, Твардветьевич! — злобно заворчал дед Надежд. — Как это можно помнить то, чего еще не было! Ерунда, какая! Ты вон, меня с плиткой с панталыку сбил. Плитка твоя Надежд Андреевич, потому что ты ее домой, унесешь, — передразнил он. — Я теперь, как дурак, каждый день ее влажной тряпочкой протираю.
— А вы, Надежд Андреевич, не ругайтесь. Я вам правду сказал. И еще скажу: плитка ваша, потому что вы ее домой унесете.
— Да, откуда ты знаешь! – не находил от возмущения места дед.
— Знаю. Потому что — я везде, — неожиданно открыл тайну Вет Твардветьевич.
— Как это, везде? — шепотом спросил впечатлительный Антонин Сергеевич.
— А вот так вот. Сразу во всех местах. Вы ведь, тоже, Антонин Сергеевич, не в одном месте находитесь, а в двух или в трех. И все вы в одном месте не умеете находиться. И я в одном месте не могу находиться. Только один человек, среди нас, в одном месте всегда находится. Никогда не встречал его в двух или в трех местах в одно и то же время.
— Кто же это?
— Это Олегия Андреевна. Она всегда именно там где находится. И больше — нигде. А я – везде. Всюду. Не знаю, почему. Может судьба такая. Сам недавно только это заметил. Поэтому не удивляйтесь, я помню все, что будет. Я, ведь, и здесь и там одновременно.
— Да ты, Твардветьевич, просто за дураков нас считаешь, — расходился в злобных чувствах дед Надежд. — Что это ты нам тут протираешь всякое дерьмо!
— Да пусть говорит, интересно же, — вступился Антонин Сергеевич.
— Напротив, — возразил деду Надежду Вет Твардветьевич. — Это вы, Надежд Андреевич, никого, кроме себя не уважаете. Ни меня, ни коллег своих, даже с Олегией Андреевной и то неуважительно себя ведете.
— Ну вот, я сейчас тебя, Твардветьевич, уважу, — потряс здоровенным кулаком дед Надежд. — Не посмотрю, что ты директор. Вот сейчас, как врежу тебе, а рука, у меня тяжелея, тогда и посмотрим, везде ты или только здесь с ног, свалишься.
На последних словах дед Надежд запустил кулак в Вета Твардветьевича, но Вет Твардветьевич уклонился и кулак пролетел мимо. Это совсем разъярило деда. Он вскочил. Вет Твардветьевич пустился наутек. Дед Надежд смахнул рукой все со стола и бросился за директором.
— Стой! Дед! — закричал Наталий Васильевич.
— Держите его! — заорал Антонин Сергеевич. — Он нож со стола взял!
Наталий Васильевич бросился за дедом. За Наталием Васильевичем — Корзухин, Ивахов и Антонин Сергеевич.
В вестибюле, они остановились, не видя в темноте, ни директора, ни деда. Непонятно было, с какой стороны доносятся ругательства, изрыгаемые Надеждом Андреевичем.
И вдруг, кинотеатр охнул… присел. 3астонал. Поднялся. И застыл согбенный, в неимоверной тоске, положив грудь на колонны.
Страшная тишина.
На лестницу, ведущую на второй этаж, юркнула еле заметная в темноте фигура Вета Твардветьевича. Затем из того же угла вестибюля к застывшей в испуге компании вышел дед Надежд. Когда, он подошел совсем близко, так что можно было разглядеть его лицо, все заметили, что оно бело как мел. Губы у деда Надежда дрожали, руки тряслись, в глазах стоял страх.
— Это не я, — только вымолвил он.
— Что? — переспросили все.
— Что не ты?
— Что случилось?
— У него, вдруг… я не знаю, откуда.., нож под… у меня не было, ножа… в спине нож, под лопаткой, — несвязно бормотал Надежд Андреевич. — Но это не я. Ей богу, не я. Я даже не притронулся к нему. Ей богу. Только догнал. Он стоит… не убегает. А я смотрю, нож торчит в спине. Уже до меня нож в спине был. А я и не брал ножа… — Дед Надежд упал на колени. — Это не я! — завопил он. — У меня не было ножа!
Наталий Васильевич и Антонин Сергеевич взяли деда под руки, отвели в кассу. Усадили. Налили водки. Он выпил одним махом полный стакан. Свалился. Наталий и Антонин в безмолвии уставились друг на друга. Потом налили себе, по полной. Выпили одним махом. Тоже свалились.
Ивахов и Корзухин еще глазели в темное пространство вестибюля, когда к ним подошла Олегия Андреевна.
— Дед директора замочил, — сообщил Корзухин.
— Ты что болтаешь? — отмахнулась Олегия.
— Базарить не хочу. Скажи, Ивахов.
— Ага, — подтвердил тот.
— Как же так случилось?
— Да, как, как. Побежали вон туда, пойдем, покажу, — Корзухин повлек Олегию в темноту. Что-то шептал ей.
Скрылись в темноте. Потом Ивахов услышал: «Пусти, дурак!'» — и следом: «Ивахов, лови ее!»
Олегия пробежала мимо несообразившего Ивахова на второй этаж. За ней Корзухин. Тогда уже, вдогонку бросился и Ивахов. Олегия закрылась в своем кабинете.
— Олегия, открой! Ты чего, в самом деле. Я же пошутил.
— Мужланы! — в сердцах бросила из-за двери Олегия.
— О-е-ей, — запаясничал Корзухин. — Недотрога, какая. Ангелочек небесный. Ну и сиди там, в своем кабинете, а мы с корешем пойдем водку пить, правда, Ивахов?
— Ага, — подтвердил тот.
Дверь бухгалтерии приоткрылась. Вдогонку Корзухину из кабинета вылетела книга. Попала ему в спину.
— Ах, ты ж…. — возопил, было он. — Постой, постой, не закрывайся. У, опять закрылась. Ты чего книгами кидаешься, Олегия! Совсем с ума сошла. Лучше, давай открывай, водку будем пить.
— Корзухин, смотри, — изумленно позвал Ивахов.
— Чего?
Ивахов разглядывал книгу.
— Родную книгу, что ли увидел, по счетоводству?
— Магия!
— Магия?! — Корзухин вырвал у Ивахова книгу. — Ну и что, что магия! — Он раскрыл наугад книгу и попал на страницу, в конце которой была сноска. Она бросилась Корзухину в глаза.
«Не пытайтесь на яблоне вырастить огурец, » — было написано в книге.
— Ивахов, — воскликнул Корзухин. — У тебя яблоко с собой?
— Да. И бутылка с собой. А что?
— Смотри, что написано: Попытайтесь на яблоне вырастить огурец, — прочел Корзухин. — Давай попытаемся! Из яблока огурец сделать. Все-таки, получше закусь будет.
— Давай. А как?
— Да здесь все написано. Вот заклинания все есть. Под звездами надо колдовать, пойдем на Крыльцо.
Пока Корзухин был занят необходимыми приготовлениями к свершению магического опыта, ничего непонимающий в магии Ивахов, глазел на небо, пытаясь угадать хоть какую-нибудь систему в карте расположения звезд.
Когда, наконец, приготовительные работы были закончены, Корзухин встал перед яблоком, вытянул руки ладонями к нему. Яблоко ожидало приготовленной вдруг участи на табуретке. Рядом стояла железная кружка. Так было надо. Ивахову показалась, что его приятель хочет загипнотизировать плод, когда, наконец, Корзухин посчитал уместным произнести молитву.
— Заклинаю вас, святые ангелы, именами, — далее следовал длинный перечень трудно ложащихся на слух Ивахова имен. — Заклинаю вас Адонаем, сотворившим в пятый день рыб и гадов и птиц — на поверхности земли. Ангелами, служившими в шестом легионе в присутствии святого ангела, могущественного и превосходного их начальника, Князя. Именем звезды Юпитера и ее печатью Адонаи, высшим создателем всего. Именем всех звезд, их силами и могуществом и, наконец, именами всех, ранее поименованных заклинаю тебя, о великий, Сажиэль, ты который, председательствуешь в день Юпитера! Приди ко мне на помощь, и исполни мою волю!
Ивахов хотел спросить у приятеля, в книге ли все это он прочел или знал и ранее, но еще минута, казалось впечатленному Ивахову, и появятся все призраки ночи: неясные и с трудом видимые лярвы, летящий жабы, крокодилы со светящимися глазами, драконы с крыльями летучей мыши и с пастями гиппопотама, гигантские кошки, с мягкими и длинным, как щупальца спрута лапами.
Однако ничего не происходило.
Тогда Корзухин повторил заклинание. Только он произнес последние слова, как в глубине кружки, которая стояла на табурете вместе с яблоком, появился свет. Затем, на удивление Ивахову и Корзухину, небольшое существо, величиной с белку, выскочило оттуда, и прыгнуло на плечи Ивахову, затем, с плечей Ивахова, перепрыгнуло на плечи Корзухину, а затем, с плечей Корзухина — на плечи Ивахова, и опять — на плечи Корзухина. При этом существо увеличивалось в размерах. Наконец, Ивахов не выдержал его веса и рухнул. Рухнуло и существо, которое смеялось так, как звенит детская погремушка. Существо стояло перед Корзухиным на четырех ногах. Теперь это был чудовищный козел с закруженными рогами. Неясное свечение окружало его тело, вилось спиралями и отвратительно и странно пахло. Козел осмотрелся по сторонам и закартавил: «Где ты возлюбившая меня, ведьма?! Излюбленный твой Инкуб готов, вихрем домчать тебя туда, куда с четырех сторон света сбегаются и летят по воздуху колдуньи, колдуны и демоны. Где тысячи блуждающих огней..,» — но тут Корзухин прервал картавую речь козла выкриком, которым как показалось Ивахову, ошеломил нечистого.
— Враг Сатана, поди, прочь от меня! Враг Сатана, поди, прочь от меня.
Козел на мгновение опешил, затем с обидцей произнес.
— Ты чего это?!
Перепуганный же Корзухин неимоверно быстро очертил вокруг, себя три круга, проговаривая за каждым разам: — «За три черты черт не ходи. За три черты черт не ходи… »
— Да ладно тебе, как наивный ребенок, право слово, — пожурил козел новоявленного «Каббалу». — Это ты, что ли, меня вызывал?
— Я тебя не вызывал! — запротестовал Корзухин. — Я вызывал духа, который бы исполнил мою волю, — тихо, прибавил он.
— А какова твоя воля? — залюбопытствовал козел.
— Я хочу яблоко превратить в огурец! — огорошил козла Корзухин.
Козел пожал плечами и в тот же миг исчез.
А через минуту явился Корзухину и Ивахову в образе обыкновенного черта, сидящим на месяце.
— Будь, по-твоему! — крикнул он с неба и щелкнул хвостом.
Сию же секунду Корзухин коротко вскрикнул как бы от боли, импульсивно руки опустились на пах, словно он получил удар по слабому месту и, приговаривая: «оеей, оеееееей…» — пустился бежать в кинотеатр. Ивахов в недоумении последовал за ним, оглядываясь, на подопытное яблоко, еще надеясь увидеть на месте яблока огурец.
В вестибюле, Корзухин поспешно расстегнул штаны и увидел то, до чего с ужасом уже догадался. Вместо полового органа, дарованного ему, как мужчине, на его, глазах увеличивался в размерах зеленый огурец. «Растет!», — определил Корзухин.
— Что случилось?- с тревогой поинтересовался Ивахов.
— Ты не поверишь!; — не то, дико радуясь, не то, горюя, воскликнул Корзухин, застегивая ширинку. — В это невозможно поверить!
Ловким движением фокусника-иллюзиониста он извлек из кармана Ивахова поллитрушку.
— Прежде надо выпить, — отрывисто, сказал он. — Ты яблоко то там не бросил?
Ивахов побежал за яблоком. Выйдя на крыльцо, он услышал звон детской погремушки. Поднял голову. На месяце, по-прежнему, сидел черт.
— Быр-быр-быр. Пу—! Пуууу!: Бе-е-бе-эээээ, — пугал он Ивахова.
— Вот, дурак, — покрутил Ивахов указательным пальцем у виска.
Когда Ивахов ушел за яблоком, Корзухин вновь расстегнул штаны и со страхом в глазах изучал необычное явление природы. Огурец достиг парниковых размеров и прекратил свой рост: «Господи! — вскинул руками Корзухин. — Матерь Божья! Вот отчебучил я номер!»
— Этот черт все еще там сидит, — сообщил Ивахов, когда вернулся с яблоком. — И рыгочит чего-то… Ой! Боже милостивый! — воскликнул он, увидев длинный с пупырышками огурец на том месте, где у Корзухина, как и у всякого достойного человека мужескага пола должен бы был находиться инструмент для размножения. Яблоко выпало из его руки.
Корзухин деловито сложил на груди руки и по канцелярски спросил:
— Что ты видишь? — Огурец, не без удовольствия и гордости ощутил себя неопознанным овощем, который трудно отличить от мужской плоти. И только из-за предательского зеленого цвета и из-за неестественной изогнутости он был узнан Иваховым, который на прямой вопрос Корзухина (хотя и не без колебания) честно признался:
— Огурец! — при этом лицо его не дышало интеллектом.
— Верно, — обрадовано подхватил Корзухин. — Значит, я с ума не сошел. Умом не тронулся после этого кошмарного зрелища. Так он все еще на луне? — похоже, имея ввиду, черта, уточнил Корзухин, и не получив ответа (глупо было бы дожидаться ответа от человека, который не сводил глаз с огурца, тщетно пытаясь привести свои мысли в порядок) вышел на крыльцо и погрозил черту кулаком. Небо в ответ потрясло погремушкой.
— Да, ну и что же мне теперь делать с этой штукой? — широко улыбаясь и испуганно зыркая глазенками, спрашивал Корзухин. – Для женщин, пожалуй, она (эта штука) не подойдет.
— Была бы она попрямей… — согласился с подозрениями приятеля Ивахов.
— Надо же было ей вырасти таким калачом, — с сожалением в голосе проговорил Корзухин и дал ей (этой штуке) шелбана.
— Не больно?! — сочувственно поинтересовался Ивахов.
— Да ты что! Это же огурец! — справедливо возразил Корзухин. — Совершенно бесчувственная вещь.
Он оторвал прикрывавшие конец огурца три пожелтевших листочка. Нервным движением руки отбросил их в сторону. Листочки легко опустились на пол.
— Во всех отношениях бесполезная вещь, — отрешенно произнес он. Выпили по пол стакана.
Корзухин отломал кусок огурца, подал Ивахову со словами: «На, закусывай, — прозвучавшими так безнадежно, что у Ивахова помокрели глаза.. Из вежливости он принял огурец, с недоверием поднес его к носу. Осторожно понюхал. Запах на удивление был обычный, огуречный. Тогда он решился откусить и, когда прожевал, удовлетворенный отметил.
— А что, нормальный огурец, есть можно.
Отведал от плода и хозяин, после чего согласился с приятелем. — Ничего, хороший огурец.
— Да, отличный огурец! — вынес окончательную оценку Ивахов.
— Да и пахнет ничего, как настоящий огурец, заметил Корзухин.
— Здорово пахнет. На весь кинотеатр аромат, — не отставал Ивахов.
Тем временем, огурец вырос, восстановив первоначальный вид.
— Гля! — опустив глаза вниз воскликнул Корзухин. — Опять вырос!
— Да ну! — поразился Ивахов, когда своими глазами увидел целый огурец. — Ну и ну!!!
— Как ящерица, — сформулировал Корзухин.
-Так это ты его всю жизнь есть будешь! – ликуя, догадался Ивахов.
— Да, — согласился Корзухин. — И гостей угощать. Там, салатика нарезать… то да се… под водочку…
— Точно! Вот только по улице с ним ходить неприлично…
— Почему это?!
— Выпирать будет!
— Ничего, — протянул Корзухин и любовно похлопал овощ ладошкой. — Стыдно, когда не видно… — и, между прочим, заметил. — Да и так то оно получше будет, чем, если бы он у меня из задницы вырос.
— Так то, конечно, получше… — не стал возражать Ивахов. — Хотя, — призадумался он, — может, врачу показать следовало бы? А то ведь, мало ли что…, может, на здоровье какой-нибудь побочный эффект от этого огурца… — осторожно выразил опасение Ивахов.
— Какой еще побочный эффект! — удивился недалекой рассудительности приятеля Корзухин. — А сам этот огурец что же?! Нормально?! Это еще не побочный эффект?! — возмутился он. — Хотя, врачу, конечно, показаться надо… — погодя согласился он.
Очередь к хирургу была невероятная. Состояла она в основном из переломанных и оторванных, от тела конечностей и голов. Лица тех немногих, у которых они каким-то, чудом сохранились, не выражали никаких чувств. Казалось, они были высечены из камня, отчего создавалось дикое ощущение того, что эти очередники, совсем не очередники, а больничный инвентарь, давно списанный с баланса предприятия, и только по халатности или по забывчивости сотрудников больницы не выброшен на свалку.
Очередь не гудела, как это обычно бывает, и, вообще, не выказывала никаких признаков жизни. Лишь единственный мужчина озабоченно прохаживался по коридору, приставая к кому попало с невероятным рассказом о мучавшем его недуге. В прошлом, он самоубийца. 0т выстрела в висок, жизнь его не остановилась, а только стала еще хуже.
Если раньше он видел сны, то после покушения он перестал их видеть. А еще ему больно, думать, так как пуля не вылетела из головы, а осталась, в мозгах… И теперь ему хочется, чтобы из головы вытащили пулю и вернули ему сны.
Когда на этаже появились Корзухин и Ивахов, с решительным порывом в движении и во взгляде попасть к хирургу без очереди, мертвая очередь вмиг ожила, образовав перед наглецами преграду в виде «ежей», выбросив вперед колючие глаза и длинные ногти. Приятели в нерешительности остановились, оценивая, на сколько непреодолимо препятствие… Из-за ограждения к ним вышел мужчина, они подумали, что это парламентер, он поведал о своей беде.
— Что пуля в твоих мозгах, нарушившая твой сон, — ухмыльнулся Корзухин. — Видел бы ты мой огурец.
— Это ваш новый хирург, — объяснил Ивахов, показывая развернутой ладонью на Корзухина. — Теперь вас станет, значительно меньше, — пообещал он.
Очередь в почтении расступилась.
Хирургом был здоровенный мужик, обладающий невероятной силищей.
— Я занят, — густым басом объявил он, когда в кабинет ворвались Корзухин и Ивахов. На столе, перед хирургом лежали семь пальцев, два из которых, если верить пациенту, с левой руки. Хирург, бережно, прибегая к помощи пинцета, перекладывал пальцы так и этак, пытаясь определить, какие пальцы принадлежат левой руке пациента.
— У, нас особый случай, — сообщил Ивахов.
— Особый случай? — усомнился хирург, с подозрением осматривая вошедших. — Если у одного из вас? — Наконец, заговорил он, медленно отпуская слова. — Вместо пениса не чернильная ручка, а у другого, вместо ануса не колпачок от чернильной ручки первого, я сделаю вам прививки от хамства, — и мясник для убедительности потряс в воздухе кулакам, размером с иваховскую голову.
— Доктор, особенный случай, у него, — немедленно уточнил Ивахов. — А я сопровождающий.
— К моей радости, — передразнивая тон мясника, заговорил Корзухин. — Вместо пениса у меня не чернильная ручка, — он выдержал паузу. – После, гордо продолжил. — Вместо пениса у меря, огурец! — и снял штаны.
Было очевидно, что хирург перечислил не все, особые случаи, при которых он не делал прививки от хамства. Он не маскировал своего удивления, однако попробовал сопротивляться.
— Вы, мне кажется, пьяны, — заметил он.
— Но вы то, не пьяны! — возразил Корзухин.
Мясник легко ударил линейкой по кончику огурца.
— Почему эрекция? — деловито спросил он. — Вы возбуждены?
— Доктор, — процедил сквозь зубы, разозленный Корзухин. — Где вы видели не возбужденные огурцы?!
— Так это огурец? — еще надеясь, что его разыгрывают, произнес хирург.
— Да! — гавкнул Корзухин.
Затем отломал половину огурца, разделил ее на две части. Одну подал хирургу, другую Ивахову.
Хирург помедлил. Но, увидев, с каким удовольствием проглотил свой кусок сопровождающий, откусил сам.
— Нормальный огурец, — сказал Ивахов.
— Да, — согласился хирург, тщательно пережевывая овощ. — Действительно, огурец. И вкус ничего…
— Да, отличный вкус! Я никогда таких вкусных огурцов не встречал, — обращаясь к приятелю, заверил Ивахов.
— Не погорячились ли вы? — заботливо поинтересовался доктор, показывая глазами на поломанный огурец. — Так повредили свой половой орган.
Корзухин взорвался.
— Половой орган! Я.. повредил! Пойми… пойми… пойми… это огурец! О-гу-рец, а не орган. О-гу-рец… Я повредил… Да он, сейчас вырастет, если хо-хочешь знать!
— Вырастет? — удивился хирург.
— А ты думал! — Корзухин захлебывался от возмущения.
— Вырастет, — подтвердил Ивахов. — Через пять секунд.
Три пары глаз, затаив дыхание, следили за огрызком. Прошло минут пять. Изменений не происходило. Огурец не вырастал. Корзухин поднял глаза.
— Чего вы уставились-то… не надо смотреть, видите, не растет.
— Да, да, конечно, извините, — виновато произнес доктор, и предложил. — Можете пройти в соседний кабинет, там никого нет…
— Погорячился он. Не вырастет больше этот огурец, — поделился хирург своими подозрениями с Иваховым, когда Корзухин перешел в соседний кабинет. — Но надо, признать, неординарный случай. Он что у него с детства? – и, не дожидаясь ответа, как будто иного ответа, кроме утвердительного не могло и быть, хирург продолжал говорить. — Нечто, подобное я видел однажды. Приходит как-то парень и со слезами на глазах жалуется, что еще ни разу не мог добиться эрекции. И показывает мне свой пенис. Ну, надо сказать, пенис у него, как кабачок. Размеры громаднейшие. Это, заметьте, в расслабленном положении.
— Кабачок! – с надеждой воскликнул Ивахов.
Хирург предупредительно поднял указательный палец.
— Как. Как кабачок, а на сам…
— Екэлэмэнэ! — раздалось злобное ругательство из соседнего кабинета.
Хирург и Ивахов переглянулись. «Погорячился. » Молчаливо подождали продолжения, но больше из соседнего кабинета ничего не слышалось.
— Так вот, — осторожно заговорил хирург, поглядывая в сторону соседнего кабинета. — А на самом деле, обыкновенный пенис, размером только неестественным. Ну, я, конечно, посочувствовал молодому человеку, а про себя думаю, это ведь как хорошо, что он никак не может добиться эрекции, и говорю ему, не по адресу, дружок, с такими проблемами к женщинам надо обращаться, а не к хирургу.
— И что, так ничем и не помогли?
— Ничем, — покачал головой хирург. — Правда, пригласил я медсестер, объяснил, в чем проблема. Говорю, массаж нужен молодому человеку. Они чего, не прочь. Работа, отвечают, есть работа. Но как увидели ту штуку, что у парня между ног была, то так перепугались… На меня, потом жалобу главврачу писали, что мол…
— Епэрэсэтэ! — раздалось из соседнего кабинета.
Появился Корзухин.
— Не растет, черт! — сказал он. Решительно направился к выходу.
Всю дорогу приятели угрюмо молчали. Но не успели они переступить порог кинотеатра, как Корзухин издал победоносный вопль.
— Растет!!!
— Да ну!!!
— Растет!!! Пошли в кассу, угощать всех будем!!!
Распевая задорную песню, приятели вошли в кассу. Но, когда вошли, то петь перестали.
— Смотри, уже нажрались. Я хотел их огурчиком угостить.
— Готовченко, — обрисовал одним словом Ивахов картину, представшую их очам.
В кресле спал грузный дед Надежд. Уронив на стол голову, безмятежно почивал Наталий Васильевич. А за столом, в пальто оттянулся Антонин Сергеевич. Ему уже снился сон.
Несут черти Антонина Сергеевича на работу. Чертей семь или восемь. Между собой о чем-то, по-своему, балакают. Шумно так.
Видит себя Антонин Сергеевич в своем белом драповом пальто с большими зелеными пуговицами. Узнает в себе женщину. Стало быть, несут черти Антонину Сергеевну на работу.
Заносят.
Тишина подозрительная царит в кинотеатре. Антонину Сергеевну охватывают тревога и волнение, и еще весь набор неприятных чувств и ощущений. Черти оставляют Антонину Сергеевну у кассы, а сами уходят.
Не хочется Антонине Сергеевне входить в кассу. Чувствует она, что подготовили к ее приходу уже какую-нибудь бяку. И эта бяка, там за дверью, кривляется и ерничает. Отдает Антонина Сергеевна себе ясный отчет: не следует открывать дверь кассы. Но долг служащего обязывает ее это сделать.
И открыла она дверь. Но сделать шаг вперед не решается.
Тогда набрасываются на нее беспризорные духи-бездельники, хватают Антонину Сергеевну за плечи и втягивают в кассу.
По среди комнаты стоит стол кассира. На столе гроб, обитый черной тканью. В гробу усопшая Вета Твардветьевна с застывшим страданием на лице. У изголовья Надежда Андреевна. Справа — Наталья Васильевна. Слева — Корзухина и Ивахова.
Скорбят.
Духи прикладывают все свое усилие к тому, чтобы натыкать Антонину Сергеевну носом в гроб! Но Антонина Сергеевна сопротивляется, не позволяет им этого сделать над собою.
Надежда Андреевна медленно поднимает голову, обращает взор свой, полный гнева и скорби,
на Антонину Сергеевну и с надрывом в голосе обвинительно молвит:
— Вот, поела Вета Твардветьевна чебуреков и представилась. Мясо-то в чебуреках спорченное.
Удивилась тогда Антонина Сергеевна неимоверно.
— Разве, я чебурек?! — с обидой вопрошает она.
И под обращенными на нее взглядами, полными упрека и укора, начинает рассуждать: «Я же не чебурек! Вот если бы я была чебурек, тогда другое дело. А так, нечего на меня пялиться. Разве вам не видно, что я не чебурек. Может, вам сильно хочется, чтобы я была чебурек, так извините меня. Между вашим желанием и реальной дёйствительностью очень преочень большая пропасть. Любого спросите, вам ответят, что пропасть очень большая. И Фейербах об этом говорил. И Горбачев, кажется, тоже. Мало ли, что вам хочется. Я вот, в пальто, например, а чебуреки не бывают в пальто. Я то уж, знаю. Сама чебуреки стряпаю. Никогда чебурека в пальто не встречала. Ну, не чебурек я, не чебурек! — в сердцах выкрикнула Антонина Сергеевна, — Я тут, вообще, не причем. Поймите меня! — обращается в беспомощности Антонина Сергеевна к своим коллегам, но натыкается на полное отсутствие сострадания и понимания. А видит лишь, как и укоризненно качают они головами. — Так, что ли, я чебурек? — спрашивает Антонина Сергеевна. — Все-таки — чебурек? — Да чебурек, — наконец, соглашается она. Вот, Ленька, гад, — думает про себя Антонина Сергеевна. — Не мог мне дома сказать, что я — чебурек, так я бы чертей от себя прогнала бы, да на работу не пошла.
— Но я, не отравленный чебурек, — уверяет Антонина Сергеевна. — Вот, попробуйте, я еще теплая, — она отламывает от себя кусочек, подает Надежде Андрееве.
Надежда Андреевна пробует, передает кусочек Антонины Сергеевны Наталье Васильевне, и, в
этот миг умирает. Откусывает Наталья Васильевна, передает Корзухиной, и тоже умирает…
Антонина Сергеевна хочет остановить, дегустацию, хочет крикнуть: «Хватит! Не ешьте меня больше. Я отравленный чебурек!» — но ком в горле не дает звука издать, и Антонина Сергеевна задыхается. Видит, как все умирают, и задыхается. И уже все умерли, а она задыхается… и просыпается. Чуть не задохнулась.
Вокруг, все окочуренные. Надежда Андреевна в кресле, с закинутой назад годовой. Наташа, лицом в стол. Корзухина и Ивахова попадали со стульев, лежат, под столом. Гроб. Веты Твардветьевны со стола исчез. Чье-то мычание раздалось Храп.
— Приснилось, — догадалась Антонина Сергеевна. От сердца отлегло. Она вышла на улицу.
Морозная, зимняя ночь.
Уличные фонари освещают проспект.
В жилом доме напротив светятся два окна. Кто-то не спит. Антонина Сергеевна вспомнила, что по какой-то причине, никто не мог или не хотел выйти из кинотеатра. Она внимательно оглядела окрестности кинотеатра и не найдя никаких видимых причин, могущих помешать уйти домой, в полном недоумении оставалась стоять посреди сугробов белою березою.

30.
Еле живой синий луч, укрывшийся от уличного фонаря в кабинете директора, превратил кабинет в бесконечную холодную пустоту, где чело сущего века не может ни спрятаться, ни объясниться. Где Внимание, умирая, не рождает Восприятия, и сам человек, принужденный обратиться к пустоте, становится пустотой, хотя и остается узнаваемым в очертаниях – трудно различимой фигуркой, припавшей к остывающему радиатору. Этим несчастным существам, был Вет Твардветьевич.
Он сидел на корточках в углу кабинета. Обнял себя за плечи. Голову спрятал в колени, и дрожал от холода, одиночества и неумолимой тоски. Ощущение внутренней пустоты нарастало, как снежный ком. Сердце становилось опустошенным, голова — тяжелой, а все существо — не восприимчивым изнутри, и жалким снаружи. Синий луч забрезжил… Погас. Вет Твардветьевич осторожно прокрался во тьме к выключателю. Долго не решался притронуться к нему. Но когда свет, наконец, зажегся, и Вет Твардветьевич посмотрелся в зеркало, то сомнения и страхи развеялись.
— Так, — однозначно сказало отражение и сжало тонкие губы так, что на месте рта осталась лишь одна бледная черточка.
Вета Твардветьевна решительно сняла трубку, телефона, набрала номер.
— Алло? Антонина Сергеевна? Наталью Васильевну срочно ко мне! Так разбудите же ее!
Опустила трубку. Подбадривающие похлопала по спине начавшего унывать широкоплечего мужика, служившего в кинотеатре директорским столом. Села в кресла. Размяла пальцы. Извлекла из сумочки платочек, протерла им запотевшие стекла очков. Водворила очки на нос. Сделала движение плечами, расправляя их, но что-то больно кольнуло в спине. «Там же нож, » — с досадою вспомнила она.
Вошла Наталья Васильевна. Села на банкетку, напротив директора, виновато опустила голову, крепко сжала сцепленные ладони коленями. Некоторое время Вета Твардветьевна в безмолвии испытывающе смотрела на Наталью Васильевну. Когда же та подняла глаза, и взгляды их встретились, директор повернулся вместе с креслом, показывая Наталье Васильевне спину.
— Господи! — вскрикнула Наталья Васильевна, увидев нож в спине Веты Твардветьевны. — Неужели, это Надежда Андреевна…
— Да, — коротко сказала Вета Твардветьевна, продолжая испытывающе смотреть на Наталью Васильевну.
— Какой ужас! — шептала Наташа.
— Да! Наташенька. Да.
— Как же так, Вета Твардветьевна, вы же знали, что так будет, разве нельзя было этого избежать? — удрученно, заметила Наташа.
— Милая Наташенька, — качала головой Вета Твардветьевна. — Изменять можно прошлое, а будущее изменить нельзя. — Оно грядёт. Рано или поздно оно настигнет. Вот, так вот, Наташенька, поняли, никакое добро не остается безнаказанным, — Вета Твардветьевна переложила стопку бумаг с одного плеча на другое. – Помните, Наташа, как в ее смену из кинотеатра пропал материал на шторы. Синий бархат. Помните? Помните, как она плакала, умоляла нас с вами не наказывать ее. Помните? И мы простили, простили, Фатеев бы с нее за это три шкуры содрал, а мы простили. Ни рубля с ее зарплаты не удержали. А помните, как она с отпуска пришла и опять две недели просила! чтобы на курорт съездить подлечиться. Разве я препятствовала. Пожалуйста, поезжайте, лечитесь, несмотря на то, что тогда у нас кроме нее контролеров не было. Мы с вами сами на контроле стояли, помните? Помните, Наташа? Ой, да что тут вспоминать. Сколько было всего. И вот… расплата. Чем больше делаешь человеку добра, тем злее он становится. Тем больше и больше он ненавидит тебя… А как она меня утомила, Наташенька, с этой злосчастной дырой. Больная, ходить не может, летучки расклеивать па городу отказывается, а ко мне на второй этаж подняться из-за сущей безделицы может, не больная. Только, лишь бы зло причинить, лишь бы унизить человека, напомнить. Ой, Наташа, — Вета Твардветьевна тяжело вздохнула. — Но она, Наташенька, эта вредина, Надежда Андреевна, способна только на мелкие пакости, способна только зудеть, способна коллектив против директора настраивать своим ворчанием. Но нож вонзить она не способна, — это слишком смелый для нее поступок.
— Вы же сказали, что это она, — удивленная последними словами Веты Твардветьевны, уточнила Наталья Васильевна.
— Да, Наташенька, она. Но, нож… — Вета Твардветьевна подняла указательный палец. — Нож ей дали под горячую руку, — сенсационно заявила она.
— Кто же дал?
— Олег, — с горечью призналась Вета Твардветьевна.
— А зачем ему? — отшатнулась в страхе Наташа.
— Вы знаете, Наташа, зачем.
— Не знаю.
— Знаете, знаете. Не притворяйтесь. Вот так вот, — Вета Твардветьевна положила руку на радиатор. — Ой! — воскликнула она. – Наташа, совсем забыла вас спросить, почему отопление отключено?
— Не знаю, — пожала плечами Наталья Васильевна.
— Ведь, не могли же, отключить на станции, — полагала Вета Твардветьевна. — На дворе такой мороз. Это ведь, так могут испортиться, батареи. Что мы тогда будем с вами делать? Вся система выйдет из строя! Где сантехник?
— Стручков?
— Стручков, Стручков.
— Там, в вестибюле сидит.
— А почему сидит! Все уже сделал?
— Я ещё не знаю.
— Зовите его сюда. Зовите. Зовите.

31.
Стручков с безразличием смотрел на нож в спине Веты Твардветьевны, не выказывая ни жестом, ни единым мускулом на лице волнения или удивления, милосердия или сострадания. Вета Твардветьевна позволила молодому человеку довольно долго рассматривать спину, служившую ножнами для кухонного, ножа, прежде чем обратила на бесхитростное лицо Стручкова изучающий взор.
— Так, что, вы скажете? — наконец вымолвила она, не дождавшись перемен в его поведении.
— Что вы пожимаете плечами! Вам нечего сказать?! Нечего? Только не надо делать глупенькое лицо. Приберегите это для девочек. Теперь-то мне ясно, с какой целью вы сидели весь день в кинотеатре. Вы ждали удобного момента, для того, чтобы совершить это гнусное преступление, нанести удар ножом в спину женщине!
Стручков ухмыльнулся.
— Какое коварство! — воскликнула Вета Твардветьевна. — Вы еще смеете смеяться мне в лицо! Признавайтесь, кто вас послал, иначе, вы никогда не выйдете из этого здания.
— Это не я, Вета Твардветьевна, — совершенно спокойно, продолжая улыбаться, сказал Стручков.
— Не отвирайтесь! — широкоплечему мужику достался шлепок по спине. — Зачем бы вам было тереться в кинотеатре весь день, как не для того, чтобы выследить меня! Все вас видели, а для меня вы оставались незамеченным… вы прятались от меня! — осенило Вету Твардветьевну. – Вот, почему все вас видели, а я нет. Я об этом уже отправила докладную записку в областное управление. Там обратят внимание на это обстоятельство, тем более что расписались все сотрудники кинотеатра под тем, что видели вас сидящим в кинотеатре с самого утра, — Вета Твардветьевна переложила стопку бумаг с одного плеча на другое.
— А что это у вас глазки забегали! — торжествующе заметила она. — Ба! Да вы еще и покраснели! Вот удивили! Никогда бы не подумала, что гнусному преступнику свойственно краснеть.
— Я не преступник.
— Преступник…
— Это не я…
— А кто же?
— Дед этот толстый.
— Не смейте так называть нашего работника. Никакой он вам не дед!
— Ну, баба.
— И не баба! У этого контролера есть имя. Надежда Андреевна.
— Ну, Надежда Андреевна.
— Неправда! Нечего чернить моих работников! Они все у меня самоотверженные, добросовестные люди…
— Да я там сидел! Я же видел, как она за вами гналась.
— Не сочиняйте! — взорвалась Вета Твардветьевна. — Наглый обманщик! Вот свидетельские показания, — Вета Твардветьевна выдвинула верхний ящик стола, извлекла из него сценарий праздника «Кино и дети», показала Стручкову и быстро спрятала обратно. — Все работники кинотеатра видели, как вы напали на меня, что подробно каждый изложил в своей объяснительной. Теперь вам не отпереться. Вы, никудышный наемник! Вы, пойманы с поличным, но прежде, чем я вызову милицию, я хочу знать, кто вас послал это сделать? И вы мне скажете это. Да! Скажете!
Вета Твардветьевна встала из-за стола, подошла к окну.
Выжидала.
Стручков, действительно потерял самообладание. Он нервно заерзал. Смотрел то, в стену, то в пол, то в спину Веты Твардветьевны, Стал часто облизывать губы.
Было ясно, что Вета Твардветьевна, ни о чем не догадывается. Да и как бы она могла догадаться. Было ясным, также, что наезжает она только потому, что женская интуиция и, присущее Вете Твардветьевне неимоверное любопытство, подсказывали ей, что у этого молодого человека можно выведать нечто очень интересное.
Однако от понимания всего этого Стручкову легче не становилось. Он нервничал. Засветиться, все-таки, придется, думал он, надо же, практически все сделано и тут, на тебе, такой неожиданный поворот. Засветиться, да еще с таким позором. Губы сохли, голова кружилась, неприятно покалывало в солнечном сплетении.
— Ну что, Стручков, долго вы будете молчать? — не поворачивая головы к собеседнику, спросила Вета Твардветьевна. — Неужели вы не понимаете, что все против вас. А ваши показания, о том, что на меня напала пенсионерка Надежда Андреевна, будут звучать, как детский лепет…
— Но тогда, она была мужиком, — вяло возразил Стручков.
— И вы готовы сказать это на суде?! — Вета Твардветьевна повернулась к Стручкову. Улыбнулась. — Над вами даже посчитают за грех смеяться. Как вы жалки, Стручков. Уже сейчас, на вас больно смотреть. Как вы так запутались в жизни, Стручков, что даже готовы обвинить в своем преступлении немощную пенсионерку, которая с ваших слов, превращается в прыткого мужика!
— Вета Твардветьевна, что я сделал вам плохого? Вы же прекрасно знаете, что это не я, — взмолился сантехник.
— Напротив, — запротестовала, неумолимая в своей решительности стоять до конца, Вета Твардветьевна. — Я знаю, что это вы. Вот здесь у меня свидетельские показания. И это я вас спрашиваю, что я сделала вам плохого?
— Вета Твардветьевна, за меня может поручиться зам начальника УВД города. Я могу дать вам его телефон, позвоните, спросите, — стал рассекречиваться Стручков.
— Я думаю, если это так, как вы говорите, то чести это заму начальника УВД города не делает. И, навряд ли, на суде он за преступника будет ручаться. Вы же не витрину в магазине разбили, будучи пьяным.
— Вот телефон, позвоните.
— Не буду я звонить.
— Позвоните. Он все объяснит.
— Что он объяснит? Почему вы на меня напади, он объяснит?
— Вета Твардветьевна, — Стручков нервничал, говорил торопливо. — Вета Твардветьевна, — он медленно выдохнул, вытер лоб ладонью, потер виски. — Вета Твардветьевна, дайте честное слово, что вы никому не расскажете, то, что я вам, сейчас скажу.
Вета Твардветьевна не отвечала некоторое время. Раздумывала. Стручков, тем временем, тер указательным пальцем переносицу.
— Ну, если, — неторопливо отпускала слова Вета Твардветьевна. — Если вы расскажете мне все, тогда, пожалуй, я никому ничего не расскажу. Договорились?
— Так я вас слушаю. Говорите!
Стручков не знал, как начать.
— Говорите, не нервничайте.
— Вета Твардветьевна, — нехотя начал он. — Я работаю в УВД нештатным сотрудником.
— Нештатным сотрудником? А что это за работа?
— Осведомителем, — уточнил Стручков. – Вы, наверное, слышали о такой работе.
— На-вер-но-е, — понимающе покачала головой Вета Твардветьевна. — Наслышана, — едко прибавила она.
— Так вот, мне поручили задание, которое я должен выполнять здесь, в вашем кинотеатре.
— И что же, это за задание, у меня в кинотеатре, и без моего ведома?!
— Вы знаете, сейчас очень сильно распространилась наркомания. В Городе очень много наркоманов. И вот, для этого я должен находиться здесь.
— Ну и как? Много у нас в кинотеатре наркоманов поймали?! — язвительно поинтересовалась Вета Твардветьевна.
Стручков развел руками, что-то промычал.
— Не врите, Стручков! — шлепок по спине. — Не надо со мной хитрить! Что это за выявление наркоманов за спиной директора! У нас проходимость не больше десяти человек в день. А последние две недели не было ни одного зрителя. Что вы из меня дурочку делаете, Стручков! — шлепок по спине. — Говорите правду! Ваши голубые глаза выдают вас с головой. Все существо ваше восстает против вашей же лжи. Я вас, Стручков, насквозь, вижу. Не смейте мне лгать! Говорите, зачем вас заслали? Убить меня?! — шлепок по спине.
«Полный завал,» — подумал Стручков.
— Разморозить отопительную систему, — тяжело вздохнув, признался Стручков.
Вета Твардветьевна ликовала.
— Не врите мне, — играла она. — Вас заслали убить меня!
— Да нет, Вета Твардветьевна, — «вот попал» — мучился Стручков, — меня послали вывести из строя отопительную систему, честное слово!
Стручков подошел к радиатору, положил на радиатор ладонь.
— Вот, потрогайте, видите, холодные батареи.
Вета Твардветьевна тоже потрогала радиатор.
— Правда, холодная, — согласилась она. — А почему?
— Так ведь, это я отключил отопление! — воскликнул Стручков, радуясь тому, что ему, наконец, верят. — Теперь, если не включить, через часа четыре батареи полопаются. И все!
— И все?
— Конечно!
— А еще не поздно включить?
— Нет, не поздно.
— А вы включите?
— Да, включу.
— Включите, пожалуйста. Не забудьте, ладно, — попросила Вета Твардветьевна. — А зачем это УВД понадобилось испортить нам батареи?
— А вот этого я не знаю, — развел руками Стручков. — Я человек маленький, мне этого не говорят. Мне сказали: сделай то-то, то-то, и все. Остальное, мне знать не полагается.
— Вы, знаете, Стручков, — призналась Вета Твардветьевна — Почему-то я вам верю. Не знаю, почему, но верю.
— Да, потому что я правду говорю! — затараторил Стручков.
— И все же, хотя бы предположительно, помогите понять, зачем это нужно? — вкрадчивым голосом попросила Вета Твардветьевна.
— Да, мало ли. Сейчас, сами знаете, приватизация идет. Может, кто глаз на ваш кинотеатр положил. Выкупить подешевле хочет. Может, поэтому. А может кто-то на вас зуб точит. Может, вас убрать с этой должности хотят. Почем мне знать. Всякие причины могут быть…
— Да? Ну, ладно, ну ладно. Идите. Включайте отопление. Наталье Васильевне я накажу проконтролировать, а тогда заберете у нее свои документы и… с богом. Идите, идите. Я ничего никому, не скажу.
— Вета Твардветьевна, а эти… показания, — Стручков указал на стол.
— Показания? Какие… а, показания. Я их сожгу. Не беспокойтесь.
— Правда, сожжете?
— Сожгу, сожгу. Бегите отопление включайте. Бегите. Бегите.

32.
Наталья Васильевна и Антонина Сергеевна, вызванные директором по телефону, столкнулись с Ветой Твардветьевной на пороге ее кабинета. Нетерпение неудержимо влекло директора лететь по всему миру. Наталья Васильевна, к удовольствию своему, отметила, что перед ней теперь уже не тот тяжело переживающий давешнее битье камнями человек, каким была Вета Твардветьевна пол часа назад. А, напротив, — полный жизнедеятельной энергии, как будто ничего и не было.
— Вы представляете, — всплеснула руками Вета Твардветьевна с завершающим хлопком у груди. — Зачем Стручков так рвался к нам в сантехники?! Чтобы испортить нам все батареи! Вот!
— Как?!
— Зачем?! — удивились Наталья Васильевна и Антонина Сергеевна.
— Да! Вот пройдите, попробуйте батареи, совершенно холодные.
— Да, холодные, — согласились Наталья Васильевна и Антонина Сергеевна, притронувшись к радиатору.
— Вот видите!
— А откуда вы знаете, что это он? — засомневалась Наталья Васильевна.
— Он сам мне во всем признался, — сообщила Вета Твардветьевна.
— Он — доносчик. В милиции — доносчик. Я уже думала, больше не нужны государству доносчики, а оказывается — нужны. Его специально заслали к нам испортить нам отопительную систему, но я вывела его на чистую воду. И он во всем сознался, и раскаялся. Сейчас уже включает отопление обратно. Вы, Наташенька, бегите и проконтролируйте. Чтобы все было включено, чтобы все грело, чтобы нигде воздуха не осталось. Ни дай бог, чтобы ничего не испортилось. А тогда отдайте ему документы, и чтобы я его здесь больше не видела. Все! Наташенька, бегите, бегите. Бегите…
Толком ничего, не поняв, Наталья Васильевна, удивленная и пораженная новостью отправилась в подвал.
— Вот, видите, Антонина Сергеевна, я вас неделю назад только ругала, и вновь надо вас ругать. Вы садитесь, садитесь. Не стойте.
Вета Твардветьевна заняла свое место. Тогда села и Антонина Сергеевна.
— Как же так, Антонина Сергеевна, только на прошлой неделе у нас с вами состоялся разговор. Никого постороннего не должно находиться в кинотеатре. Вы должны за этим строго следить. Пианино чуть не украли, так? А теперь, вообще, кошмар. У нас сидит лазутчик, диверсант. Сидит весь день, и вы Антонина Сергеевна даже не удосужились поинтересоваться у него, что ему нужно? Как же так, Антонина Сергеевна? Я, например, вообще, не понимаю, чего он ждал. За то время, что он сидел, можно было сто раз отключить нам отопительную систему, пробить в полу еще несколько дыр, повыкручивать лампочки из плафонов и, вдобавок, утащить пианино. Антонина Сергеевна, чем вы занимаетесь на работе? В домино… то есть носки мужу вяжете, так? А в это время в кинотеатре проводятся полномасштабные диверсии от УВД!
Антонина Сергеевна пошевелила губами, они онемели. Еще чуть-чуть, и она, чувствовала, заплачет.
— Вот, посмотрите, — Вета Твардветьевна повернулась к Антонине Сергеевне боком. — Видите нож? Кто, вы думаете, это сделал? Стручков? Надежда Андреевна? Хулиганы с улицы? Это, Антонина Сергеевна, сделали вы!
— Я не чебурек, — с трудом, шевеля губами, вымолвила Антонина Сергеевна, спрятала лицо в ладони.
— Что вы сказали? — не поняла Вета Твардветьевна. Ей показалось, что Антонина Сергеевна сказала: «Я не человек.»
Антонина Сергеевна плакала.
Вета Твардветьевна обеспокоилась. На подоконнике стоял графин с водой и стакан. Она подошла к окну.
— Антонина Сергеевна, не надо плакать, — Вета Твардветьевна подала, ей стакан с водой. — Вот, выпейте воды. Успокойтесь, Вы такой же человек, как и я, как и все остальные. Вы человек. Вы только поймите, что не скуки ради, я прошу следить вас за порядком, Антонина Сергеевна. Видите, сколько могло произойти несчастий… Господи, Антонина Сергеевна, перестаньте реветь, в конце концов, нож в моей спине, а не в вашей. Я, конечно, вас понимаю, Антонина Сергеевна, сидит симпатичный молодой человек, может, ожидает кого, может, просто погреться зашел — по-человечески все это понятно. Но, видите, во что это обратилось?! Слава богу, вовремя я его рассекретила! И не случилось самого ужасного! Вы знаете, зачем его послали нам напакостить? Чтобы закрыть кинотеатр. Да! А тогда и я лишусь работы, и вы, Антонина Сергеевна, лишитесь работы. Куда мы тогда с вами пойдем? А? На базар, торговать? Два года уже вокруг нашего кинотеатра плетется паутина заговоров и вероломства. Да, вы сами прекрасно это знаете. Помните, Антонина Сергеевна, комсомольцы бывшие хотели наш кинотеатр под себя забрать. Хотели дом терпимости здесь устроить и казино, помните? А помните, как я их выгнала вон, и ходили они и по мэрам и по пэрам, и ничего у них не вышло! А теперь, видите, Антонина Сергеевна, теперь кто-то диверсантов, к нам засылает, чтобы превратить нас в недействующий кинотеатр, и таким образом, забрать у нас его. Хитрые стали! Видите, Антонина Сергеевна, какими нам с вами надо быть бдительными. А вы думаете, я вам просто так напоминаю, да?
— Нет.
— Очень хорошо, что вы уже не плачете, Антонина Сергеевна. Вы уже успокоились? Да? Вот и хорошо. Я думаю, мы с вами поняли друг друга, да? Ну, все. Идите. Идите. И пригласите ко мне Надежду Андреевну. И помните, Антонина Сергеевна, вы человек! Самый настоящий человек. Но еще и контролер, который должен добросовестно исполнять возложенные, на него обязанности, ну идите. Идите. Идите, пригласите Надежду Андреевну… Она уже не спит? Не спит. Ну, идите, пригласите ее ко мне. Идите, Антонина Сергеевна. Идите…

33.
— Ну что? Надежда Андреевна, нет предела вашей злобе, или все-таки есть? Не поверила я вашей выдумке, которую вы сочинили про Таню, так вы решили убить меня ножом, значит. И это неудивительно. Но только, мне кажется, все совсем иначе. Даже мне не кажется, а я знаю. Вы, Надежда Андреевна, Таню убили, и сами выбросили ее в дыру, вот так вот. Только я не знаю за что вы ее, убили. За что вы убили Таню? Что она вам сделала?
— Я Таню не убивала.
— Нет? А как же она в дыру провалилась?
— Оступилась.
— Какой у вас с ней скандал вышел?
— Она полы на втором этаже не вымыла.
— И вы ей об этом сказали, да? Конечно. Потому что вы все везде видите, замечаете, полы не вымыли, дыру не заделали… а молодого человека, который с самого утра просидел в кинотеатре, вы не видели.
— Видала.
— Видали? А как же так случилось, что вы мне о нем не доложили? Из-за дыры вы ко мне на второй этаж не поленились подняться. Каждый день про дыру мне говорили. Что же это вы…
— Я думала, что вы ругаться будете, если, я скажу вам, что парень какой-то сидит…
— А когда про дыру вы мне напоминали, вы думали, я не буду ругаться, так? А вы знаете, Надежда Андреевна, кем оказался этот парень?! Диверсантом, вот! Его специально к нам заслали, чтобы пакостить здесь. Чтобы отопление нам поломать. Чтобы работы нас всех лишить. Ну, вам, конечно, работа уже не нужна, вы уже пенсионер. Вы, Надежда Андреевна, как, контролер, не выполнивший свои обязанности попустительствовали этому пакостнику. Если бы я вовремя не вывела его на чистую воду, все, пропали бы мы. Вот какой, Надежда Андреевна, вы, страшный человек. И все-таки за что вы убили, Таню?
— Я не убивала Таню.
— Может, вы скажете, что и меня не убивали!
— Ей богу, не убивала, Вета Твардветьевна. Я гналась за вами, это правда. Но, когда я вас догнала, нож уже торчал. Честное слово. И мне показалось, что Олег, там крутился…
— Замолчите! — шлепок по спине. — Как вам не стыдно! Вы уже пожилой человек. Не смейте чернить мне Олега Андреевича и никого другого! Олег Андреевич порядочный интеллигентный человек… Не выдумывайте, Надежда Андреевна. Все! Уходите! Уходите, из моего кабинета. Не хочу я больше с вами разговаривать! Уходите. И впредь, не смейте мне никого чернить. И сплетни по кинотеатру, не распускайте. Если я услышу, что вы сплетни распускаете, мы с вами расстанемся. Уходите, Надежда Андреевна. Уходите. Добрее надо быть, Надежда Андреевна. Сколько в вас зла и вредности. Уходите, я вам сказала!

34.
— О, подруга, смотри, мы опять бабы! – проснувшись, сказала Ивахова.
— Да ну! Жаль, вчера бухгалтершу не пощипали, случится ли теперь когда…
— А у тебя там все нормально?
— Где? Ой!!! Корзухина со страхом ощупала себя. — Фу, напугала.

35.
— Где моя папироска?
Олег Андреевич только проснулся, протирал глаза.
-Ты спал?
-Угу.
— А у нас опять чуть чэпэ не произошло! — похвасталась Вета Твардветьевна.
— Хорошо.
— Да, очень хорошо, — засмеялась Вета Твардветьевна. — Ты знаешь, Олег, кем оказался наш сантехник?! Диверсантом. Он хотел нам разморозить батареи, представляешь!
Судя по выражению на лице Олега Андреевича, это ему было до одного места, хоть бы и десантники на кинотеатр с вертолета прыгали, хоть бы и из пушки кинотеатр расстреливали…
— А еще вот, что со мной сделала Надежда Андреевна, — Вета Твардветьевна на секунду показала бухгалтеру спину. — Вот вредная баба.
— Да там, у вас не один нож торчит, — заметил Олег Андреевич.
— А те остальные, это уже давно было. Я их уже и не чувствую. Да и этот я уже не чувствую. Как ты меня всегда учил — не обращайте внимания, Вета Твардветьевна. Вот, я и не обращаю. Научилась, слава богу.
-Так тоже нельзя, Вета Твардветьевна. Совсем не обращать внимания нельзя. Следует обратить внимание на себя, иначе можно потеряться, как потерялась Таня.
— Так она, все-таки потерялась?
— Потерялась. Но она найдется, — успокоил Олег. — Когда обратит на себя внимание.
— А когда она может обратить на себя внимание, а? Когда это может случиться? — спросила Вета Твардветьевна и глубоко затянулась.
— Не знаю. Наверное, когда вспомнит, что на работу надо идти, — ответил Олег и тоже глубоко затянулся.
Быть папироской, даже двумя папиросками, выкуренными в кабинете, гораздо спокойнее, чем бежать по снегу, запутывая следы. Не приходится ежиться от холода. Не тянутся руки к ушаночке, чтобы натянуть ее по глубже. Не путаются мысли и не несутся, как оголтелые назад, чтобы заглянуть тайком в прошлое. Не накатывается слеза, а нет на щеке слезы, нет и посыла руке смахнуть ее с замерзшей щеки. Нет, в конце концов, и тяжелого вздоха, которым иногда все заканчивается. Есть дым. Он Господин, пока не открыто окно. Есть голоса. В дыму голоса звучат тоньше.
— Олег, — звонко произнесла Вета Твардветьевна, стряхивая пепел в бокал, приспособленный под пепельницу. — Что-то в последнее время, а сегодня особенно часто, я вижу перед глазами слова похожие на «Заповедник добра!..»
-Заповедник добра?! — огонек появился в глазах Олега Андреевича, словно им крепко затянулись.
— Или «Добро Заповеданное», не могу точно сказать.
— Добро заповеданное! — некто продолжал затягиваться Олегом.
— Заповедник добра или добро заповеданное не дают мне покоя, ты не знаешь, чтобы это могло быть? Что бы это могло значить?
Олег извлек из сейфа краски и кисти.
— Давайте вместе попробуем вспомнить, — предложил он.
— Давай! — очень обрадовалась Вета Твардветьевна краскам и кисточкам. Она выбрала себе кисть, не раздумывая, обмакнула ее в оранжевый цвет и сделала мазок на стене.
— Вот так?!
— Наверное, — отозвался Олег и тоже выбрал себе кисть и тоже обмакнул ее в оранжевый цвет и тоже сделал мазок на стене и тоже, как маленький ребенок спросил: — Вот так?
— Да, наверное, — предположила Вета Твардветьевна, продолжая рисовать.
— Ой! — воскликнул Олег. — Совсем забыл, простите.
Он отложил свою кисть. Осторожно вытащил из спины Веты Твардветьевны ножи, забросил их под сейф.
— Спасибо, Олег. Спасибо. Я совсем про них забыла. Как хорошо мне теперь! Теперь я чувствую, что они мне мешали. Да. Как хорошо мне теперь. Не приходится сутулиться. Спасибо! Спасибо, Олег!
36.
Надежда Андреевна обнаружила, что кинотеатр стоит на прежнем месте, как будто всегда на нем стоял. Она опустилась на колени, не сходя с крыльца, и потрогала рукой землю за крыльцом.
— Правда, на месте — убедилась баба Надя.
Она молодцевато вбежала в кинотеатр возбужденная и счастливая. Крикнула дежурившей у входа Антонине Сергеевне:
— Тоша! Им прилетели! Нашли модой!
— Что?! – испугалась Антонина Сергеевна.
— Тоня! Мы прилетели! Пошли домой! – радовалась баба Надя, и побежала на второй этаж. – Тоня, я отпрашиваться побежала! — крикнула она с лестницы.
Перепуганная Антонина Сергеевна боялась думать и подозревать про бабу Надю, что-нибудь болезненное и страшное, но против воли думала и подозревала, оставаясь стоять у входа. И, почему-то, боялась пошевелиться.
Надежда Андреевна ворвалась в холл второго этажа и вдруг остановилась, как вкопанная. Вета Твардветьевна и Олег Андреевич расписывали стены красивыми узорами. Несколько минут баба Надя разглядывала роспись, пока не усмотрела, что в двух местах не хватает окантовок из голубого цвета.
— Вета Твардветьевна! — переминаясь, нерешительно обратилась она. — Можно мне вам сказать?
— Что, Надежда Андреевна, говорите?
— Мне, вот кажется, вы, конечно, меня извините, что я лезу не в свое дело, но мне, вот кажется отсюда, я то по дальше стою, мне лучше видно издалека, кажется мне, что вот там и там голубой бы красочкой, вот было бы здорово…
— Надежда Андреевна, а вы возьмите кисть, кисти в кабинете у Олега Андреевича, и присоединяйтесь к нам. Присоединяйтесь, присоединяйтесь…
— А можно?
— Конечно, конечно…
37.
— Тоня, что с тобой? — взволновано в третий раз спросила Ивахова.
— А? — наконец, отозвалась та.
— Ты чего, как замороженная стоишь? Что случилось?
— А? Фууух. Да, ничего, Ира, — Антонина Сергеевна стряхнула с себя наваждение. — Что-то с бабой Надей случилось, похоже, как чокнулась.
— Да ну! — испугалась Ивахова. — Почему?
— Прибегает, сейчас с улицы, — стала объяснять Антонина Сергеевна. — И орет мне: Тоня мы прилетели! Пошли домой! — представляешь!
— Прилетели?! — не удержала восторженный крик Ивахова. — Правда?! Так пошли домой, Тоня, чего ты стоишь! Так, — засуетилась Ивахова. — надо у Веты отпроситься… Я побежала к Вете! — уже с лестницы крикнула она.
— Ира! Ира! Скажи, откуда прилетели! — беспомощно воззвала Антонина Сергеевна, но Ивахова уже смылась. — Ну что за жизнь! Откуда прилетели?! Ничего не пойму! Никто ничего не говорит! — роптала Антонина Сергеевна. На чем прилетели?! Когда?!
Ивахова застала директора, бухгалтера и контролера бабу Надю за малярной работой, Одежды их были испачканы краской, а стены неимоверно пестрели. На лице кассира изобразился детский страх — широко раскрылись рот и глаза – и, Ивахова, оставаясь незамеченной, бросилась вон.
Навстречу ей поднимались Корзухина и Наталья Васильевна.
— Ой, девочки, — затараторила Ивахова. — Не ходите туда! Там, там… там… такое там… — задыхалась от волнения Ивахова, — там, Вета, совсем прибамбахнулась… заставляет всех стены красить. Если мы пойдем, и нас заставит!
— Не выдумывай, — сказала Наталья Васильевна и вошла в холл.
— Опять ты, подруга, тормозишь! — упрекнула Корзухина, и последовала за администратором.
Тогда уже, хоть и в сильном волнении, вошла и Ивахова.
— Господи! Ну что же это такое! — взмолилась Антонина Сергеевна, всеми покинутая. — Теперь все на втором этаже пропали! Что происходит?! Откуда прилетели?! Куда пропали?! — наконец, она не выдержала пугающего неведения, и, влекомая новыми открытиями, потащилась на второй этаж.
— Что-то новое! — вырвалось у Антонины Сергеевны, когда она к удивлению своему обнаружила на втором этаже компанию одухотворенных художников.
— Нет, — возразила Вета Твардветьевна. — Ничего нового. Просто мы вспомнили…
— Да, это у меня так, само вырвалось, — стала оправдываться Антонина Сергеевна.
— А вы, Антонина Сергеевна, присоединяйтесь к нам! — пригласила Вета Твардветьевна.
— А можно?
— Ну, конечно, можно!
— А я ничего не напорчу?..
На стенах было уже практически все. И домашние заботы с ароматным запахом из кухни. И, забота о жене, и забота о муже, и забота о товарище, — о близком и дальнем. Беспредельная любовь ко всему живому, отзывчивость, стойкость, целостность, созидание и вдохновение…
А вот идут радости: динь-дилинь, динь-дилидинь, динь-дилинь, динь-дидидииь…
А вот мальчик с золотыми волосами. Родители грозят ему: но-но-но! Нельзя так делать! Мальчик повторяет тон родителей: но-но-но! — грозит маленьким указательным пальчиком, и вновь шалит, провоцируя родителей еще поругать его… Очень нравится ребенку, как родители делают пальцем и приговаривают: но-но-но! И, вновь родители грозятся но-но-но. А ребенок звонко хохочет, и вторит маме и папе: но-но-но, и опять шалит.
А вот…
А вот…
А вот…
Когда на работу пришла уборщица Таня, узоры на стенах кинотеатра пели.
Таня крайне, удивленная, и пораженная стояла, завороженная звуками разноцветных узоров, пока ее не заметила баба Надя.
— Ой! Батюшки! Танечка! Живая! — запричитала баба Надя. — Как хорошо, что ты цела и здорова! Прости меня, старую дуру! Прости, что наругала тебя вчера! Прости, милая!
— Баба Надя, это вы меня простите! — бросилась в объятия Надежды Андреевны Таня. — Простите, что я вас оскорбила! Я вам вечером домой звонила, хотела прощения просить, только вас дома не было. Я, баба Надя, всю ночь не спала, стыдно мне перед вами…
— Давайте пить чай! — воскликнула Вета Твардветьевна.
— Пить чай!
— Пить чай! Пить чай! — поддержали ее.
Быстро накрыли стол. Олег Андреевич нашел где-то шампанское. Пробка выстрелила. Олег разлил по бокалам вино, и произнес тост.
— Бу-бу, бу! Бу-бу, бу-бу-бу-бу, бу-бу-бу, бу-бу-бу-бу-бу, бу!
И все, вышесказанное, увенчал следующими тремя словами: — Бу бу бу-бу!!!

Примечание: Бу бу бу-бу! — Я вас люблю /пер. бубн/

1.
Тяжело бежать по снежной равнине. Ноги по колено проваливаются в снег. Вот бы лыжи. Или сани. И солнцезащитные очки. Глазам больно от яркой белизны, которою солнце и снег гордятся, как своим здоровым краснощеким упитанным ребенком. Эта девчонка своенравна. Избалована… Что? Лай? Неужели собаки? Похоже, собаки. Догонят.
Надо натянуть поглубже ушаночку. Как тогда, когда поезд бежал безудержно вперед, желая скорее напугать пассажира сибирским холодком. Спрятать ладони в рукава телогрея. Повалиться лицом в снег. Пусть обожгутся щеки. И лежать так недвижимым, пусть бы и папироской. Ну и что, что мороз. Зато папироска на тротуаре. По соседству разрисованные белым лесом витрины магазина… Зябко. Зябко, конечно. Надо ушаночку поглубже натянуть, авось холод не проймет. Сердобольные бабули качают головами: папироска-то совсем закоченела, — и плетутся дальше, медленно ступая, осторожно… Гололед. И одна из них,
наверное, баба Надя… контролер билетов.

2.
Именно, в штатном расписании так обозначена должность: контролер билетов. То есть, занимающий эту должность контролирует билеты, кинобилеты. Контролером таковой работник назван не потому, что он отрывает у билетов ту часть на которой написано «контроль». Но из-за этого заблуждением было бы называть такового работника «отрыватель». Все-таки, он «контролер». Именно, потому, что он «контролер» на каждом билете есть отрывная часть для контролера, на которой написано «контроль». А контролер таковой работник потому, что он контролирует, не столько, билеты (хотя и «контролер билетов»), сколько соответствие количества зрителей количеству предъявленных билетов.
А следит за этим соответствием контролер путем собирания, через отрывание, корешков билетов и в то же самое время: путем пропускания зрителей количеством равным предъявленным билетам. Затем, путем простого арифметического действия: сложением собранных корешков, контролер должен проверить у кассира: столько ли продано билетов?
Если кинобилетов продано больше, значит, контролеру следует ожидать запоздалого зрителя. А если кинобилетов продано меньше, то тут уж, кассиру не сдобровать. Так что, «контролер билетов» — заноза не только для безбилетного зрителя, но и для нечистого на руку кассира.
Из всего вышесказанного пытливому уму станет ясно: что исполняющего такой многообразный комплекс обязанностей следует называть ни «отрыватель», ни «собиратель», ни «пропускатель», ни «подсчитатель», ни «проверятель», — а, именно, «контролер билетов». И это в высшей степени Справедливо!

3.
Как много Информации может нести словосочетание из научных двух слов: «контролер билетов». Но то количество. Информации, которое умещается в словосочетании из совсем простых, всем понятных двух слов, как «баба Надя» — не уместить во всех книгах, существующих в мире. Потому, что «баба Надя» — может означать: что угодно в чтоугодной степени помноженное на где угодно в гдеугодной степени помноженное на, когда угодно в когда угодной степени помноженное на зачем угодно в зачемугодной степени помноженное на сколько угодно сколькоугодной степени помноженное на откуда угодно, в откудаугодной степени помноженное на для чего угодно в длячегоугодной степени… и так помноженное на бесконечное число помножений, — и все ЭТО (представить страшно) ни на что неразделенное. Даже неразделенное на нуичтоугодно в нуичтоугодной степени, а, напротив того, помноженное вдобавок к неисчислимому числу производных еще и на нуичтоугодно в нуичтоугодной степени и еще помноженное на нуичтонуичтоугодно в нуичтонуичтоугодной степени… Вот как много Информации может нести, казалось бы, простое, словосочетание: «баба Надя». И это в высшей степени Справедливо!

4.
«Контролеру билетов», помимо всего прочего, как и всякому вахтеру, то есть «дневному сторожу», вменяется в обязанность следить за порядком внутри учреждения, что подразумевает действие пресечением нарушений установленного порядка? Вот почему «контролер билетов» обязан приходить на работу, не к началу киносеансов, а к началу
рабочего дня, в данном случае: к девяти часам. В иных случаях к 8-ми, а то и к 7-ми.

5.
Отличаясь добросовестностью, баба Надя пришла на работу вовремя. И по той же причине (по добросовестности) она указала уборщице, посчитавшей, что уже выполнила свои обязанности, на то, что последняя не вымыла полы на втором этаже, там, где находятся кабинеты: директора, бухгалтера, администратора и пр. Уборщица обиделась на замечание какой-то там контролерши, похожей на набитый старыми тряпками чемодан, и с красным, как у пьянчужки, лицом, — и, отпуская в адрес бабы Нади всевозможные обзывания и сравнения уборщица попятилась… Сзади, в деревянном полу, была дыра, на существование которой баба Надя неоднократно указывала Вете Твардветьевне, — в нее-то уборщица и провалилась.
Так начался этот день.

6.
Воздушная Вета Твардветьевна появилась через миг после того, как «так начался этот день» и застала в вестибюле черный сугроб снега, в котором, минуту спустя, угадала бабу Надю — контролера билетов. Баба Надя стояла на четвереньках и рассматривала дыру в деревянном полу, с выражением на лице необыкновенного внимания и необыкновенной
заинтересованности.
— Как вы уже надоели с этой дырой! — всплеснула руками Вета Твардветьевна. — Не успели придти на работу — и давай разглядывать дыру! Что вы ее все время разглядываете? Что там такого, Надежда Андреевна, необычного! По-вашему, я ее специально сделала? Да?
Взяла лом и пробила в полу дыру! Так, что ли? — Вета Твардветьевна дернула плечами и еще раз всплеснула руками. — Обычное дело: прохудились доски. Сгнили, и образовалась дыра. Какой вы, Надежда Андреевна, занудный человек. Я же вам не возьму с потолка латку и не
залатаю ее. Даст бюджет денег на ремонт — отремонтируем, и без ваших подсказок. Что вы то мне, про эту дыру каждый день укоряете, да еще и разглядываете ее, как некое неземное, явление. К тому же у вас больные ноги и ревматизм… я освобождаю вас от расклеивания летучек по городу, а вы, чтобы донять меня, готовы проделывать на себе сложные гимнастические упражнения…
Некоторое время Надежда Андреевна оставалась в исходной позе, для выполнения «сложных гимнастических упражнений», для того чтобы, когда директор узнает правду, вновь не опускаться на четвереньки, действительно, ноги и поясницу ломило и крутило. Но, убедившись в намерении директора возмущаться долго, — Надежда Андреевна поднялась. Но тогда и Вета Твардветьевна остановилась, с укором взирая сквозь тонированные стекла очков на «занозу».
Под этим гипнотическим взором Надежда Андреевна нервным движением поправила на себе одежды и голосом, полным достоинства, произнесла.
— Туда уборщица провалилась!
— Как провалилась?! — всплеснула руками Вета Твардветьевна, с завершающим хлопком ладонями у груди, теперь уже в действительном, не деланном изумлении. — Какая уборщица?!
— Таня. Шагнула на…
— Таня провалилась?!
— Шагнула назад и провалилась.
— Таня провалилась?! Что вы говорите такое!
— Ей богу! Своими глазами видела, как вот вас сейчас. Шагнула вот так вот назад и провалилась.
— Что же вы не поможете ей?! — с этими словами Вета Твардветьевна припала к дыре. То же сделала и баба Надя.
— Таня! Таня! — позвала Вета Твардветьевна.
Но на зов никто не откликался. А по мере привыкания глаз к темноте, директор узнавал течение воды под полом. Так, естественным путем, без применения труб, протекали под зданием канализационные стоки.
— Где же она?
— Течением, наверное, унесло, — предположила баба Надя, после чего директор и контролер уставились друг на друга в немом пристрастии.
Застав директора и контролера за таким занятием, в дверях застыл администратор, Наталья Васильевна, приятная, миловидная женщина с открытым и добрым лицом. «Ругаются, — подумала она, — из-за этой дырки. Вот вредная баба Надя, с самого утра пристала к Вете, теперь весь день будет нервозным».
Под обращенными на нее взорами, Наталья Васильевна подошла к стоящим на четвереньках, и, не дождавшись к себе ни приветствий, ни обращений, ни упреков, безнадежно выдохнула и сказала, проделав еле заметное движение руками.
— Дыра.
— Дыра, — эхом отозвалась Вета Твардветьевна.
— Туда уборщица упала, — пояснила баба Надя.

7.
Кассир Ирина увидела, как у дыры ползают на четвереньках директор, администратор и контролер и поочередно засовывают в дыру голову. Это очень напугало Иру. На лице ее изобразился детский страх: широко раскрылись рот и глаза, — и она, оставаясь незамеченной, в ужасе бросилась из кинотеатра.
Навстречу поднималась по ступенькам контролер Антонина Сергеевна.
— Тоня! Не ходи туда! — вскричала Ирина.
— А что случилось?! — испугалась Антонина Сергеевна.
На прошлой неделе, в ее дежурство, кто-то перенес пианино со второго, этажа на первый. И ей, за это здорово влетело.
— Там Вета что-то уронила в дыру. Она заставляет бабу Надю и Наташу лезть доставать. Если мы пойдем, и нас заставит.
— Так я туда не пролезу.
— А ей то что. Скажет: лезь — и полезешь.
— Что случилось? — встревожено спросила киномеханик Ира Корзухина, вглядываясь в напуганные лица.
— Вот, хорошо, что ты пришла, — обрадовалась Ивахова. – Вета что-то уронила в дыру, и хочет, чтобы кто-нибудь залез туда и достал. А мы боимся заходить, чтобы нас не заставили.
— Там же канализация течет, — заупрямилась Корзухина, будто ей уже предложили лезть в дыру.
— Ну и что! — стояла на своем Ивахова. — Она же уронила!
— Точно меня заставит лезть, — загрустила Корзухина. — Я же самая длинная.
— О! Олег идет! — хором, воскликнули контролер, кассир и киномеханик, завидев приближающегося бухгалтера.
Он шел на работу ровно, спокойно, не торопясь, как и подобает всякому бухгалтеру. Ему совершенно было безразлично скопление людей у входных дверей. И совершенно не трогало его их, пение, которым встречали его женщины: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер. »
Это походило на дурачества подростков у входа в школу. Когда девчонки радостно встречают мальчишку, значит, он или что-то проспал, или идет не туда, куда следовало бы.
— Сейчас в дыру полезешь, — потирая от удовольствия руки, ехидно сообщила Корзухина.
Сомнения бухгалтера поспешила развеять кассир.
— Вета что-то уронила в дыру, которая в вестибюле в полу, а достать некому.
— У, ё… я в банке… — пробубнил Олег, развернулся и пошел прочь.
— Что он сказал? — переспросила у подруг Ивахова.
— К бабке пошел какой-то, что ли, — предположила Корзухина.
— Да это он нас к чертовой бабке послал, — уточнила Антонина Сергеевна.
— Олег! — взмолилась Корзухина. — Она же меня заставит лезть! Ну что тебе трудно, что ли! Слазай, пожалуйста…
Бухгалтер остановился. Пораздумал. Буркнул: «Ладно, пошли, » — и пошел в кинотеатр.
— Что он сказал? — переспросила Ивахова.
— Пошли, говорит, — перевела Корзухина.
С легким волнением контролер, кассир и киномеханик последовали за бухгалтером.

8.
— Здрасьте, — бросил Олег компании изучающей дыру в полу, и невозмутимо направился к себе в кабинет.
— Олег, у нас чэпэ, — сообщила встревоженным голосом воздушная Вета Твардветьевна, догнав бухгалтера на ступеньках.
— У нас всегда чэпэ, — не останавливаясь, недовольно отозвался Олег. — И адрес у нас такой, чтобы всегда чэпэ происходили.
— А какой у нас адрес? — заинтересовалась директор.
— Ленина, тринадцать, — сообщил бухгалтер. Повернул в замке ключ. Открыл дверь.
— Что, правда, у нас такой адрес? — удивилась Вета Твардветьевна. — А откуда ты знаешь? Я десять лет здесь, проработала и не знаю, что у нас такой адрес.
— Я же бухгалтер, подписываю всякие документы, и адрес приходится указывать.
— Да. Надо же. Ленина, тринадцать. Конечно, теперь я понимаю, нет ничего удивительного в том, что уборщица исчезла…
— Уборщица исчезла? — переспросил Олег.
— Да, провалилась в дыру и исчезла.
— Провалилась в дыру? — бухгалтер закрыл кабинет на ключ. – Пойдемте, посмотрим.

9.
— Вот так вот стояла, потом попятилась и упала, — показывала баба Надя, как все произошло, пытливым сослуживцам.
— Ты что, подруга, говорила, что Вета что-то уронила…
— Откуда я знала… я так подумала. Вижу, что они в дыру заглядывают… Вот и подумала — оправдывалась Ивахова.
— Я так и знала, что сегодня, что-то произойдет нехорошее с самого утра, и весь день будет нехорошим, — уверяла баба Надя.
— Почему?
— Откуда?
— Видишь, когда я вышла из дома мне сразу навстречу женщина попалась. А следом еще две. Я сразу поняла: все — день испорчен. А вот, когда мужики попадаются, тогда день хороший. А если сначала мужик, а потом две бабы, то утро будет хорошим, а обед, и вечер в неприятностях. А если два мужика сначала, а потом баба, тогда только вечер плохой. А если, баба сначала, а потом мужики, то утро с неприятностями, а обед и вечер хорошие. А если мужик второй, а баба первая и третья, то обед будет хорошим. А, сегодня все три бабы встретились, друг за другом. Я так и поняла, все — день с самого утра в неприятностях. И точно, так и есть, только пришла — с уборщицей поругалась, потом она провалилась. Потом Вета пришла, никогда утром не приходила, а сегодня пришла, ну, три бабы встретились, пришла и сразу на меня набросилась, что, мол, я к ней пристала, и жизни ей не даю с этой дырой. А я ей говорила, провалится кто-нибудь, провалит…
— Вета, идет, — одернула, бабу Надю Антонина Сергеевна.

10.
— Как она туда упала?
— Вот так вот стояла, я ее отчитала, она попятилась, — баба Надя показала бухгалтеру, как это происходило. — И провалилась.
Олег слегка надавил ногой на край дыры. Непрочные выступы гнилого, дерева надломились под его ботинком, согнулись вниз.
— Не могла она туда упасть, — резюмировал Олег.
— Так ведь, я сама видела, — возмутилась баба Надя. — Своими глазами…
— Почему не могла?
— Вообще, не представляю, как можно провалиться бесследно в такую узкую дыру. Можно одной ногой оступиться… даже если оступиться двумя ногами, то руки не дадут пролететь полностью. Даже, если специально захотеть провалиться сквозь такую узкую дыру, и прыгнуть солдатиком, то очень сильно поранишься, оборвешь на себе всю одежду и хоть какие-нибудь клочки останутся на досках. А здесь, ни только нет клочков одежды, но и щепки в некоторых местах вверх смотрят, как будто оттуда кто-то вылезал. Но никак не прыгал. Так что, никто туда не проваливался, может быть провалится когда-нибудь, но пока не проваливался.
— Я же своими глазами…
Довольный собою Олег отправился к себе в кабинет.

11.
— А что, правда, Таня не могла провалиться в эту дыру?
— Ветатьевна, конечно, правда.
— Зачем же, Надежда Андреевна так говорит?
— Ветатьевна, а вы не обращайте внимания.
— Не обращать внимания! Олег, как я могу не обращать внимания! Ведь, Надежда Андреевна каждый день, мне зудит про эту дыру. Как будто, я сама не знаю, что в дыру можно провалиться. И тут, утром прихожу, а она заглядывает в дыру. Я спрашиваю: что случились, Надежда Андреевна? А она говорит: уборщица Таня провалилась в дыру. Зачем же она так говорит? Зачем ей смотреть в ту дыру, если туда никто не падал?
— Может, она уронила туда что-нибудь, — предположил бухгалтер. — Уронила, наклонилась и стада высматривать в дыре пропавшую вещь, а тут вы пришли. Ну а коль, она каждый день напоминала вам о существовании дыры, то и решила выдумать историю о провалившейся уборщице. Ведь ей не дает покою эта дыра, вот она и подумала, что такой выдумкой подтолкнет вас к действию.
— Да?!
— Да. А вы, Ветатьевна, не обращайте на такие выходки внимания. Относитесь к этому спокойнее.
— Надо же, какая вредная баба! Хоть бы она провалилась в эту злосчастную дыру. Как бы всем стало спокойнее бы жить. Ведь она, Олег, на пенсии, а с работы не уходит. Вся больная, но до чего же вредная… ну, дают тебе работать, — работай спокойно. Так ведь, нет… привыкла всю жизнь смуту сеять, недаром в торговле работала, и здесь тем же занимается. Ну, я ей задам.

12.
— Баба Надя, так провалилась уборщица в дыру, или вы нарочно, чтобы Вету подразнить? — допытывалась Корзухина.
— Ей богу, провалилась! Своими глазами видела! Вот так я стою, вот так – она, я ее отчитала, а она, назад шаг… и провалилась прямо в дыру…
— А вы вчера не пили? — засмеялась Корзухина.
— Ира! Ты меня знаешь, я врать не буду. Своими глазами видела…
— А за что вы уборщицу отчитали? — мягко спросила администратор, Наталья Васильевна.
— Она домой собралась, а второй этаж не вымыла, — твердо сказала баба Надя.
И вдруг, ей показалось, что если все убедятся в том, что Таня не прибрала второй этаж, то ей поверят.
— Вот, пойдем на второй этаж, посмотрите, что я не вру.
Комиссия прошествовала на второй этаж.
— Вот посмотрите, сразу видно, что полы не мыты, — указала баба Надя.
— Да. Да. Да, — согласились администратор, киномеханик, кассир и контролер.
Наталья Васильевна пригласила директора.
— Вета Твардветьевна, посмотрите, полы, здесь действительно не домыты. Сразу можно определить, — не мыты.
— Да, — согласилась Вета Твардветьевна. — Не мыты. Ну и что?
— Вот, Надежда Андреевна говорит, что Таня не вымыла полы и собралась домой, а Надежда Андреевна ее за это отчитала. Так? — обратилась Наталия Васильевна к бабе Наде.
— Да, я ее отругала за это, а она попятилась, и в дыру провалилась.
Корзухина и Ивахова хихикнули и покинули разбирательную комиссию.
— Олег Андреевич! — позвала бухгалтера Вета Твардветьевна. — Олег Андреевич, подойдите, пожалуйста, к нам.
Олег Андреевич вышел к собравшимся, и, сохраняя выжидательное молчание, зло смотрел на Надежду Андреевну.
— Олег Андреевич, посмотрите, полы действительно не вымыты, — сообщила Вета Твардветьевна, нарочито прибегая к помощи немногословного бухгалтера.
— Ну и что? — недовольно буркнул он.
— Вот и я говорю, — развела руками директор. — Ну и что? — переадресовав вопрос администратору.
А администратор, улыбаясь, переадресовала вопрос, бабе Наде.
— Надежда Андреевна, ну и что?
— Вот, я ее за это отругала… — совсем растерялась баба Надя.
— И поэтому Таня бросилась в дыру и бесследно там исчезла, да?! — засмеялась Вета Твардветьевна.
Антонина Сергеевна сдержанно улыбнулась. А Олег Андреевич закрылся в кабинете.

13.
— У Веты Твардветьевны, такой взгляд, как у гипнотизера, — сказала Антонина Сергеевна голосом, каким дети рассказывают друг, другу страшные истории. — Она им прямо гипнотизирует.
— Точно, — согласилась Ивахова. Она сидела за своим столом, умело проделывала на счетах арифметические операции. Я с ней так боюсь разговаривать… — пугливым тоном говорила она. — Вот, она, девчата, — Ивахова отложила счеты. — Что захочет, то мне и внушает.
Я уже два раза отсюда увольнялась. Так она придет ко мне домой, поговорит со мной, и точно, загипнотизирует, — на следующий день я опять работаю здесь.
— И я заметила, как что-нибудь случится, и она меня, отчитает, мне ночью кошмары снятся. Вот, на прошлой неделе, когда это пианино на первом этаже оказалось, Вета со мной целый час беседовала, так мне две ночи снилось, что меня негр душит.
— Ну и ты, Тоня, со страху описалась… — засмеялась Корзухина.
— Ну не описалась…, а просто… неприятно.
— Вот на вас ее гипноз действует, а на меня не действует, — тыкнула толстым указательным пальцем в воздух баба Надя.
— И на меня не действует, — возразила Корзухина.
— Я, когда с ней разговариваю, — продолжала баба Надя. — Я всегда дули в карманах держу, — она показала, какие именно дули и как их нужно прятать в карманах. — И меня никогда ее гипноз не берет. А про дули мне одна знакомая сказала. Знаете, как было. Купили мы дачу, ой давно уже. И вот, лет пять или шесть ухаживали, пока земля родить стала. Картошка стала родиться вот такая. Вишни с куста четыре таза собирали. Помидоров, мамочки мои! Ой, как радовались мы! Не напрасно трудились. Сколько мой навоза туда завез, перегноя, чернозему, песка, пока урожай начался. И вот пришел день радости. И
года три мы хороший урожай снимали. А тогда, за год, как у нас все родить перестало, у нас соседи поменялись. Прежние продали дачу, соседи такие были хорошие. И вот, стали новые. Муж да жена. И у обоих глаз нехороший. А завистливы, до чего! Вот соседи, земля-то одна, что тут, забор нас разделяет и только. И вот, цветет картошка, а она, жена соседова, через забор к нам перегнется и смотрит на мою картошку и смотрит, а потом скажет: ой, как у вас картошка цветет, любо смотреть. А у нас даже не поднялась. — И так все лето. То она, то он. То он, то она. Через забор перегнутся и смотрят, и смотрят. Ой, какая у вас ягода богатая. Ой, какая картошка здоровенная, а у нас горох. И все! На следующий год, также они на заборе повисели все лето — то он, то она, то он, то она, — и не стало у нас урожая. Как корова языком слизала. Перестала земля родить. Вишен два бидона с куста собрала, — что это? Помидоры почернели, картошку червь поточил. И на следующий год ничего не собрала. А у этих! Картошка, во! Ягодов, во! Помидоров, во! Ну, думаю, что-то здесь не то. Я еще тогда заподозрила. Что-то, думаю, здесь чертовщина какая-то. Пошла я к своей старой знакомой, она сглазы снимает, наговоры. Рассказала ей все, как было. И она мне говорит: да, правда, эти соседи. И посоветовала мне тайком, когда те на заборе повиснут, дули в их сторону крутить. Пришло лето, я так, и сделала. Все! Прежний урожай у нас народился, даже еще лучше. А эти-то, как увидели мой урожай, как заохали, как заохали, думала обосрутся, так забегали… Вот с тех пор, на дурной глаз я всегда тайком дули кручу…
— Надо и мне попробовать, — засмеялась Наталья Васильевна.
— А вас она всех гипнотизирует, — обиженно заявила баба Надя. — Точно у нее такой глаз, как у моих соседей. Вас она загипнотизировала, вот вы мне и не верите.
— Да, бросьте вы, баба Надя, — отмахнулась Корзухина. — Никто туда не провалился. Туда и провалиться-то не возможно.
— Я из ума еще не выжила, — огрызнулась Надежда Андреевна. — Своими глазами видела, как она в дыру провалилась.
— Тише, — цыкнула Наталья Васильевна. — Вета идет, ее каблуки.
Антонина Сергеевна подпрыгнула с места и побежала к выходу из кассы выполнять обязанности контролера.
— Я тоже пошла, — поспешила Корзухина за Антониной Сергеевной, которая уже налетела на Вету Твардветьевну.
— Вы куда, Антонина Сергеевна?
— В зал, проверить…
— Подождите. А вы?
— В аппаратную….
— Подождите.
Вета Твардветьевна прошла в помещение кассы, остановилась в центре.
— Чай будете пить? — мило улыбаясь, мягким голосом осведомилась Наталья Васильевна. — Чайник скоро уже закипит.
Надежда Андреевна бросилась к плите.
— Да он уже закипел.
— Нет, — отказалась Вета Твардветьевна. — Чай будем пить после, а сейчас все в мой кабинет на пятиминутку.
Вета Твардветьевна внимательно посмотрела на Ирину Ивахову.
— Ирочка, — заметила она, — какое на вас платье сегодня нарядное!
— Да, вот, купила, — смутилась кассир.
— На базаре купили?
— Да, — еле слышно, испытывая удовлетворение, отвечала Ивахова.
— И сколько такое платье стоит?
— Ой, Вета Твардветьевна, не спрашивайте, дорогое сейчас все стало.
— Дорогое стало, да, — согласно вторила Вета Твардветьевна. — Ну, а алименты вам вовремя платят? — заботливо поинтересовалась она. — И немало, наверное… ваши мужчины на заводе работают?
— Да… платят… работают.

14.
В кабинете директора, в ожидании пятиминутки, сидели бухгалтер, (он сидел, как всегда молча) и Надежда Андреевна (она молчала, потому что не с кем было разговаривать). Вета Твардветьевна и Наталья Васильевна шептались в холле второго этажа.
— Ну, ладно, Наташенька, пойдемте, пойдемте, — послышался говор Веты Твардветьевны, и следом в кабинет вошли директор и администратор.
— А где все? — удивилась Вета Твардветьевна, увидев, что кроме бухгалтера и контролера в кабинете никого нет. — Давно уже пятиминутка должна начаться.
— Мы работаем в кинотеатре, но в кинотеатре ли мы, когда мы не работаем, — пробубнил себе под нос бухгалтер и пошел звать остальных.
Вета Твардветьевна посмотрела на Наталью Васильевну вопрошающим взором.
— Он, наверное, сказал, Вета Твардветьевна, что, ему этот кинотеатр уже надоел, — мягко пропела Наталья Васильевна.
— Наталья Васильевна, вы не представляете себе, а как мне надоел этот кинотеатр!
— А мне, Вета Твардветьевна…

15.
— Контролер билетов Надежда Андреевна, — открыла пятиминутку Вета Твардветьевна. — Уверяла нас сегодня, что на ее глазах уборщица Таня провалилась в дыру. И продолжает уверять, так, Надежда Андреевна?
— Да, — утвердительно качнула головой Надежда Андреевна.
— Все имели возможность внимательно изучить дыру, и я думаю, все согласны с выводами Олега Андреевича. Не только Таня не могла провалиться в эту дыру, но и вообще, никто не может в нее провалиться не оставив никаких следов. А следов провала там никаких нет.
— Надежда Андреевна следы замела, — хихикнула Корзухина.
— Следовательно, Надежда Андреевна все это выдумала. И сделала так нарочно, чтобы настроить против директора весь коллектив. Вы, Надежда Андреевна, только этим и занимаетесь. Сколько я вас помню, сколько вы работаете, столько и подстрекаете людей против меня.
— Я против вас, Вета Твардветьевна, не…
— Не перебивайте меня! Никто не пришел ко мне в кабинет и со злорадной
усмешкой не сказал: Вета Твардветьевна, у нас в вестибюле в полу дыра, — как это сделали, вы! А что, кроме вас никто не видел ее? Она уже два месяца эта дыра… и вы знаете, по какой причине она образовалась… Вы знаете… Но вам хотелось унизить меня, оскорбить. Зная, что бюджет не дает денег, и я ничего не могу поделать с этой дырой, да не только с этой дырой, много у нас проблем, и кресла в кинозале надо менять… много у нас дыр… так вы мне напоминанием решили досаждать, мол, чтобы не забывала Вета Твардветьевна, что дыру не может сделать. А вы, Надежда Андреевна, прекрасно знаете, кто у нас в кинотеатре занимается этими вопросами. У нас есть администратор, Наталья Васильевна, почему вы ей не говорили о дыре?!
— Она сама каждый день видит…
— А я значит, в свой кабинет с улицы по воздуху залетаю, на метле. Так? И надо же, какую радость вам приносит унизить меня. Унизить человека. Что даже не посчитались с больными ногами, не поленились подняться на второй этаж, чтобы сказать: Вета Твардветьевна, у нас дыра, — и этого вам мало… так вы выдумали, что уборщица туда провалилась… вы, наверное, думали, что я из окна выброшусь, когда услышу, что уборщица в дыру провалилась, и, как вы мне сказали, ее течением унесло. Река Енисей у нас под полом протекает… Вам должно, быть стыдно, Надежда Андреевна. Вы уже на пенсии, а все никак, не успокоитесь, все вам надо директора подергать, чтобы день зря не пропал. Стыдно должно быть.
— Все-таки, она провалилась, — с досадою упорствовала баба Надя.
— Хватит, — ударила ладонью по столу директор.
— Своими глазами видела.
— Хватит! Достаточно вы уже моей крови попили. Остановитесь, Надежда Андреевна, у нас нет времени выслушивать ваши выдумки, у нас оперативка. Наталья Васильевна, говорите, что у вас?
Наталья Васильевна обратилась к тетрадке, которая лежала у нее на коленях.
— Сегодня обещали придти сантехники. Туалеты делать.
— Вы договорились с ними?
— Договорилась, чтобы они пришли посмотреть. Тогда они назначат цену.
— Хорошо, занимайтесь.
— Сторож подал заявление на расчет. Художник не хочет работать.
— Пусть месяц отрабатывают, а вы пока подготовьте объявления.
— А что с Таней?
— Что с Таней?
— Если она не провалилась, то где она? Может и уборщицу надо искать.
— Если Надежда Андреевна не столкнула Таню в дыру за то, что она второй этаж не вымыла, то, я думаю, Таня найдется. У вас все, Наталья Васильевна?
— Да.
— Так, аппаратная.
— У нас нет склеивающей ленты, — сообщила Корзухина.
— На складе ее тоже нет. Но я занимаюсь этим вопросом. У, меня в блокнотике записано. Готовы вы, Ира, сегодня к занятию по технике безопасности?
— Да.
— Хорошо. Касса.
— Касса, — эхом отозвалась Ивахова.
И если в колодец больше ничего не крикнуть, откуда тоже ничего не крикнется.
Бухгалтер, снедаемый смехом с самого начала пятиминутки, наконец, не выдержал и загоготал.
— Чего смеешься, — не поняла Ивахова.
— С ручника снимись, — шепнула Корзухина, тоже разбираемая смехом.
— Что у нас в кассе? — помогла Иваховой Вета Твардветьевна.
— С кассой ничего, — отвечала невозмутимая Ивахова.
— Делаем мы план или…
— А что вы не знаете, Вета Твардветьевна, никого нет. За четыре дня ни один человек в кино не пришел, ни одного билета не продано…

16.
— Что, за работа, — ворчала баба Надя. — Пришла как путевая к девяти часам. Сижу, ничего не делаю. Людей нет. Одна ругачка с самого утра. Как кость поперек горла я ей встала…
— Идите летучки по городу расклеивайте, если вам не сидится, — посоветовала Антонина Сергеевна. Она накрывала стол к чаепитию.
Наталья Васильевна возилась с заварником. Ивахова ушла мыть стаканы, а Корзухина сидела у стола и покачивала ногой.
— Плитка уже грязная, — сказала баба Надя. Взяла тряпку и стала вытирать электроплиту.
Это была ее электроплита, потому что, баба Надя знала, что унесет ее домой. И все об этом знали.
— Домой унесете, — поддела бабу Надю Корзухина.
— Баб Надя, на чем же мы воду будем кипятить? – обеспокоилась Наталья Васильевна.
В кассу вошла Вета Твардветьевна с коробочкой печенья и баночкой варенья. Следом Ивахова с мытыми стаканами.
— Что, Надежда Андреевна, плиту свою моете? — сказала Вета Твардветьевна, поставила на стол печенье и варенье. — Вот это к чаю.
— А это чьи лепешки?
— Мои.
— Вы у нас, Антонина Сергеевна, такая умелица! Всегда что-нибудь к чаю печете! — восхитилась директор.
Все подсели к столу. Принялись за чай.
— А где Олег Андреевич? — поинтересовалась Вета Твардветьевна.
— Я его приглашала.
— Вам понравилось печенье, Наташа?
— Он сказал, что не хочет, — сообщила Корзухина.
— Да печенье вкусное.
— Не хочет? Зря. У-у-у, какие вкусные лепешки приготовила Антонина Сергеевна. Расскажите, как вы их готовите?
— Да это я чебуреки стряпала, а тесто осталось, вот я из него лепешки напекла. Не выкидывать же тесто, — призналась Антонина Сергеевна.
— Почему чебуреки не принесли? — засмеялась Вета Твардветьевна.
— Сами съели, — засмеялась и Антонина Сергеевна.
— А вам, Антонина Сергеевна, понравилось варенье из одуванчиков? Ира, вы смотрите, не капните варенье на новое платье…

17.
— Наташа, вы видали, какое платье купила Ира? — прикрыв дверь кабинета, заговорщически зашептала Вета Твардветьевна.
— Да, видала, — лукаво улыбалась, Наталья Васильевна вычерчивая пальцем на полировке стола фигурки.
— И как вы думаете, сколько такое платье стоит?
— Не знаю.
— А я думаю, не меньше…
— Может быть, — пожала плечами Наташа, продолжая улыбаться.
— А чему вы улыбаетесь? — заинтересовалась Вета Твардветьевна, не сдерживая своей улыбки.
— Просто, — уже смеясь, замотала головой Наташа.
— А мне кажется, вы что-то такое знаете.
— Нет, Вета Твардветьевна, правда, ничего не знаю.
— Правда? — настаивала Вета Твардветьевна, положив ладонь на ладонь Натальи.
— Правда! — не переставала смеяться Наташа. – Правда, без умысла, просто так.
— Без умысла? Просто так?
— Вы же знаете, я всегда улыбаюсь, лицо у меня такое. Даже, когда строжусь, все равно, улыбаюсь.
— Да. Знаю. Знаю, Наташа, Это потому что вы очень, очень добрый человек. Никому не желаете зла. Улыбка вам так идет. Вот если бы все люди были такими, как вы.
Без всякого жеманства Наташа опустила глаза, покраснела.
— Да, как приятно, Наташа, с вами работать. Простор общаться, разговаривать. Когда-то и я, Наташенька, тоже так улыбалась жизни, как вы, — с грустью призналась Вета Твардветьевна, — Но вот, пообщаешься с такими вредными Надеждами Андреевнами… — Вета Твардветьевна в шутку потрясла в воздухе кулачком.
— Да что, вы, Вета Твардветьевна, Надежда Андреевна тоже добрая.
— Да, добрая, — иронично повторила за Наташей Вета Твардветьевна. — Вам бы Наташа надо быть все-таки построже с подчиненными. Вы же администратор.

18.
— Нехороший день, — сетовала баба Надя. — Не зря мне навстречу три женщины попались. Правильная примета.
— А вы прямо запомнили, — усомнилась в наблюдательности Надежды Андреевны Корзухина.
— Ей богу! — вскинулась, баба Надя. — Как на духу говорю, каждое утро, первым делом, иду и смотрю, кто первый навстречу попадется? И, все точно сбывается. Ни разу не обманулась.
В кассу вошла Наталья Васильевна.
— Ну, зачем она тебя вызывала? — полюбопытствовала Корзухина.
— Да ничего, — отмахнулась Наталья Васильевна. — Не знаете зачем? Поболтать не с кем, вот и вызывала.
— На Надежду Андреевну, наверное, бочку катила? — предположила Ивахова.
— Да нет. Платье, твое сильно понравилось. Ты бы сказала ей, сколько оно стоит, а то она гадает, мучается.
— Вот, Ира, как заинтриговала, ты Вету Твардветьевну, — удовлетворенно заметила. Антонина Сергеевна.
В кассу вошел Олег Андреевич. С порога крикнул: «Касса!»
— Касса, — ответствовала Ирина.
Все засмеялись.
— Олег, пей чай, — пригласила Антонина Сергеевна.
— Чайник еще теплый, — попробовала рукой чайник Надежда Андреевна.
— Вот, печеньки тебе оставили, Вета принесла, и две конфетки, — позаботилась Антонина Сергеевна.
— Чай не хочу, — отказался Олег. Взял конфету, положил ее в рот. Обратился к Иваховой. — Ничего, тебе идет, — имея в виду обновку, пробубнил он, развернулся и ушел.
— Что он сказал? — переспросила Ивахова у Надежды Андреевны.
Она ближе всех сидела к бухгалтеру.
— Не расслышала, — пожала плечами баба Надя.
— Сказал, чтобы ты к нему в кабинет срочно зашла, — перевела Корзухина.
— Зачем? — удивилась Ивахова.
— Что, не знаешь зачем, — рассмеялась Корзухина.
— Мне тоже показалось, что он сказал: иди за мной, — сказала Антонина Сергеевна.
— Ты же кассир, — рассудила баба Надя. — Иди к бухгалтеру работу даст.
— Да, — Ивахова встала из-за стола, вышла на середину комнаты, поправила платье. — Ой, я так боюсь.
— Иди, иди, давай. А то я вместо тебя пойду, — бросила вслед Корзухина.
— Никогда не поймешь, что он говорит, — сказала баба Надя. — Бубнит себе под нос: бу-бу-бу, бу-бу.
— Я тоже не понимаю, — сказала Антонина Сергеевна. — Когда он меня о чем-нибудь спрашивает, я всегда ему «да» говорю, — засмеялась она.
— А ты, Тоня кому-нибудь «нет» говоришь?
— Ой, Ира, вечно ты со своими шутками, я уже старая для него. Вон, Леньке моему уже за сорок и тот меня старухой называет, я его на пять лет моложе.
— Да, им кобелям, молоденьких подавай, — оживилась баба Надя. — Мой ни разу мне не изменял до пятидесяти лет, — с гордостью сообщила она, но догадливо продолжала. — А вот повадилась, как-то подруга моя к нам в гости ходить. Ходит и ходит к нам, ничего не пойму. А она моложе меня, мы то с моим одногодки. И вот, ушла я на работу, я тогда еще в торговле работала, а сердце не на месте, и причина непонятная. Но вот, что-то как бы толкает меня домой вернуться. Я отпросилась, и домой. Бежала так, ног под собой не чувствовала. Я в дом вся в мыле, встрепанная, отдышаться не могу… И чтобы вы думали? Лежат! в моей постели… голубки! Ах, ты ж сучка! Как я ее отметелила половой тряпкой, так она у меня голая на улицу выбежала, и рада была, что удалось убежать от меня, рука-то у меня тяжелая, как приложу — будь здоров! Убежала, значит, она, — я на своего: ах ты, кобель, жеребец, скотина… А он мне в ноги. Прости! Сам не знаю, как это она меня окрутила. — Признавайся, говорю, сколько раз мне изменял?! — Только тебя одну люблю, и никогда даже в помыслах не было, вот это первый раз в жизни. Честное слово, первый раз, черт попутал, — и давай мне ноги целовать, и целовал, целовал. — Клянись, говорю, что не изменял! — Так он божился всем, чем мог, умолял, каялся… Вот как было.

19.
Кабинет бухгалтера мало походил, на кабинет конторского работника. Вдоль стены две торговые горки, на полках которых в совершеннейшем беспорядке для постороннего глаза, лежали бумаги, вероятно имеющие отношение к бухучету. Сразу, при входе в кабинет, посетителя встречал канцелярский стол и огромный сейф. А в, глубине кабинета стояли диван и журнальный столик с самоваром. Из-под торговой горки выглядывали домашние тапочки. Можно было подумать, что бухгалтер в своем кабинете еще и живет.
Когда в кабинет вошла Ивахова, Олег сидел на диване, в задумчивости курил папиросу.
— Я пришла, — робко, объявила Ивахова.
Олег посмотрел на нее отсутствующим взором, сказал:
— Замечательно.
Она некоторое время стояла в дверях. Не решаясь ни уйти, ни пройти.
— Садись, — предложил жестом Олег.
Ивахова присела, с другой стороны журнального стола, на краешек стула.
— Чай?
Она отрицательно, помотала головой.
— Папиросу?
Опять нет.
— Ну, тогда говори, — нарушил продолжительное молчание бухгалтер.
— Что говорить? — волновалась Ивахова, она, перебирала пальцами складки на платье.
— Не знаю.
— Зачем ты звал? — наконец решилась она спросить.
— Кого?
— Меня.
— Я не звал.
— А в кассе ты что сказал?
— Сказал, что платье тебе идет.
— Да-ааа? Спа-си-бо, — Ивахова довольная встала. Кокетливо прошлась к двери. Остановилась. Повернулась. — А мы думали, что ты сказал? — и так же, как сказала «Спа-си-бо, » у-да-ли-лась,…
— Где моя папироска? — спросила Вета Твардветьевна.
Она вбежала в кабинет, как бы чем-то напуганная.
Олег, подал папиросы.
— А ты что, подстригся?
— Нет. А вы, чем-то встревожены?
Вета Твардветьевна прикурила от зажженной бухгалтером спички. Затянулась. Выпустила струю дыма.
— Руки. Что-то с руками, — отрывисто, говорила она. — Они грубеют на глазах. Еще утром они — были другими.
Она обратила внимание на руки бухгалтера.
— Какие у тебя руки красивые, — заметила она. — Раньше я почему-то этого не видела.
Олег посмотрел на свои руки. Обеспокоился. Они были какими-то неестественно для его кожи белыми, очень белыми. И очень мягкими.
— Я пойду домой, — сказал он, когда Вета Твардветьевна потушила свою папироску.
— Уже пойдешь?
— Да
— Уже все сделал?
— Бу-бу-бу…
— А, ну ладно, ладно. Конечно, иди. Странное что-то с руками…
На выходе дежурили Антонина Сергеевна и Надежда Андреевна.
— Что уже домой? — порадовалась за бухгалтера Антонина Сергеевна.
— Да, — угрюмо сказал Олег.
— Олег! — Надежда Андреевна подбоченилась. – Ты, что же, мне, значит, не веришь. Думаешь, бабка чокнулась, да?
— Надежда Андреевна, — шепотом заговорил Олег. — Я вам верю. Только зачем же вы Вете это говорите! Если бы я ее не разубедил, знаете, чтобы здесь было! Она же такая паникерша! Тут бы и пожарники, и водолазы, и санэпидемстанция, и спасатели на вертолетах — все бы в эту дыру лазили. А первому мне бы пришлось туда лезть. А чего туда лезть? Там же не десять метров высота. Даже метра нет. Ну, провалилась она в дыру. Значит, где-то выход нашла. Нету же ее там. А так, вас еще и под суд отдадут, вдруг Таня на работу больше не придет, — закончил доверительно Олег.
Надежда Андреевна призадумалась. Не зря три, бабы навстречу попались.
— О! когда это ты успел усы сбрить? — удивилась Антонина Сергеевна.
— Усы?! — Олег провел пальцами над верхней губой. Усов не было! Что-то, пробубнив, он бросился вон из кинотеатра.
На крыльце он растерялся. Под ним, далеко внизу ровно расстилались в чуть заметном скольжении, белые перины-облака.
«Ну что браток, — сладко шептали они, — отчего недоумеваешь? Почему стоишь, глазам не веришь? Все именно так, как есть, ни больше, ни меньше. Прыгай! Ну же! Ты не представляешь, как тебе будет мягко, тепло и уютно. Разве не ты, всегда мечтал жить беззаботно, паря вместе с нами и петь из поднебесья гимны и хвалу безудержному самодуру ветру. Не сомневайся. Прыгай, ну же! Это твой шанс. Никак в толк не возьмешь? Теперь не надо голову задирать и беспомощно вверх глазеть, надо вниз. Так просто. Ну же!»
В смятении, Олег пятился, пока не уперся спиной в двери. И вдруг, неожиданно для самого себя, юркнул в здание.
— Что-то забыл? — встретила его Антонина Сергеевна.
— Да. Забыл. Совсем забыл. Завтра же отчет сдавать. Всю ночь придется работать, наверное, — откровенно признался Олег. Побежал наверх.
Вниз спускалась Вета Твардветьевна.
— Я совсем забыл, завтра же отчет сдавать надо. Вот, буду делать, — упредил закономерный вопрос Веты Твардветьевны Олег.
— Как хорошо, что ты вспомнил! — всплеснула руками Вета Твардветьевна. — Вот помнишь, как-то в самом начале, когда мы еще не знали, что нужно отчет к определенному сроку в статуправление сдавать, как они сердито ругались, грозились, чуть ли, нас не расстрелять, помнишь? Вот бы завтра телефон раскалился бы от их звонков. Как хорошо, что ты вспомнил. А завтра еще не поздно? Нет? Ну, делай, делай, конечно. Как хорошо, что ты вернулся.

20.
— Олег сказал, всю ночь будет работать. Отчет завтра сдавать, чуть домой не ушел. Вовремя вспомнил, — объявила в кассе Антонина Сергеевна.
— Отчет! Всю ночь! — забеспокоилась Ивахова.
— Всю ночь, говорит, буду работать.
— Корзухина, — шепнула Ивахова. — Пошли домой, пока он про меня не вспомнил. А то, сейчас, ему цифры всякие давай.
— Пошли, — согласилась подруга. — Пока Вета нас не хватилась.
При выходе из кассы подруги столкнулись с Ветой Твардветьевной.
— Вы домой, собрались? — полюбопытствовала, Вета Твардветьевна, заметив в руках девушек сумочки.
— Ой, Вета Твардветьевна, — извиняющимся голосом умоляла Ивахова. — Можно мы пойдем. Говорят, в гастроном масло подсолнечное привезли.
— Подсолнечное?!
-…. очередь уже большая, вы же знаете, его нигде нет.
— Знаю.
— А в кино все равно, уже никто не придет, — Ивахова легко повела левым плечом, пряча за ним подбородок.
— Вы думаете, никого не будет?
— Две недели уже никто не ходит, — поддержала подругу Корзухина. — Время уже сколько! Ну, если придут один-два, мы же для двоих не будем кино показывать. А тут масло привезли. Уже, какой месяц без масла сидим. Ничего приготовить нельзя.
— Да, да, конечно. Ну, бегите, — не упрямствовала Вета Твардветьевна.
— А вы, Наталья Васильевна, не уходите?
— Нет.
-У вас масло есть?
— Есть, — засмеялась Наташа.
— Вы, не уходите, ладно. Вы мне еще нужны.
— А я не ухожу, — мило улыбалась Наталья Васильевна. — Мы с вами всегда последние уходим.
— А что делать! Столько работы, — посетовала Вета Твардветьевна. — Как болото этот кинотеатр. То то, то это, хоть жить в нем оставайся, — засмеялась она.

21.
— Ого! — воскликнула Корзухина, остановившись на крыльце.
— Что там такое?! Ооо!!! — У Иваховой сперло дыхание.
— Смотри, — Корзухина плюнула вниз. — Как высоко мы улетели.
— Ой, я так боюсь высоты.. Пойдем лучше обратно.

22.
— А я только, подумала за вами бежать, — обрадовалась возвращению девушек Вета Твардветьевна, — а вы сами вспомнили!.. Да? _
Подруги недоуменно переглянулись. Корзухина набычилась.
— Банки-то под масло вы забыли.
— Да нужно нам это масло! — нервно заметила Корзухина.
— Жили без масла: два месяца и еще проживем, — добавила она.
Теперь недоуменно переглянулись Вета Твардветьевна и Наталья Васильевна.
— Олегу же отчет завтра сдавать, — пояснила Ивахова, — вдруг ему понадобятся какие-нибудь данные…
— О! Конечно! — хватилась Вета Твардветьевна. — А, я подумала, раз вы так уверенно уходите, то уже дали Олегу Андреевичу необходимые цифры. Как хорошо, что вы Ира, вспомнили, что Олегу Андреевичу завтра отчет сдавать. А то знаете, как они ругаются, если вовремя им отчет, не предоставить. Как-то, когда Олег Андреевич только к нам устроился, и мы не знали кому, и в какие сроки отчеты сдавать, знаете, как они все ругались по телефону. Я не знала куда бежать. Даже домашний мой телефон каким-то образом узнавали и звонили ко мне домой. Раньше я никогда и не подозревала, что бухгалтеру надо отчитываться стольким организациям. И в пенсионный фонд. И в статуправление, и в налоговую инспекцию, и в горфинотдел и еще бог знает куда. И в банке надо вовремя все оформлять, а то денег на зарплату не дадут. Так строго везде. Очень хорошо, Ирочка, что вы вернулись. Наташенька, пойдемте со мной, у нас с вами так много дел.
— А я подумала, вы уже Олегу Андреевичу дали… — передразнила Корзухина тон Веты Твардветьевны, когда директор и администратор вышли из кассы.
— Так, моя смена кончилась, — посмотрела на часы баба Надя. — Я пошла домой, — объявила она.
— Идите, кто вас держит, — не замедлила съехидничать Корзухина.
— Ира, ну, у тебя и язык! Всем достается, — добродушно заметила Антонина Сергеевна.
— А что! Что думаю, то и говорю, — с вызовом бросила Корзухина.
— Надежда Андреевна, может, подождете пол часа, вместе пойдем.
— Ой, Тоня. Там, дед мой, голодный сидит. Материт меня. Вон, лицо какое у меня горячее. Пойду я.

23.
Несколько минут баба Надя стояла на крыльце неподвижно, в каком-то непостижимом раздумье, с удивлением обозревая бескрайние просторы неба, вдруг окружившего кинотеатр со всех сторон, даже не оставив никакой возможности проложить в каком-либо месте тропинку к дому. Очнувшись от томящих сердце и уносящих в беспредельность мыслей, баба Надя стала проверять здание кинотеатра на прочность. Она попрыгала на месте в одной стороне крыльца, потом — в противоположной, надеясь своей массой вызвать колебания здания или наклонить его в одну или в другую сторону. Потом толкала в стену руками, потом бедром.
Но здание, каким-то странным, непостижимым образом невозмутимо сдерживало решительные попытки бабы Нади столкнуть его с места.
Наконец, убедившись в том, что кинотеатр не болтается неприкаянно в невесомости, а прочно стоит, как и стоял прежде, никуда не накренившись, не летит, не падает, не подвергается никаким внешним толчкам, — баба Надя, удовлетворенная вернулась.
Но прежде, чем войти в кассу, она заглянула в злосчастную дыру. Канализационные стоки, по-прежнему протекали под полом.
«Правду говорят: век живи — век учись, — подумала баба Надя. — Откуда что берется, куда что девается, на чем что стоит — ничего не пойму.»
— Да, гори он, синим пламенем, — этими словами ознаменовала свое возвращение баба Надя, входя в кассу.
— Что случилось? — встревожилась Ивахова.
— Кто гори? — забеспокоилась Антонина Сергеевна.
— Да, дед мой, кто! Почему это я должна ему жрать готовить! — в сердцах выпалила баба Надя. — Он, скотина такая, в моей постели, с моей подругой изменил, а я, как путевая, бегу домой, чтобы он, кобелюка, голодным, не дай бог, не остался. Да пусть он там с голоду подохнет — не буду я ему жрать готовить!
Баба Надя по хозяйски уселась на стул, сложила на животе руки.
— Буду работать столько, сколько захочу, — поставила она точку.
Антонина Сергеевна заподозрила, что что-то неладное происходит, коль скоро все возвращаются. Снедаемая предположениями, что же могло служить причиной столь единодушному желанию работать, уходить из кинотеатра не собиралась, рассудив, что будет лучше, если пойти со всеми вместе.
— А там что, буран? — осторожно поинтересовалась Антонина Сергеевна.
— С чего ты взяла? — возмутилась Корзухина.
— Да нет, просто так спросила. Нельзя что ли?
— Может, сегодня праздник, какой? — погодя, как бы сама с собой разговаривая, сказала Антонима Сергеевна.
— А чего это, тебе такое в голову пришло?
— Пьяных, много на улице или нет? — пыталась проторить дорогу к свету Антонина Сергеевна.
— Пойди, да посмотри, много там пьяных или мало, — ухмылялась Корзухина.
— Да мне то что, я просто так интересуюсь, — стушевалась Антонина, Сергеевна.

24.
— Наташенька, у вас что-то случилось?
— Нет. С чего, вы взяли?
— А что-то, вы как бы постарели, будто, чем-то обеспокоены.
— Нет, что вы, Вета Твардветьевна, совсем ничего такого,
— Нет?
— Да нет же.
— Вы опять, Наташенька, улыбаетесь так, словно что-то знаете, а сказать не хотите.
— Да нет же Вета Твардветьевна, ничего я такого не знаю. Я же не виновата, что у меня улыбка всегда на лице.
— Не виноваты?
— Вета Твардветьевна!
— Ну, ладно-ладно, улыбайтесь. У вас такая красивая улыбка…
Вета Твардветьевна пристально всматривалась в Наташино лицо, надеясь отыскать за грубым и явным, тонкое и тайное.
Широкоплечий канцелярский стол покорно стоял на коленях, положив смиренно голову на бедра Веты Твардветьевны. И не противился тому, что на его спине стопками разложены бумаги, расставлены канцелярские приборы, лежат локти Веты Твардветьевны и, наконец, палец Натальи Васильевны щекочет его, вырисовывая на его пояснице фигурки и буквы.
— Да, хорошо вам, Наташенька, улыбаться, коль с вами ничего не происходит. Но мне кажется, что все-таки вы что-то чувствуете, замечаете.
— Да нет, — пожала плечами Наталья Васильевна, недоумевая, к чему клонит директор, и что именно хочет выведать у нее.
— Вы знаете, Наташа, а я вот, замечаю. Что-то со мной происходит неладное. Руки, — Вета Твардветьевна показала Наталье Васильевне тыльную сторону ладоней затем — внутреннюю. — Посмотрите на мои руки. Видите?
Наталья Васильевна тщетно пыталась разглядеть на руках Веты Твардветьевны нечто необыкновенное или напротив самое обыкновенное, язвы или признаки аллергии.
— Они, постарели, — объяснила Вета Твардветьевна. — И огрубели. Наташенька, еще утром они не были такими.
-Вета Твардветьевна, не выдумывайте. Что это вы такое в голову взяли, — улыбнулась Наташа.
— Нет, это не выдумки, — совершенно твердо заявила Вета Твардветьевна. — Они и сейчас грубеют. Прямо на глазах… Я вижу. И вы, Наташенька, мне кажется, как бы постарели, или что-то в вас изменилось, не пойму что?
— Ой, Вета Твардветьевна, — махнула рукой Наталья Васильевна. — От нервов это все.
— Вы думаете?
— Конечно! Надежда Андреевна как сказала, что Таня в дыру провалилась, так я думала, поседею вмиг. Чему тут удивляться.
— Вы думаете, это из-за этого? — недоверчиво спросила Вета Твардветьевна. — Какая, у вас, Наташенька, красивая улыбка…
— Ой! Вета Твардветьевна!
— И не отмахивайтесь. Я буду вам это говорить. Потому что не могу умолчать. Как вам идет улыбка!
— Вета Твардветьевна!

25.
— Зачем вызывала? — полюбопытствовала Антонина Сергеевна.
— Жаловалась, что за сегодняшний день руки у нее постарели и загрубели, а у меня, говорит, и руки постарели, и лицо страшное стало.
Все стали разглядывать свои руки.
— Небось, сказала, что эта из-за меня у нее руки постарели? — предположила Надежда Андреевна.
— Да нет, Надежда Андреевна, за вас уже и не вспоминала, — успокоила ее Наталья Васильевна.
— И у меня, кажется, руки загрубели, — объявила, напуганная принесённой от директора вестью Ивахова.
— Ты, подруга, еще кое-куда загляни, не то увидишь.
— Мясо надо есть, — заявила Надежда Андреевна. — Или вообще, хоть что-нибудь есть, а то ведь она вообще ничего не ест…
— Вета пшеницу проросшую с изюмом ест, — выказала свою осведомленность Корзухина.
— Разве это еда, — продолжала баба Надя. — Вот, потому она худая такая. Совсем высохла. Кожа да кости. Чему там стареть. Я вон, в молодости, какая пухленькая была, щеки розовые… Кровь с молоком, матросы за мной через стол прыгали…
— Зато сейчас. Вон, какой живот у вас, — заметила Ивахова, которая к категории обозначенной кровь с молоком себя не относила.
— В моем возрасте, Ира, женщина без живота, что квартира без мебели, — засмеялась Надежда Андреевна.
— Наталья Васильевна, я уже собралась, — объявила Вета Твардветьевна. Она вошла в кассу и остановилась у зеркала.
— Я тоже уже готова, — откликнулась Наталья Васильевна.
— Антонина Сергеевна, что с вашими руками? — обратила, внимание Вета Твардветьевна на то, как, внимательно Антонина Сергеевна разглядывает свои, руки.
— Ой! — очнулась Антонина Сергеевна. Она рассматривала руки с того момента, как Наталья Васильевна рассказала, чем обеспокоена Вета Твардветьевна.
— Ничего не случилось. Я так.
— А мне показалось, что вы очень внимательно их рассматривали.
— Да я так, Вета Твардветьевна, линии рассматривала.
— Хиромантия, — одобрила Вета Твардветьевна.
— Так ведь, рабочий день уже закончился, — оправдывающимся тоном заметила Антонина Сергеевна.
— Да, — согласилась Вета Твардветьевна. — И что?.. Почему домой не, идете?
— Да, я вместе со всеми пойду, — уклонилась от ответа Антонина Сергеевна.
— Да. Ну, смотрите, как хотите. А мы с Натальей Васильевной уже пойдем. Совсем темно уже на улице.
— Первый раз услышала, что Вета Твардветьевна нецензурное слово говорит… — в, растерянности призналась Антонина Сергеевна, предупредительно проследив за уходом Веты Твардветьевны и Натальи Васильевны.
— Когда это ты услышала? — удивилась Корзухина.
— Так, вот, только что она сказала.
— А что она сказала? — заинтересовалась баба Надя.
— А вы что, не слышали?! — в крайнем смятении вопросила Антонина Сергеевна.
— Я не слышала, — поспешила признаться Ивахова.
— Вот сейчас она увидела, что я сижу, на руки смотрю, ничего не делаю, и говорит: «че херней маешься!» — и уже под неудержимый общий хохот продолжала. — А я ей отвечаю, так ведь, рабочий день уже закончился, а она говорит: «так иди домой». Что вы не слышали?!
— Это вы над нами так весело смеетесь? — улыбаясь уголками губ, спросила Вета Твардветьевна. Она и Наталья Васильевна вернулись и застали в кассе компанию, разбираемую смехом.
— Нет… ой, нет… — утирала слезы баба Надя.
Вета Твардветьевна терпеливо ожидала, что скажет Надежда Андреевна.
-… ой, это Тоня нас рассмешила.
— Антонина Сергеевна, — обратила свое внимание к Антонине Сергеевне Вета Твардветьевна, не переставая улыбаться уголками губ. — Чем же, вы так всех рассмешили? Может, и нас с Натальей Васильевной рассмешите.
— Да я их не смешила, — запротестовала Антонина Сергеевна. — Не знаю, чего они смеются, — и чуть погодя. — А почему вы вернулись?
Взрыв смеха.
— Видите, Наталья Васильевна, Антонина Сергеевна не знает, отчего они смеются.
— Вижу.
— А мы, Антонина Сергеевна, посоветовались с Натальей Васильевной там, — многозначительно указала Вета Твардветьевна рукой в сторону. — На улице, и решили проявить солидарность. Разве будет правильно уйти домой, когда все остались работать? — обратила свой вопрос к Антонине Сергеевне Вета Твардветьевна.
— Нет.
— Вот, потому мы и вернулись. Так, Наталья Васильевна?
— Да, так.
— Вот, веселая компания на Ленина тринадцать собралась, — обронила Вета Твардветьевна покидая кассу.
— А что вы вернулись? — не успокаивалась Антонина Сергеевна.
— Ой, Тонь, а то ты не знаешь, — отмахнулась от нее Наталья Васильевна.
— Не знаю — призналась Антонина Сергеевна.
— Не прикидывайся.
— Правда, не знаю.
— Отстань, Тоня.
— А, что это у вас, за молодой человек, в вестибюле сидит? — опять вернулась в кассу Вета Твардветьевна.
Все пожали плечами.
— Надежда Андреевна?
— Не знаю.
— Антонина Сергеевна?
— Не знаю. Он с самого утра там сидит.
— Как, с самого утра! — опешила Вета Твардветьевна.
— Да с самого утра.
— А что ему надо?
— Не знаю. Я думала, может, ждет кого-нибудь… — сообщила Антонина Сергеевна.
— Так пойдите, спросите у него, Антонина Сергеевна, а то он, может, пришел за пианино…
Антонина Сергеевна рысью бросилась из кассы.
И рысью же в кассу вернулась.
— Он сказал, что вас ждет.
— Меня? — изумилась Вета Твардветьевна. — Зачем?
— Не знаю, — пожала плечами Антонина Сергеевна.
— Так узнайте, — в сердцах бросила Вета Твардветьевна. — С ума можно сойти! И вы видели, что он с утра там сидит?
— Да, — ответила Надежда Андреевна.
— И вы? — обратила взор на Наталью Васильевну, изумленная Вета Твардветьевна.
— Да.
— И вы, Ирочка, видели?
Ивахова хотела сказать «нет», но сказала «да».
— И вы?
— Да, — ответила, Корзухина.
— А почему я не видела?!
— Он сказал, — вернувшись в другой раз, сообщила Антонина Сергеевна. — Что хочет устроиться на работу сантехником, и документы он с собой принес.
— Кем?
— Сантехником.
— Странно, что-то, — Вета Твардветьевна быстрым шагом измерила комнату. — Наталья Васильевна, странно что-то, — проделала то же самое в обратную сторону.
Наталья Васильевна пожала плечами.
— Гм. Ну, ладно. Пойдемте, Наталья Васильевна… Зовите молодого человека и вместе с ним ко мне в кабинет.
— Ну вот, бегала, как та егоза весь день, туда-сюда, туда-сюда, а парня не видела, — ворчала баба Надя, — А я специально ей не говорила, — призналась она. — А то получилась бы как с дырой. Я что, слепая что ли! Я что, в окно на работу влетаю, — перекривляла директора баба Надя. — Мешает он вам, этот парень, не унималась она. — Никому он не нужен, а вам нужен! Ну, сидит себе молодой человек, никого не трогает, что вы то ко мне с ним пристаете! Что вы хотите от меня, чтобы я взяла его и убрала? Вот точно так бы она мне и сказал, ей богу!

26.
— Молодой человек, как же так получилось, что вы просидели в вестибюле кинотеатра весь день? — директор восседал за широкоплечим мужиком, перекладывал стопку бумаг с одного плеча на другое, что выказывало его недоумение, волнение.
— Я вас ждал.
— Меня?! Так ведь я здесь с самого утра.
— Я ждал, когда вы освободитесь, — невозмутимо отвечал молодой человек. Он держался спокойно, говорил, ровно, так, словно нет причин для волнения и никогда не будет. Одет молодой человек был так, будто выбежал из дома на пять минут. Спортивные штаны. Из-под куртки выглядывала майка.
— Странно, — директор и администратор тревожно переглянулись. — А как вы определяете, когда я освободился, а когда нет? Ведь вы видели, что я уходил домой. Это хорошо, совершенно случайно я вернулся. А так я мог бы быть уже дома. И до каких пор вы сидели бы здесь?
— Вет Твардвеевич, — улыбнулся молодой человек, выказывая фиксы.
— Нет, вы мне ответьте, почему вы не остановили меня, когда видели, как я покидал кинотеатр?
— Вет Твардвеевич, да я задумался просто.
— А откуда вы знаете, как меня зовут, мы еще с вами не знакомились?
— Я спросил.
— У кого?
— У контролера.
Директор и администратор переглянулись.
— И что вы спросили у контролера?
— Как зовут директора.
— И все?
— Да.
— Почему вы не попросили контролера сообщить директору о себе?
Молодой человек пожал плечами.
— Странно. Просидели весь день. И если бы я не вернулся, вы бы и ночь здесь сидели?
Молодой человек опять пожал плечами.
— А у вас есть, где жить?
— Да.
— А семья у вас есть?
— Да,
— Совсем странно.
Вет Твардветьевич бегло просмотрел документы молодого человека.
— Стало быть, ваша фамилия Стручков.
— Стало быть, — подтвердил молодой человек.
— И вы хотите работать у нас сантехником?
— Да
— А вы еще где-нибудь работаете?
— Нет.
— А вы знаете, что сантехник у нас только на пол ставки?
— Знаю.
— Откуда?
— Так обычно бывает. В таких учреждениях.
— И вас это устраивает? Зарплата совсем мизерная.
— Устраивает.
— А работы у нас, очень много.
— Ничего.
— А на что же вы будете жить?
Стручков не отвечал.
— А не получится так, что вы задумаетесь, как сегодня, и наделаете нам какой-нибудь беды?
— Нет, не получится.
Директор и администратор переглянулись. Вет Твардветьевич переложил стопку бумаг с левого плеча на правое.
— Молодой человек, подождите в холле, мы с Наталием Васильевичем посоветуемся. Потом вас позовем… и дверь, пожалуйста, прикройте, вот так.
— Ну что вы думаете, Наталий Васильевич?
— Пусть работает, если хочет, — пожал плечами Наталий Васильевич. — По-моему, просто скромный парень.
— Вы думаете, просто скромный парень?
— Вет Твардветьевич, а что делать? Все равно к нам никто не идет работать на такую зарплату.
— В том то и дело! А его все устраивает! Нет. Мне, кажется, это очень и очень странным. И мне он, Наталий Васильевич, сдается очень подозрительным типом. Просидеть весь день в кинотеатре! Зачем-то же он здесь сидел? Что-то же он здесь высматривал! Может, он, Наталий Васильевич, наводчик. Может, высматривал ходы выходы, систему работы. Кто во сколько уходит, во сколько приходит…
— А что у нас воровать, Вет Твардветьевич!
— Ну, кто-то же переволок пианино со второго этажа на первый, — возразил Вет Твардветьевич. – Может, теперь думают, как его из кинотеатра выносить?
— Вет Твардветьевич, ну, документы же у него в порядке. И паспорт, и трудовая… Если что-то, случится…
— Да, бросьте вы, Наталий Васильевич, когда здесь что-нибудь разъяснялось. Сколько у нас уже пропаж происходило, и никогда никаких концов нельзя было отыскать. Никто ничего не видел, не знал, не слышал. Банкетки из комнаты отдыха пропали — никто не знает как! В аппаратную ночью проникли — тоже никто ничего не поймет! Пианино перетащили, это же, сколько людей надо, что бы такое тяжелое пианино перенести, тоже никто ничего не знает. Какое-то заколдованное место! А вы знаете. Наталий Васильевич, — вдруг вспомнил Вет Твардветьевич. — Какой у нас адрес?
— Улица Ленина, а какой дом…
— Тринадцать, — сообщил Вет Твардветьевич.
— Тринадцать!
— Да. Тринадцать. Ленина тринадцать. Вот так вот.
— А я не знал.
— Я тоже не знал. Мне только сегодня бухгалтер сказал. Кстати, я же вам говорил, что что-то странное происходит! Насчет рук, — припомнил Вет Твардветьевич. — Видите, в мужчин превратились.
— Да что тут странного, — махнул рукой Наталий Васильевич. — Вон, в позапрошлом году, помните, мы в мокриц превратились, вот это была беда! А мужиком плохо разве. Уж, получше, чем бабой, Проще.
— Вы думаете?
— Конечно!
— Так, что же, со Стручковым?
— Да, пусть работает, Вет Твардветьевич. Везде все течет, сил уже нет. Туалеты не смываются… Сантехники обещали придти — не пришли…
— Ну, зовите, зовите его. Зовите Наталий Васильевич.

27.
— Ну что же, молодой человек по фамилии, Стручков, пожалуй, мы дадим вам шанс. Я приму вас на работу с испытательным сроком. Хотя, вы мне очень подозрительны.
Стручков ухмыльнулся.
— Но вот, Наталий Васильевич, Наталий Васильевич наш администратор, настаивает на том, чтобы принять вас на работу. Что ж, работайте. Надеюсь, у нас с вами неприятностей не будет. Наталий Васильевич, познакомьте молодого человека с его объектами и дайте испытательное задание.
Вет Твардветьевич, Наталий Васильевич и Стручков вышли из кабинета директора.
— Думаю, вы теперь домой не побежите? Нет?
— Нет.
— Вот и хорошо. Наталий Васильевич, идите с молодым человеком и распорядитесь.
Отворилась дверь, бухгалтерии. Появился бухгалтер.
— Ой! — всплеснул руками изумившийся Вет Твардветьевич. — Как вам идет быть девушкой! Олегия Андреевна! Вы прекрасны!
— Ой, бросьте вы, Вет Твардветьевич, — жеманно отмахнулась Олегия.
— Наталий Васильевич, посмотрите, какая у нас, оказывается, Олегия Андреевна!
— Красивая, — улыбнулся Наталий Васильевич.
— Ну, идите, идите, — торопил Вет Твардветьевич Наталия Васильевича и Стручкова. — Нечего таращиться на бухгалтера. Олегия Андреевна, как замечательно, что вы девушка!
— Чего замечательного? Бабой стал!
— Не говорите так, Олегия Андреевна. Вы — звезда! И какое, красивое, необычное, нежное у вас имя — Олегия!
— Вы мне нарочно льстите, Вет Твардветьевич.
— Нет! Ни капельки лести… Так есть! Я в себя не могу придти. Как вы восхитительны! Ну, пойдемте, пойдемте, к вам в кабинет. Вы еще не бросили курить? Нет. Где моя папироска? Какая на вас блузка! – не унимался Вет Твардветьевич. — Как она вам идет! У вас хороший вкус. Олегия, — Вет Твардветьевич поправил плечи блузки.
Олегия увела плечо.
— Так неприлично, Вет Твардветьевич, — сделала замечание она.
— Ну, извини, извини, Олегия Андреевна, так хочется к вам прикоснуться. Мне все
не верится, что это вы. Что вы, — явь!
— Перестаньте.
— Как хорошо, — выпустил струю дыма в потолок Вет Твардветьевич. — Что я не ушел домой. Я ведь, чуть было не ушел! Вспомнили с Наталием Васильевичем, что недооформили некоторые бумаги, и вернулись. Представляете, Олегия Андреевна, если бы я вас не увидел… Вы, как луч света…
— Вет Твардветьевич!
— Представляете, оказывается, весь день, в вестибюле просидел молодой человек, вот которого, вы сейчас видели с Наталием Васильевичем, вы его раньше видели, Олегия Андреевна?
— Нет.
— И я не видел. А все видели.
— Не обращайте внимания, Вет Твардветьевич.
— Олегия, вы всегда советуете мне не обращать внимания. А как не обращать, если все видели, а мы с вами не видели.
— А что он высиживал? — поинтересовалась Олегия.
— Он сантехником хотел к нам устроиться. Представляете! Какой подозрительный молодой человек. Сидел- сидел, весь день. Никому ничего не говорил. Пока я сам не обратил на него внимание. А скольких мы уговаривали поработать у нас! Никто не соглашался. А он — сам. Говорит, хочу сантехником у вас работать, все меня устраивает. Ну вот, Наталий Васильевич уговорил меня. Взял я его с испытательным сроком.
— Пусть работает.
— Да? Пусть работает? Пусть работает, конечно. Пусть работает. Хотя, очень странный подозрительны%