Когда зеркало говорит «Нет»

Кто он такой, L-r смог осознать только в 40 лет.
Внезапно, всего лишь за каких-то несчастных пол-часа.
А до этого он каждый день, по нескольку раз, издали приближался к зеркалу, поворачивая лицо сначала немного то вправо, то влево, то увеличивал развороты до профиля так, чтобы было видно черные точки на крыльях носа и уши, действительно похожие на крупные пустые ракушки, то стягивал губы в улыбке без зубов, затем с зубами – при этом кожа морщилась и растягивалась по-разному: несильно и сильно, то теребил двумя пальцами сальный, в крошечных змейках сосудиков, нос и чутко-мелкими движениями старался разгладить губы цвета сырой рыбы. Лицо и его отдельные части, по мере приближения к зеркалу и отдалению от него, то расплывались, как под водой, то уменьшались, и каждый седой волосок, прилипший к коже, было видно как под микроскопом. Так какой-нибудь фанатик-лаборант тискает, мнет и растягивает под разными углами равнодушно разделанного лягушонка, еще не успевшего обследовать все ямы и кочки родного болота, или аппетитный сочный зеленый листок, подложенный, как в бутерброд, под десятикратно увеличивающую, длинную, умную трубку — монокуляр, которая когда-нибудь брызнет внутри себя, а потом и наружу невероятной мозаикой, подобно ослепительному детскому калейдоскопу и, на секунды превратившись в боевой рожок, протрубит на весь научный мир его со скрытым тщеславием выстраданные годами два слова о самом себе: «Ты — гений!!!». А после этого вмиг ослепший на неопределенный срок микроскоп и гений, изнуренный и пустой, упадут в добровольное забытье и далее, с возобновлением навязчивых экспериментов, будут жить одной целью – завоевать среди и от людей статус бессмертного имени.
Иногда, настоявшись перед зеркалом, L-rу начинало казаться, что его лицо за какие-нибудь полтора часа расширялось настолько, что заполняло собой все зеркало, комнаты, выпирало из квартиры на улицу и, нарастая как снежный ком в фантастическом кино, приобретало все признаки лунной поверхности! Сфинктерообразные поры, из которых сочился себум, верхний роговой слой, шелушащийся, как лунный песок, губы, углубления на щеках, глаза – все это было как лунные впадины и неровности. Сам же он невероятным образом мгновенно уменьшался до размеров космонавта в новеньком красно-белом скафандре, который, дотошно изучая собственное лицо, как Луну, очень-очень медленно двигался непонятно куда, ковыряясь нечистой спичкой в лунных выделениях, которые пахли несоленым свиным салом.
Каждый день L-r сильно уставал от своего отражения и, чем сильнее он изнемогал у зеркала, тем больше его разъедало это желание – вечно, неважно, сколько лет – 200, 300, 400– быть молодым, и в первую очередь телесно. А начало всего этого было в том, что еще в период пубертатного возраста он, от отсутствия других интересов, кроме как к своему неконтролируемо развивающемуся в разные стороны телу, очень интересовался сам собой, и – тайно – был очень порочен, как порочны все смазливые подростки. Прежде всего, его занимали вопросы всех процессов, протекающих в здоровом человеческом организме, как эти одинаковые, но одновременно такие разные у всех людей тела живут, размножаются и, конечно же, умирают. А последнего L-r сначала не очень понимал, а потом просто начал бояться.
Этот страх, как и сакраментальные вопросы жизни и смерти, на которые никто никогда не мог ответить, будучи абсолютно уверенным в сказанном, привели его, после школьных мытарств, на медицинский факультет, но интенсивные интеллектуальные нагрузки на незрелый, как тугой зеленый помидор, мозг, так и не смогли сыграть своей, должно быть, развивающей роли. После нескольких изнуряющих семестров он стал свободным от огромных медицинских энциклопедий и тяжелых недосыпов, но тяга к знаниям высшего порядка уже никак не могла отвязать его от себя. Кое-чего нахватавшись на институтских лекциях и грязных студенческих попойках, L-r увлекся литературой другого плана, уже не медицинской, хотя зловещая перекличка оккультизма с героической наукой имела место быть: пациента, без оглядки увлекшегося тайными знаниями, даже с легкими симптомами парафренного бреда, участливо примет любой психиатр, платный и бесплатный.
Отбросив из брошюр с черными обложками все лишнее – колдовство, описание магических ритуалов с витиеватыми пентаграммами — в первую очередь, для достижения бессмертия, нужно было, после недолгой разбитной жизни в общежитии, нерационального питания привести в порядок физическую оболочку, изменить питание и – самое важное — образ мыслей. Отныне и до сих пор вопрос собственной вечной молодости не давал ему спать, лишал аппетита и тяги к прекрасному. Империл деформирует биополе, карма – тоже трудно поддается коррекции, значит, надо очищаться и внешне и внутренне, иногда можно молиться, но запрещать себе все грехи, доступные рядовым обывателям, как-то: вкусная обильная еда, выпивка, аудио-видео, дискотеки, секс и прочие лихие радости жизни. Также необходимо развивать и открывать третий глаз – он помогает предвосхитить события. Кстати, медитировать и голодать можно от души, но с осторожностью, прислушиваясь к своему телу, а главное – заниматься собой упорно и постоянно, не бросать и всегда сами собой найдутся верные, надежные пути достижения цели! Но воздержание — прежде всего! Внутренне – с этим все более-менее ясно, клистир и тому подобные неприятные процедуры, которые могли бы стать частью его профессии, особых замешек не вызывали, но с приведением своей эфирной оболочки в порядок и подсознания в состояние нирваны возникали явные проблемы, но он был упорен, как мифический вечный двигатель.
Перед ним уже маячила страничка из Книги рекордов Гиннеса, куда его записали в качестве примера феномена консервации, он мысленно уже снимался в передаче про всякие странные штуки, где очевидцы невероятных событий возбужденно вещали о каких-нибудь привидениях, оживших покойниках и прочей нечисти. Он уже предвкушал тот ажиотаж, когда его весь мир (особенно женщины) будет умолять хоть чуть-чуть раскрыть секреты вечной молодости, ан нет – он не так уж и прост!
Заговоры на омоложение, услужливо напечатанные в многочисленных брошюрках, существующих теперь по всей квартире, казались ему слишком богоугодными и неподходящими для многочасовых практик. Изощряясь, он придумал собственный ритуал – с зеркалом, наполненным бесконечным зарядом вечной молодости… Для этого нужно было подойти к обычному надтреснутому зеркалу, висевшему в пыльной прихожей и, глядя в глаза своему двойнику, приказать ему не стареть, тихо попросить оставить его таким же юным и свежим навсегда… Он был уверен, что зеркало – это то единственное, что никогда не подведет и никогда не изменит своим обещаниям…
…Всегда, всегда и навсегда… А после этого как обычно – теплая ванна, легкий транс и легкий завтрак из столовой ложки проклюнувшихся зернышек и — полная концентрация только на себе. Он совсем перестал посещать улицу, он завешал окна горчичными тибетскими шторами с треугольниками и раз и навсегда вырвал из розеточных гнезд вилки от телевизора, утюга и телефона, запер сам себя на ключ и, размахнувшись из форточки, зашвырнул им в своего невидимого врага – будущую старость. Из этой же форточки он аккуратно спустил вниз ленивую, молча ужаснувшуюся кошку — на вольные хлеба, безвозвратно открыв ей окно в природу, и из всего витального в квартире остался лишь куль непротравленной пшеницы. С замиранием он представлял себе тот солнечный день, когда он случайно встретит какого-нибудь знакомого, постаревшего за это время так, словно прошло не 10 лет, а 30. Тогда он, L-r, протянет ему свою 17-тилетнюю кисть руки и, глядя на почти старика, которого он видел молодым давным-давно, улыбнется безупречным, наполненным живым, юным соком лицом с тонкой, как у ребенка, кожей и мягко произнесет только одну фразу: «Привет, не узнаешь?». С пересохшим от этих мыслей горлом L-r снова и снова, извиваясь, припадал к зеркалу, как к своей милой, и неистово выпрашивал, вымаливал у блестящего стекла сделать его неуязвимым перед всеми неумолимыми законами возрастной физиологии.
Ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, придирчиво стараясь найти хоть один изъян на своем лице, шее, торсе, конечностях, пальцах и волосах, он крутился у зеркала так долго, что ему начинало казаться, что глаза его начинают струиться как два черных канала, и он уже не видит себя настоящего, а в метре от него кто-то плоский, странно похожий на него производит заторможенные движения – так танцор показывает, как правильно нужно выполнять разные па, каждый раз на время замирая перед объективом фотоаппарата.
Изматывающими ночами, лежа строго горизонтально с открытыми глазами на скудном одеяле, он мысленно прокручивал еще один день назад к его началу. Вместе с каждым отдельным днем крутились и все предыдущие, и будущие. От начала и до конца любой день был полностью зеркальным внутри – пол, стены, потолок — купейным вагоном поезда, обычного с виду, но сцепленного кольцом, без паровоза и бездымным, безостановочно приводящимся в движение только инерцией по круглой железной дороге, а он был единственным пассажиром, без ключей и без малейшей возможности выскочить из этой круговерти – остановок не было. Все вагоны были одинаковыми до миллиметра, они переходили из одного в другой, как день переходит в день; продвигаясь по ним, L-r тонул в зеркалах, слившихся в квадратное озеро, и везде, всюду он видел только себя и – больше ничего… Наверное, так проглоченный заживо кролик мечется и бьется в кислом и смрадном нутре удава – везде тупик и смертельная темень…
Наконец, без сил опустив тело на зеркальную купейную полку, из его рта тянулась тончайшей ниткой струйка воздуха: Immortal…
…Через несколько лет, проснувшись однажды, как обычно, L-r сразу подскочил к зеркалу. Улыбнувшись еще нечищеными зубами, он заметил, что почему-то стало больше морщиниться под глазами, а на левом нижнем веке так вообще набряк отечный мешочек. В ужасе он придавил его пальцами, думая выдавить, как нарыв, но мешочек так и висел. Отрывной календарь, который, кроме даты, мелким шрифтом показывал, в какой фазе находится сегодня лунный цикл, и то что она самая на данный момент находится в Рыбах, вдруг поразил L-rа до самых костей. Что это за число? Что с ним когда-то могло быть связано? Неожиданный безмолвный ответ на этот вопрос вдруг закрутился ржавой каруселью в его голове. В ней все скрипело и вылетали искры: «Твой день рождения! Твой день рождения! Твой день рождения!» Какой еще день рождения, ведь вся его жизнь – вечность? Бессмертные не признают дат, болезней и старости! Ему еще вчера было не 40 лет, а всего лишь 16, 17, 18! В нервном потрясении L-r, как затравленный зверь, метался по комнате. Почему-то она казалась ему чужой, бездушной и странной. А вдруг у него открылся третий глаз, ведь обещали, что после этого вся окружающая действительность воспринимается иначе, резче, и ярко проявляется все то, к чему ты был раньше слеп и глух! Как же сразу он не догадался?! Да-а, недалек тот час, когда о нем заговорят, закричат все, и газеты и радио запоют о нем свои песни, и настанут времена его блистательного триумфа!
Стоп! Но почему все такое убогое? Почему все вокруг молчит и нечем дышать? Почему в комнате так темно, так много какой-то серой грязи, пол какой-то замытый и такой мертвый воздух? Надо срочно открыть форточку, правда, нужно проветрить, и пора выходить к людям. Солнечный свет порезал ему глаза и, зажмурившись до слез и мотая головой, он пошел искать зеркало. Вдруг он провалился в него, словно в сыпучий, горячий песок; как пловец, разгребая его руками, он увидел, что мертвая пустыня разверзлась перед ним на целую вечность… Ссохшиеся резкие трещины, как ветви сухого дерева, змеились одна из другой и глубоко и властно захватывали всю поверхность пустынного пространства; редкие, как будто седые растения медленно гибли, и все-все-все вокруг, даже умерщвляющий огнем воздух, не имели самого крошечного шанса на существование. А сам L-r, как бедуин, притулившись к туше мертвого верблюда, схватившись руками за голову, будто изо всех сил придерживая рассохшийся кувшин, который вот-вот должен был лопнуть, со смертной тоской осознавал, что он безнадежен, как этот верблюд, и что эта пустыня – это его лицо, это его старость и смерть, от которой он никогда не скроется… Он уже слышал, нет, не ушами, а каким-то незнакомым ему звериным слухом — откуда-то издалека дул ветер – пока еще тихий, но такой опасный предвестник песчаной бури; пустыня уже мелко волнилась, как морская гладь, и раскаленные острые песчинки медленно, но неизбежно набивались в легкие…
Чуть не задохнувшись, он очнулся и увидел себя. Что за поседевший, изможденный, со старым отечным лицом человек перед ним? Кто это? Кто? Кто? А ведь зеркало обещало… оно случайно не кривое? Нет? Почему? Зачем? Как? Что же делать? Господи-и-и! Боже! L-r в ужасе смотрел на того, кем он был сам, и… Ему же не могло показаться, ну почему, почему, почему?.. И в эту минуту уголок зеркала с хрустом надломился, и оно губами усталого человека в нем автоматически подхватило и пропело самому себе или неизвестно кому еще слова популярной песенки, вырванными изголодавшейся за много лет по воздуху пастью форточки у проносящегося мимо щеголеватого автомобиля: «Не верь, не бойся, не проси, и успокойся…».