КАМЕРА ПЫТОК.
В те дни люди будут искать
смерти, но не найдут ее;
пожелают умереть, но смерть
убежит от них.
Все можно пережить кроме
смерти.
Оскар Уайльд.
Человек ли я? Слишком много страданий и боли, чтобы выдержать их. Но я не могу умереть, и в этом мое проклятие. Нет, не совсем так. Я смертен, и я умирал десятки раз, но каждый раз воскресал вновь, чтобы предать тело разрушению и адским мучениям.
Не знаю, в каком году и даже веке я сейчас нахожусь, но судя по обстановке – век четырнадцатый. А помещение крайне тесно …
Я помню себя в десятом веке, и в восьмом, и в девятнадцатом тоже. Но я молод и вполне здоров. Что же со мной?
Сейчас я снова умираю. Медленно и мучительно. Я замурован заживо. Вокруг только толстые кирпичные стены, влажные, покрытые мхом, и почти осязаемая тьма. От такой темноты болят глаза, мне кажется, что я ослеп. Руки и ноги закованы в тяжелые кандалы, все, что я могу слышать – это звон цепей. Может быть, там за стеной, есть кто-то, но я не могу их слышать. Может быть, это они заковали меня. А может, за стеной нет ничего. Только ветер.
Я скребу стену, выламываю ногти. Здесь так тесно, что я даже не могу расшибить себе голову, чтобы скорее перестать дышать. Как мало воздуха, каждый вздох дается с трудом, словно я нахожусь под водой.
Не знаю, сколько времени я нахожусь здесь, но наверно недолго. Что я могу знать? Я даже не помню своего имени.
Все что я помню – это страшная боль, страдания, плачь. Пытки. Зверские средневековые пытки. А еще Рэйчел и нашу маленькую дочь Лили. Я их так любил… когда был жив.
Воспоминания поражают своей яркостью в такой темноте. Но все же мне сложно сосредоточиться на одном. Мысли все время мешаются и наслаиваются друг на друга. Вот я слышу грохот разрывных снарядов над самым ухом, крики мучеников, а вот – потрескивание сухих поленьев в мрачном готическом камине.
Мне все сложнее удержаться в сознании, и тогда я проваливаюсь в черную бездну воспоминаний, в попытке докопаться до истины. Я заново переживаю все те ужасы, которые довелось мне испытать.
Я лежу на деревянной скамье. Руки вытянуты вверх, как сейчас, и к чему-то привязаны. Я в каком-то подземелье, по полу раскиданы странные вещи неизвестного назначения: щипцы, прутья, поленья, железки, камни и прочий мусор. Ко мне подходит человек в черной кожаной маске. Я слышу его тяжелое дыхание, доносящееся из-под маски. Он сопит. Человек поднимает с пола прут и идет ко мне, ухмыляется, обнажая прогнившие зубы, и что-то шепчет. Он стягивает с лица маску. Его лицо страшно изуродовано, оно все в шрамах, губы перекошены, одного глаза нет. Он наклоняется ко мне, я чувствую смрад его гнилого дыхания. Он высовывает язык, похожий на садового слизня, и лижет мою щеку. Мне противно, я стараюсь отклониться, но он хватает меня за подбородок и крепко держит. Он протягивает руку вниз и крутит ручку. Веревка, привязанная к моим рукам, натягивается. Палач все быстрее вращает ручку, и веревка тянет меня вверх, но ноги мои тоже привязаны. Я слышу негромкий щелчок – это кисти вышили из суставов. Палач останавливается и куда-то уходит, оставляя меня одного. В мое сознание вонзается боль. Я перестаю связно мыслить. Освободиться нет никакой возможности. А потом ручка снова начинает крутиться: я даже не заметил, как вернулся палач. Мои пальцы касаются блока и продолжают ползти. Адская боль. Кость начинает трещать – локти выворачиваются в обратную сторону, руки выходят из плечевого сустава. Я слышу страшный смех палача, будто хрипит гиена. В глазах темнеет, и холодная волна накатывает на меня. Я снова замурован. Боли нет, только ноет в желудке. Мне хочется в туалет, но пока я терплю.
Страшные воспоминания сменяются мыслью о доме. Я в пшеничном поле. Слабый ветер колышет стебли и развевает волосы. Солнце садится и окрашивает небо в кровь. Я слышу детский смех. Рядом со мной Рэйчел и Лили. Дочка одета в белое летнее платьице и огромную соломенную шляпу, которая постоянно сползает на ее детское личико. Лили поправляет ее одной пухлой ручонкой, другой держит старую куклу с вылезшими волосами, треснувшей головой и грязной одежде. Я беру Лили на руки и сажаю ее на сгиб локтя. Девочка снова смеется и обнимает меня за шею. Я хочу обнять Рэйчел, но она отстраняется от меня. Я не вижу ее лица, оно странно размыто. И тут я понимаю, что руки и ноги моей жены выкручены из суставов, а на лице гримаса страдания и боли, пробивавшаяся сквозь белую дымку. Я просыпаюсь с криком и оказываюсь в тесной камере. Все мое тело зудит, но я не могу его почесать. Терпеть становиться не в моготу, и горячая моча стекает по моим ногам. В подземелье сыро и холодно. Наконец-то я скоро умру. Я чихаю, и грудь загорается огнем. Возможно у меня пневмония. Наконец-то я скоро умру. Избавление.
Я снова в камере пыток. На этот раз более широкой. Возле стен стоят кошмарные орудия пыток. Одно из них – дыба, на которой мне уже посчастливилось полежать. Но сейчас на моей ноге металлическое сооружение в виде сапога. «Испанский сапог». Здорово! В комнате, кроме мен, больше никого нет, но рычаг сам начинает крутиться и сапог сжимается. Медленно, очень медленно. Очень тесно, я не могу пошевелить пальцами. Я слышу хруст в своей ступне, кости трескаются постепенно, причиняя мне дикую боль. Сначала маленький, потом больше. Пальчики, пальчики, наверное, я схожу с ума.
Я сижу на стуле. Голова выбрита и прочно закреплена болтами, так, что я не могу пошевелиться. Очень тихо, ничего не слышно. Сначала я не понимаю, зачем я здесь, но вот капля холодной воды разбивается о мою макушку. Она стекает по щеке, и я ловлю ее ртом. Снова капля. Жду. Ничего страшного. Я вспоминаю свое детство, родителей. Вода мне совсем не мешает, но снова капля разбивается о макушку. Нет, это не боль но. Неприятно, кожа свербит, хочется погладить ее рукой, вытереть влагу, но я не могу шевелиться. Я снова пытаюсь отвлечься и рассказываю про себя стихи, которые однажды учил. Капля – чпок! Ничего, ничего. Все нормально. Я навеваю популярный тогда мотивчик, но постоянно сбиваюсь – мысли обращаются к капле, словно к назойливому насекомому. Проходят минуты, часы. И вот я жду падения. Я буквально слышу свист маленькой капельки и вижу, как она деформируется в воздухе. Я сжимаюсь, стараюсь втянуть голову в плечи, приготовившись к удару капли. Но ее нет. Где же ты, черт бы тебя побрал! Но ее нет. Я расслабляюсь, и тут она падает на мою бритую макушку. Минуты, часы. Капля за каплей. Осталась только одна капля во всем мире, больше меня ничто не волнует. Она падает и я дожидаюсь новой. Секунды длятся бесконечно. Нет капли, ее больше не будет. Но она падает в следующее мгновение и, кажется, что голова трескается. И тогда я начинаю кричать…
Я сижу в кресле-качалке перед уютным камином. Сухо и тепло. На моих коленях сидит Лили, и я читаю ей сказку. Она засыпает, и ее головка падает мне на грудь. Меня самого клонит в сон. Веки слипаются и …
Я в саркофаге. Только я не замурован и не похоронен заживо. Я в «Железной деве». Множество шипов пронзают меня насквозь, и кровь хлещет из ран. Острия впиваются голодными пчелами-людоедами в легкие и сердце. Ну почему я не умираю? Когда же я сдохну?
Я на площади. Вокруг собрались толпы народа. К моим рукам и ногам привязаны четыре веревки, впряженные в лошадей. Народ одобрительно шумит и волнуется. Им предстоит диковинное зрелище. Их лица размыты, как тогда у Рэйчел. Только яркие пятна одежды на белесом фоне голов с туманными лицами. Кто-то кричит и ругается. Они призывают поскорее разделаться со мной. Четверка гнедых ржет и помахивает хвостами, отгоняя надоедливую мошкару. А потом четверо палачей взмахивают кнутами. Хлысты на мгновение застывают в воздухе. Я молюсь, чтобы это мгновение продлилось вечность, и это было последним, что я увижу в этой жизни. Кнуты с лязгом хлестают лошадей и те, встав на дыбы, рвутся вперед, даже не подозревая, что совершают убийство. Меня тянет во все четыре стороны, кости выходят из суставов, как было уже не раз. Но я в сознании и мне даже не так больно. Ко всему можно привыкнуть. Это продолжается целые годы-палачи снова хлестают лошадей, и они с удвоенной силой рвут меня на части. Но мое тело не подается – сухожилия крепки. Палачи приносят бревна и дробят ими мои суставы, превращая кости в кучу осколков. И я слышу крик, пронзающий барабанные перепонки. И я понимаю, что этот крик вырывается из моих уст. И вот одна рука сдалась. Она отрывается с влажным причмокиванием, кровь брызжет. И лошадь скачет вперед, уволакивая за собой оторванную конечность. Я все еще жив, я все еще в сознании. Ноги отрываются одна за другой. Мне предстоит еще самое интересное, когда тело разрубят на куски, а голову насадят на копье, словно кусок мыса на шампур, и выставят на всеобщее обозрение.
Все это уже однажды было. И не только это. Теперь я замурован и если не сойду с ума, то умру от жажды и истощения. Что-то влажное и зеленное и живое. Меня тошнит себе на грудь. Мне еще предстоит это съесть.
Я пережил десятки казней. От самых обычных и традиционных, до самых извращенных и ужасных, на которое даже смотреть без содрогания невозможно… Да, пережил. И всегда находился в сознании и видел, что со мной происходит.
Вот меня выводят на помост. Снова размытые лица без определенных черт. В моей истории очень много непонятного: Господь не потрудился объяснить, что к чему. Люди скандируют и поднимают руки вверх. Их вопли сливаются в ужасном хоре адского оркестра. Палач надевает мне на шею петлю их толстой веревки и нажимает на рычаг. Весь мир взлетает вверх – но это я лечу вниз. И вот слышу хруст – ломаются шейные позвонки, а потом веревка вонзается в горло и начинает душить, словно удав. Я не могу вздохнуть, словно легкие залиты смолой. Лицо краснеет, и глаза вылезают из глазниц. Потом я умираю…
Как странно произносить это – я умираю, я умер. Ведь я еще жив. Или же я бесплотный дух, но почему не могу пройти сквозь стену?
Я живу только моментом пытки или казни. Нет больше ничего, ни до, ни после. Только боль, продолжавшаяся на протяжении всей моей жизни, которая длится уже более двадцати столетий. Скоро я снова умру и когда очнусь, может быть через двести лет вперед или назад, снова буду терзаем. За что? За что мне выносили смертный приговор десятки раз? Что такого ужасного я мог совершить в своей первой жизни? Но все же, когда-то я жил нормальной жизнью. Ведь я помню Лили, Рэйчел. Помню счастливые вечера, проведенные вместе с ними. Или это всего лишь мечты?
И снова казнь. Я стою на коленях, голова просунута в отверстие огромной машины для убийств. Гильотина. Красивое слово, если бы через него не текли реки крови. Как сказал ее изобретатель: «На этой машине я так отрублю вам голову, что вы ничего не почувствуете». Но только не я. Я почувствовал. И увидел. Раздается свист, чудовищный секатор с острым лезвием опускается мне на шею. Моя голова падает на помост и заливает его струей крови. Но я все вижу! Я до сих пор не умер. Я вижу мое обезглавленное тело, бьющееся в судорогах и фонтан крови из обрубка шеи, словно у мертвой утки. И снова тишина. Я засыпаю мертвым сном на несколько столетий. Для меня века – всего лишь секунды. Я просыпаюсь, но по-прежнему темно. На глазах у меня повязка. И я слышу выстрелы. Мое тело обожгло сразу в нескольких местах. Струйки пахнущей порохом крови вытекают из ран. Расстрел. Я снова засыпаю на века. Но я могу проснуться и в первобытную эру, и во времена инквизиции. Время – никто. Я путешествую в мире пыток и страданий, где существуют свои правила, законы и время.
Боже, мне ломали кости бревнами, вырывали куски мяса и заливали раны расплавленным свинцом, кипящим маслом и смолой, четвертовали, вставляли раскаленный прут в ноздри и накручивали на него мозг, сажали в газовую камеру, кололи смертельную инъекцию. Я чувствовал запах паленых волос на костре. А мои глаза выкипали в глазницах…
Но все пытки ничто в сравнении с тем, что я испытал совсем недавно, если судить по моим часам.
Это была война. Кто-то воевал с кем-то. Для меня все они были одинаковы: расплывчатые белесые лица, словно на засвеченной фотографии. Я был в плену. Меня кинули в яму, накрытую сверху широкими листьями, чтобы меньше просачивалась дождевая вода. Я сидел там очень долго. Может быть, год. Раньше я никогда не жил столько. Обычно моя жизнь длиться несколько минут, реже часов, еще реже – суток. Иногда мои мучители скидывали в яму помои. Это, да еще черви, гусеницы и мокрицы было моей единственной пищей. Но в основном яма предназначалась для отходов человеческой жизнедеятельности. Проще говоря – дерьма. Я задыхался в зловониях и радовался каждой капле дождя, которую мне удавалось поймать ртом. Раз в сутки меня уводили в страшную комнату. Комнату страха и боли. Ужасной боли. У что еще страшнее – постепенной боли. Они начинали с ногтей. Раз в день отрывали с моего пальца ноготь и прижигали свежее мясо угольком сигареты. Я снова возвращался в яму и падал в кучу дерьма. А на следующий день лишался еще одного ногтя. Дальше они вырывали зубы. По одному в день, словно прием назначенных врачом таблеток.
Они сломали косточки пальцев, выворачивали фаланги, кисти, ступни и суставы – по одному за раз. Растягивали удовольствие. Там даже был врач, который давал мне нашатырный спирт и перевязывал раны. Они не давали мне умереть. Ребра, ключицы, тазовые кости, позвоночник. Я валялся в яме, словно беспозвоночный червь и поедал собственное дерьмо, а пил мочу. Клянусь, я бы рассказал им все, что они хотели знать, но они ни о чем не спрашивали. Белые лица окружали меня и насмехались, пока я не перестал их слышать и видеть: они пробили мне барабанные перепонки и выкололи глаза раскаленной иглой. И тогда я хотел рассказать хоть что-нибудь, но мне отрезали язык. Потом я умер, или впал в беспамятство. От болевого шока или от потери крови, но мое тело больше не выдержало таких адских мук.
И я знаю, что все это скоро повторится, но пока боль утихла, в моей душе разгорается ярость. Ярость не к моим мучителям и экзекуторам. Ярость к Господу.
Господь! Какого хера ты творишь? Что неправильного во мне? Или может быть в тебе? Почему ты так поступаешь? Ты же воплощение добра и справедливости. Кто Ты после этого, мать Твою! Мне кажется, что не Ты создал меня, а Смерть. Или у тебя раздвоение личности и во время моего создания позабавился Бог-садист? Твое судейство – говно, которое я жрал. Все, что я когда-нибудь хотел от тебя – это смерти. Ты создал меня, так убей. На хрен мне Твой рай или ад? Просто дай мне черную пустоту и покой для моего израненного тела. Я слишком груб? А как Ты поступил со мной? «Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится», да? А не пойти бы Тебе в Твою Божественную Задницу! А теперь по-настоящему взгляни Своим Всевидящим оком на то, что Ты сотворил со мной! Тебе это нравится? Тебя заводят такие садистские штучки, я прав? Пути Господи неисповедимы? Тебе было мало Твоего Сына? Тогда оставь меня в покое и тренируйся на ком-нибудь другом!!!
И тут мне вспоминается моя первая казнь. Я снова вижу белые злые лица со звериными оскалами. Они все столпились внизу. Их головы подняты вверх, и они смотрят на меня. Мои ладони и ступни пробиты гвоздями, на лбу венок из колючей проволоки, кровь заливает глаза. Я истощен, мои губы слиплись от жажды, ребра сломаны от жестких побоев. Мои руки широко раскинуты в стороны. Я распят? И я вспоминаю одно их своих имен. Да, когда-то меня так звали. Иисус.
КОНЕЦ.
