Казачьи стáрины
Прохор и Тоита
1
Димушка забрался ко мне на колени и, обняв за шею, прижался губами к моему уху:
— Бабушка, родненькая: — таинственно зашептал он, — ты кого больше всех любишь?
Его глазки испытывающе глянули мне в лицо, а сердечко замерло от ожидания радости.
Я, конечно же, хотела сказать: «Тебя, мой малыш», — но из педагогических соображений ответила:
— Я вас всех, внучек, люблю одинаково.
Мальчик понимающе улыбнулся:
— Ладно. Я всё равно знаю. Пусть это будет наша с тобой тайна.
2
Есть брат у меня и быстрый конь,
Есть башня, скала и отцов огонь…
Ласточки улетают к теплу, говорят,
Та, что к нам прилетит, найдёт тепло.
(Из ингушской песни)
Седая крепкая старуха лет шестидесяти сидела у окна за прялкой. Ловкие пальцы легко сучили пряжу, а она пела грустную странную песню. Старуха не видела, как в горницу вошёл семилетний внук Мишуня и притаился за её спиной. Он внимательно слушал бабушкину песню, гортанную, похожую на эхо в горах. Женщина закончила куделю, отодвинула прялку в угол и увидела внука. Глаза ребёнка блестели любопытством.
— Иди сюда, мой мальчик!
Она присела на лавку, посадила Мишу на колени и тихо зашептала на ушко ласковые слова, которые громко мальчику не говорят.
— Бабушка Тойта, ты, правда, ингушка? – так же тихо и таинственно спросил и внук.
— Правда. В горах живут мои братья и сёстры, твои дяди и тёти и много племянников. А вот я тебя, Михайлушка, возьму весной в гости к ним на священный праздник солнца. Сам увидишь, какие у тебя родичи.
3
Мулла с минарета призывал правоверных на вечернюю молитву, когда Висаит вошёл в свою саклю. Его семья считалась христианской. Хотя мало кто в ауле разбирался в религиях. Мужчины иногда ходили в мечеть, иногда — в церковь, женщины же поклонялись старым богам на Святой горе.
Висаит молился своим домашним богам: каменному идолу у очага и Маруше — иконке с изображением девы Марии. Он благодарил их за то, что они дали ему много детей, здоровья всем членам его семьи – он перечислил их по именам, чтобы боги не забыли кого-нибудь, — и напоследок попросил благополучного отёла своей корове.
Удовлетворённый разговором с богами, Висаит вышел из дома. Старшие дочери собирались к роднику за водой. Их уже можно назвать девушками, и чтобы нескромные взгляды и шутки не задели девичьей чести, сестёр должны были сопровождать Борз и Орц. Он вспомнил, как огорчался, когда начали рождаться первые девочки.
Старшую назвали Яхита – «живи!» Потом родилась Социта – «остановись!» Затем Тоита – «хватит!»
Тогда они с женой много молились: ходили в пещеры к старым богам, к солнцеликой Тушьоли, ездили в Джейрах в христианский храм Тхаба Ерды (святого Фомы).
Когда Зора была беременна четвёртый раз, ребёнку приготовили имя Елита – «умри!» Но родился Борз – «волк». Сколько радости тогда было в ауле! Висаит зарезал на рождение сына быка. А теперь у него три дочери и пять сыновей. И никто из них не умер.
Дети шли в ряд и все они были такие красивые, статные, высокие, что Висаит невольно залюбовался ими.
Девушки шли к роднику с бурдюками, только у Яхиты был кувшин, высокий медный сосуд с узким горлышком, который она ставила на плечо и изящно поддерживала руками. При этом черкеска туго обнимала её стройную талию. Тоита, младшая, ни в чём не уступала сестре: высокая, с длинными косами до колен, тонкими бровями вразлёт. А вот Социта уродилась широкоплечей и коренастой, похожей на мужчину. Видно, что родители очень хотели сына. Но девушка не унывала и была из сестёр самой бойкой, весёлой и смешливой.
Тропинка сузилась и круто пошла вниз. Ребята выстроились цепочкой, камешки сыпались из-под ног. Горянки старались идти мелкими шагами, прямо, сохраняя достоинство. Внизу журчал ручей, который брал своё начало в каменной чаше родника. На плоском выступе скалы у источника уже стояло несколько девушек. Они встретили сестёр радостными приветствиями.
К роднику они ходили не только за водой. Во- первых, поболтать со своими подружками, обменяться новостями, посплетничать. А во-вторых, перемигнуться с парнями, которые тоже собирались у родника, но чуть поодаль. Молодёжь перекидывалась шутками, намёками, взглядами. Здесь зарождалась любовь.
Сегодня у родника было особенно весело. То и дело смелые шутки и остроты в обеих группах молодёжи сопровождались взрывами смеха.
Возвращались девушки домой возбуждённые, полные впечатлений. Социта шутила:
— А как Гелани смотрел на нашу Тоиту?! Видно, прикидывал: пройдёт ли она в дверь его низенькой сакли?
— Неправда, — вспыхнула младшая сестра, — он на Яхиту смотрел!
Орц всю дорогу ныл:
— Быстрей идите, нана ругать будет.
А мать уже стояла у плетня и сердито выговаривала:
— Вас только за водой посылать.
— Смешно, — думала Тоита, — как будто она сама не была молодой.
4
В 1831 году два полка казаков прибыли на дальние рубежи Российской Империи и укрепились на берегах Сунжи. Время неспокойное. Не все аулы ингушей были мирные. Казаки постоянно охраняли своё селение и поля, а ещё несли службу на кордоне.
Новая станица расположилась в уютной долине, закрытой от ветров горами, с плодородной землёй и чистыми водами горной реки. Земляки держались кучкой: у них были общие воспоминания и, зачастую, родственные отношения. Большинство привезли свои семьи, но на холостёжь девок не хватало. Некоторые из ребят ездили за невестами в обжитые гребенские станицы. Участились случаи умыкания горянок из аулов. В поселении уже были осетинки, ингушки, кабардинки и даже грузинка.
Прохор Лизунов жил один. Там, на Дону, остались родные могилы и дальние родственники. Молодой казак с помощью соседей построил себе мазанку, как мог, обставил её. Не хватало одного – хозяйки.
Он одиноким волком рыскал по округе. Тайными тропками подбирался к горным аулам в поисках невесты. Сосед Ливонников уговаривал Прохора подождать, пока подрастёт его дочка Лизавета. Но девке шёл одиннадцатый год, а парню уже исполнилось двадцать пять. Ему хотелось не только любви, но и детишек в доме. Он присмотрел себе Тоиту. Уж очень она была похожа на донскую казачку. Стройная, гибкая с длинными чёрными косами и широкими бёдрами. Оставалось самое трудное дело: украсть. Для этой цели он уже приготовил план.
Сговорившись с тремя друзьями, Прохор уже вторую неделю караулил девушку на тропе, ведущей к роднику. Но всё время рядом с ней находились сёстры и братья. А их было слишком много – целая толпа.
И вот сегодня удача. К роднику шли только трое из семейства Висаита. Она – красавица Тоита, ещё широкоплечая коренастая её сестра и брат – мальчик лет двенадцати.
— Дождёмся, когда будуть вертаться и сделаем, как задумали, — шептал товарищам Прохор. – Главное, тихо, чтобы, раньше времени не вызвать
подозрения у джигитов.
И казаки затаились в густом орешнике неподалёку от тропы, с которой было видно, кто идёт от родника. Они даже спешились и успокаивающе гладили своих коней по холкам, чтобы те не фыркали и не ржали.
— Идуть! – одновременно увидели они девушек и мальчика. Вскочив на коней, казаки сразу разделились. Прохор промчался к повороту — эта часть тропы не просматривалась ни с аула, ни от родника. Станичники же отрезали пути отступления девушкам и их спутнику. Подхватив на скаку Тоиту, казак посадил её впереди себя и устремился в строну Сунжи. Его товарищи, немного погарцевав вокруг Социты и Борза, отправились догонять Прохора.
Тоита не кричала, только хватала поводья коня, пытаясь вырвать их из рук казака. Когда ей это не удалось сделать, она стала извиваться, чтобы соскользнуть с лошади. Но Прохор крепко держал её локтями и коленями.
Друзья догнали Прохора у самой Сунжи. На конях, переправившись через реку, казаки с девушкой поехали в дом родителей одного из них, Ивана Петракова, у которого жена тоже была ингушка. Потом, оставив невесту в доме Петраковых, пошли к старшим казакам с просьбой помочь провести замирение с родичами Тоиты, которые вот-вот должны нагрянуть.
А Тоита в это время рыдала на плече у Седы, жены Ивана. Та её успокаивала:
— Всё равно надо замуж выходить. А казаки – люди хорошие, добрые. Прохор даже для тебя дом построил. Родителей у него нет. Сама хозяйкой будешь… Я уже два года здесь живу и ничего. А замирятся с вашими, через некоторое время к отцу-матери в гости поедешь.
Седа усадила Тоиту на лавку, а сама достала из сундука свою ингушскую черкеску и протянула девушке:
— На, надень моё платье, а то твоё от слёз вымокло, — успокаивающе улыбнулась она. Тоита послушно ушла за занавеску переодеваться. — Ты из какого рода? – продолжала Седа.
— Гайтамировых. А ты?
— Я – Газиевых.
— Правда? Моя тётя за Газиевым замужем. Значит, мы с тобой родственницы?
— Ну, конечно. Видишь, как хорошо, — ласково обняла Седа новую подругу.
В другом же дворе старики советовались, чем будут откупаться за невесту.
— У Прохора сколько овец в отаре?
— Дюжина.
— Добавим от обчества ещё дюжину. Хватит за девку – то.
— А если не сладим?
— Сладим! Ну не царицу ж покупаем. Прохор – отважный казак. Станичники с радостью ему ещё помогуть.
Уже солнце оранжевым шаром повисло над горной цепью, когда по пыльной станичной дороге с криками пробежали ребятишки:
— Ингуши едуть! Ингуши!
Старики надели папахи и почтительно стали на пути гостей. Их было десятка два. Молодые джигиты легко спрыгнув с коней, помогли спешиться старейшинам и отошли на достаточное расстояние, чтобы не мешать им решать важный вопрос. К счастью, один пожилой ингуш сносно изъяснялся по-русски, когда-то служил в Санкт-Петербурге в Кавказском полку. Он и вёл переговоры.
Поскольку это был не первый случай примирения сватов, уважаемые люди чинно беседовали о возмещении убытка Висаиту. Ингуши согласились на две дюжины овец. Казаки пригласили аульчан на свадьбу. Удовлетворённые, они распрощались с казаками, договорившись, что через неделю овцы будут у Висаита.
Молодые джигиты назад ехать не спешили. Они с любопытством оглядывали казачек, толпившихся неподалёку на порядке. Женщины оживлённо обсуждали редкое событие, а сами нет-нет искоса поглядывали на ингушей.
— Гей, гей! – поторопил джигитов один из стариков, и вскоре пыль на дороге за ними осела.
Тоита была счастлива со своим Прошкой. Она научилась говорить по-русски, варить борщ, сучить пряжу и по воскресеньям ходить в церковь.
Для Прохора его Тоюшка была свет в окне и нарожала ему одиннадцать детей. Младший Никита жил с ними, а уже внук Мишунька ходил за бабушкой хвостиком. У них была общая тайна, теперь её знаем и мы с моим внуком Димушкой.
Иван и Раиса
Вырастала травушка-муравушка
Ой, лели, ой, лели, лели, ой лели.
Ой ты, Ваня, бел, кудряв,
Куда кони оседлал?
Во Слепцовску станицу
Под красную девицу!
Девицу Раюшку, Раюшку-голубушку.
/Из песни сунженских казаков/
1
Бабушка Рая, старенькая, худенькая и почти слепая, сидела на тёплой грубке печи. Под песню одинокого сверчка она листала передо мной страницы своей недолгой любви, но длинной, полной горя и потерь жизни.
-Бабушка, а почему вы раньше не рассказывали нам об этом?
-Боялась. Дед ваш Иван был «враг народа». А теперь умру скоро. Вот и
разговорилась. Надо, чтоб вы знали свои корни. Нонче мне видение было.
-Какое видение?
-Вижу я, будто, летний луг с цветами, бабочками, с птичками. А в конце его трон солнечный. На троне, вроде, царь сидит, а, может, и не царь. Я думаю, сам Господь. И по лужку идёт к нему маленькая девочка в синем сарафанчике. А я чувствую, как меня манит тепло, покой, благодать, словно я та девочка. И тут слышу шепот:
-Раечкина душа…Раечкина душа…
И поднял Господь девочку одной рукой, а в другой у него—корзина плетеная, и копошатся в ней какие-то зверушки. Это уже потом я поняла, что это анчутки, бесенята. Так вот, улыбнулся Господь ласково, слегка шлёпнул девочку по попке и на лужок отпустил.
-Иди, — говорит, — попрощайся.
Вот такое видение.
-Это сон, бабушка, вы не умрёте. Помните, говорили, что в нашем роду до ста лет живут?
-Живут, — согласилась бабушка.
-А почему вы ещё раз замуж не вышли? Пятьдесят лет одна.
-Да не одна я. Вас вот вынянчила. Васильку, отцу вашему, помогала… А муж? Муж должен быть единственный. Скоро встречусь с ним. И бабушка легко вздохнула и задремала.
2
Несколько молодых казаков с лихо заломленными на затылок папахами ехали вдоль крутого берега реки. Они весело перешучивались и, играя, на скаку срубали лозу багряного орешника. Возбуждённое состояние не покидало их всю дорогу от самого Владикавказа, близ которого проходили лагеря—первые в их жизни. Теперь они настоящие казаки, и гордость наполняла их юные сердца.
За излукою реки показалась их родная станица. Ребята пытались ещё издалека разглядеть происшедшие в ней перемены.
-Смотрите, Лука-то стены подвёл под крышу, а уезжали — только саман месил.
-Точно, – заговорили вдруг разом все, отмечая детали и мелочи летних перемен в станице.
-А вон у моста девка бельё полощет. Чья бы это?
У каждого в голове мелькнула мысль, что она увидит их первая из станичников. И, приосанившись, козаченьки легко вскочили на высокий мост. Девка от неожиданности покачнулась и вместе с простынёй лицом упала в холодную воду реки.
Иван Лизунов, красивый казак с чёрными узкими, как лезвие шашки, глазами, скакавший последним, заметил конфузию и хотел было прямо с коня подать казачке руку. Но быстрое течение относило её от берега. Молодых людей разделяло уже метра два бурного потока. Девушка молча ему сопротивлялась.
Иван соскочил с коня и бросился в студеную осеннюю воду. Вытащив из реки девицу, он увидел, что мокрое платье облегает стройный гибкий стан, а васильковые глаза смотрят глубоко и прямо. «Откуда такая красота?», — удивился про себя Иван, а вслух спросил:
-Чья ж ты будешь?
-Белогуровых.
-Это дяди Кости, что из турецкого плена возвернулся, что ли?
Девушка утвердительно кивнула головой.
Взвившись на коня, Иван правой рукой подхватил спасённую красавицу и посадил перед собой.
-А зовут тебя как?—тепло шепнул он.
-Раиса, — стуча зубами от холода, ответила казачка.
Перед калиткой, осторожно опустив продрогшую девушку на землю, Иван спешился и, немного помявшись, пробормотал:
-Ты это, значит, жди. Сватать придём.
Родители встретили новоиспечённого казака обыденно.
-Вот хорошо, — сказал отец, — пустошку поможешь расчистить: ребяты умаялись совсем.
А ребята, братья-подростки, ходили за Иваном по пятам, засыпая его вопросами о службе. Но Иван был не многословен, отвечал односложно и безразлично. Из головы не шла Раиса.
Строгие нравы сунженских казаков не позволяли придти и вызвать понравившуюся девушку на улицу для разговора. Надо было ждать праздничных вечеринок или большой ярмарки, когда можно перемолвиться словечком с избранницей. Или уж сватать, коли девка запала в душу.
Где-то через неделю после возвращения из лагерей, когда все поужинали и по обыкновению, обсуждали прошедший день и строили планы на будущий, Иван заговорил:
-Так как я теперь казак, мне можно жениться.
-Это, конечно… — протянул дед Михайло, — женилка выросла.
-Нет, я сурьёзно.
-И что, есть уже на примете?—поинтересовался отец.
-Есть, — решительно ответил Иван.
-Чья ж будеть? — подсела к сыну Мария.
-Белогуровых. Раиса.
-Ты с ума сошёл. Это беднеющие казаки. Им и тело прикрыть-то нечем, а дочек четыре… Праздничное платье, говорять, у них одно на всех. Поэтому и в церковь по очереди ходять. А матерь их и вовсе в обносках, — заголосила Мария.
-Ну и что? Справим платье-то, — огрызнулся Иван.
-Погоди, унучек. Ещё какую-нить присмотришь. Девок много, — вмешалась баба Оля.
-Другую не хочу. Сватайте Раису.
Ежевечерние сборы семьи за ужином превратились в постоянные перебранки.
Мать и бабка приводили всё новые доводы против Белогуровых. Язвительный дед Михаил с некоторых пор стал устраняться от власти над семьёй и больше помалкивал. Отец жевал ус и хмыкал. Иван настаивал на своём.
Наконец, всё это матери надоело, и однажды она воскликнула:
-Решай, отец! Скажи своё слово.
-Будем сватать, — спокойно проговорил Савелий, — если Ивану девка по душе, пущай женится. С нелюбой житьё—каторга. А в станице говорять, что Раиска — девка дюже работящая. Как раз тебе такая сноха нужна. С нашей-то оравой не управляешься ить, да и опеть ты тяжёлая.
Мать зарыдала в голос, причитая да приговаривая. Это она умела делать очень красиво. Была первой плакальщицей на свадьбах и похоронах. Специально её звали.
Она ещё всхлипывала, а остальные уже оговаривали сватовство. Пятнадцатилетней Любушке поручили предупредить Раису, чтоб ждали сватов. К Белогуровым решили идти отец с матерью, дед, да позвать кума Егора с женой Катериной — весёлых говорунов. Потом думали, откуда взять деньги на свадьбу. Но Иван не воспринимал дальнейших разговоров, он мечтал о Раисе.
Девушке тоже понравился молодой казак. Однако Рая не осмелилась сказать родным об обещании Ивана: не верила, что может с ней такое статься и, молча, переживала приключение.
Приход Любы Лизуновой застал семейство Белогуровых врасплох. Долгое отсутствие Константина Львовича подкосило некогда крепкое хозяйство, а рождение девочек, почти погодков, отбило у него желание хозяйствовать — на дочерей не давали земельного надела. Старшие сыновья Александр и Лев были на царской службе. Они помогали, как могли деньгами, но крестьянствовал один отец.
Раю никто не о чём не спрашивал. Разговор сразу упёрся в деньги и в то, что не засватана старшая сестра Анна. У младших Дуняши и Марьяши уже были женихи на примете. Они только ждали, когда девки подрастут.
Решили носом не крутить и отдать Раису в дом Лизуновых. Авось и Нюра долго не засидится. Только в чём была права тётка Мария — праздничное платье у них действительно было одно на всех. И, выходит, доставалось оно Рае.
Мать открыла девичий сундук дочери. Он был заполнен на треть. В нём не было ничего покупного. Только то, что сделано руками Раечки: вышитые утирки, салфетки, обвязанные крючком, постельное бельё с прошвами, нижнее — расшитое белыми шёлковыми нитками, пара юбок с кофтами, вязаные чулки.… Сверху лежал новенький псалтырь, написанный по-старославянски. Его подарил Рае за хорошую учёбу учитель церковно-приходской школы, в которую она бегала три года.
Мать задумалась:
-Положим в сундук ещё наше платье, шаль, подшальник, полушалок… Да… А башмаки? Я их обувала-то всего раз, когда ездила с отцом в Грозный. На подарки свекрови, бабке и золовкам пойдут утиральники.
Приданое в сунженских станицах было не принято было давать — одевал невесту жених, готовил кладку, но сундук собирали все девочки, как только начинали рукодельничать.
-Денег нет, мать. Только если продать Ночку? Тогда мы без молока, — размышлял отец.— Можно вырезать на продажу птицу… Братья пришлють немного. Напишу им. Ить, первую дочку отдаём… Помогуть… Можеть хватить? Со стыда не помрём, — подвёл он черту.
На том и порешили.
Сватать Лизуновы поехали на тройке, знатно: были уверены, что отказа не будет.
Изобразив удивление, хозяева пригласили гостей в дом. Те, войдя, перекрестились на иконы, поклонились в пояс и сели в ряд у стены на лавку. Иван остался стоять в дверях. Перемолвившись ничего не значащими словами о погоде и урожае, умолкли. Разрядил обстановку дед Михайла. Он покрутил свои седые усы и задорно хмыкнул:
-Не ждали, станичники? Мы к вам с делом. У вас — товар, у нас — купец. Можеть, сговоримся?
Катерина подхватила:
-Наш сокол летаеть высоко… — и зажурчал её говорок.
Вот уже слышно:
-Да наш голубь, ваша горлица — какая пара заводится!
Потребовали девку. Ивану стало стыдно. Хотелось уйти. Но любопытство пересилило первый порыв. Вышла Раиса. Стройная, с пшеничной косой и синими воскресными глазами, она показалась Ивану нездешней мечтой.
Осмотрев смущённую невесту со всех сторон, Мария вынесла приговор:
-Не в теле. Придётся на свадьбу три юбки надевать на неё.
Все облегчённо вздохнули.
Разговор с Раисой был краток:
-Согласна ли за Ивана идти?.
Не успела девушка и ответить, как кум Егор выставил на стол бутыль с чихирём, а Катерина — каравай. Сёстры невесты стали метать на праздничную скатерть закуски.
Договорились на мясоед сыграть свадьбу.
В первые же горячие ночки Раиса понесла. Её мутило. Но работы было невпроворот. И хотя молодую не заставляли управляться с хозяйством, в доме тоже некогда было присесть. Свекровь разрешилась от бремени девочкой Анюткой и целыми днями забавлялась с ней.
Анютка—одиннадцатый ребёнок в семье, но Мария возилась с ней, как с первым, и это благодаря снохе, которая взвалила на свои худенькие плечи заботу о стариках и о детях. Если же наступал редкий час и находилось укромное место в доме для молодых, Иван целовал тонкие пальчики Раечки и говорил такие слова, от которых у неё замирало сердце и хотелось остановить дыхание.
Ранней весной Раиса помогала золовкам Фросе и Любе таскать навоз на поле. Неожиданно её скрутило болью. Немеющим языком позвала девок.
Те, напуганные, побежали за матерью, но Раиса разродилась уже недоношенным мальчиком; свекрови осталось только отрезать и завязать пуповину, завернуть младенца в тряпки и шубейку. Как оказалось, молока у молодой матери не было. Бабка кормила внука своей грудью и видела, что мальчонка не жилец. Его быстро окрестили. Но это не помогло, и через месяц Ванюша умер.
А в станице поговаривали о войне с японцем. Иван и его брат Абрам, который тоже к тому времени прошёл сборы, исподволь готовились к походу. И вот прибыл в станицу приказ о демобилизации. Призывали только молодых казаков, и деды обещали, что война будет недолгой. Провожали ребят всей большой семьёй. Гордый Михайла, поучая внуков, говорил:
-Будьте достойны своёй хвамилии. Прадед ваш Никита, отец мой, на Шамиля ходил. За храбрость его сам генерал Слепцов шашкой наградил. Умрите в бою, а чести не потеряйте.
Савелий шёл молча, как будто у него все слова кончились. Рая, прощаясь с мужем, не плакала, а лишь шептала:
-Береги себя.… Береги себя…
Но её голоса не было слышно за воем свекрови. Она провожала на войну двоих сыновей.
Савушкино гнездо
А да тут ишли—прошли ребята молодые,
А да тут ишли—прошли ребята молодые,
Что за ними идуть матушки родные,
Да что за ними идуть матушки родные,
Во слезах пути- дороженьки не вижуть,
Во слезах пути- дороженьки не вижуть,
Во рыданьица словечка не промолвють
Да во рыданьица словечка не промолвють…
\ Из песни терских казаков \
1
Старый Савушка умирал. Мы все знали, что умирал он от голода. В тридцать третьем многие погибли от голода. Мы уже похоронили сестрёнок Надю и Полю, и дядю Андрея, и его шутливую жену тётю Дуню. Но дедушка всегда был рядом с нами. Добрый! Весёлый! Затейливый! А сколько песен, загадок, сказок да прибауток он знал! Со всей станицы сбегались ребята к нашей завалинке его послушать. И вот лежит он, маленький, беленький.… А слёзы льются из глаз у меня и у Коляши. И вдруг дедушка говорит:
—Василёк, казаки не плачут. Ты видел когда-нибудь, чтобы я плакал?
—Нет,—всхлипнул я .
—И вы не плачьте, ка-за-ки.
И умер.
2
Рассвело. Раиса давно встала и гремела у печи чугунками. Сверху заворочалась и заохала свекровь. Семнадцать лет живёт рая в этой семье, три деверёнка и три золовушки вынянчила ей, бабе Марусе, а не слыхала от неё доброго слова. Строгонька свекровь. Зато свёкор, дед Савушка, весёлый да ласковый — «жалельщик», как его окрестила жена.
Рая, увидев, что свёкры проснулись, робко шепнула:
-Вчера и хлеб пекли, а Ванюшки что-то не было.
Савелий спустил ноги с печи:
-Ночью опеть стреляли. Хто ж нонче командуеть в станице?
В боковушке с кровати соскочил Мишуня:
-Я, папаша, погляжу!
-Да тише ты, байдарский конь, — заворчала мать.
В доме занимались своими делами, прибирались, одевали детей, а сами нет-нет, скрывая беспокойство, поглядывали на дверь. Наконец, влетел запыхавшийся Миша и с порога застрочил:
-Красные. Ваня наш в сарае на атаманском дворе. Там у них штаб. А Гнедко у калитки стоить привязанный.
-Видно, скакал домой, сынушка родимый, — запричитала мать.
-Что делать? — все смотрели на Савелия.
-Я думаю, искать Андрюшку. Он ить у красных за командира. Неужели не выручить брата?
Заплакал годовалый Колюшка. Раечка не услышала. От предчувствия беды у неё застучало в висках, в горле набухал ком.
-Глухая тетеря! Дай титьки дитю! Думаешь, у меня об сынушке сердце не болить, — снова заголосила баба Маруся.
Савелий, зажав руками голову, сосредоточенно думал, не замечая назревавшей ссоры между женщинами. Вдруг он отнял руки и резко спросил сына:
-А сколь там охраны?
-Я всё высмотрел, папаша, — торопливо проглатывал концы слов Миша, — во дворе десять казаков, три иногородних и женщина в красном подшальнике. Да у сарая двое с ружьями, а с огорода — никого. Папаша, а ведь Ваня там не один. Хто-то ещё стонеть этак жалобно тоненьким голосом. Я с огороду подползал к сараю и слышал…
-А крепкий будеть сарай-то? — поднял голову Савелий.
-Недавно ставили. Кажись, в девятнадцатом году, — встрянул в разговор Костик Беспалый, дальний родственник и приживалец. ( С тех пор, как вернулся со службы и не застал в живых никого из своих, прибился он к семье троюродного брата Савушки). — Ещё тогда у атамана наш Кирюша Севаволов ходил в работниках. Он и сарай крыл.
-А пол там, интересно, настланный или земляной? — поинтересовался Савелий.
-Кажись, земляной, — неуверенно ответил Костюшка.
Отец задумался, затем, сокрушённо покачав головой, вздохнул:
-Плохо, что все сыны в разброде: от Абраши вестей нет, да и Андрей, как ушёл к красным, так и не кажеть носа домой. Остальные совсем далёко.
Мать встрепенулась:
-Нюра, пойди, дочка, к Авдоше Тимониной. Можеть, Андрюшка там. Давеча баба Вера сказывала, что ходить он до ей.
Нюра, набросив на голову материн полушалок, стрелой метнулась со двора.
-Давайте йисть, — Савелий сел за стол, — Раиска, что там в чугунке, опеть кондёр?
-Так я ж с салом, папаша.
Быстренько накрыв стол, Рая ушла к себе за занавеску.
-Ты иде пошла? —строго спросил Савелий, — садись йисть.
-Я не хочу.
-Садись, тебе дитё кормить надо! — прикрикнула свекровь.
Когда выскребали ложками последнее, вбежала Нюра.
-Не было его. Уж пять дён не было. Уехал, говорит Авдошка, ваш Андрей на важное задание.
-Знаем это важное задание, — проворчал Савелий Михайлович, — схроны искать да сундуки трусить. А ты давай, Нюрочка, к столу. Поешь. Рая тебе отсыпала в чашку.
Закончив ужин, никто не выходил из-за стола. Притихшие все смотрели на отца, даже Коля молчал, сосредоточенно сося палец.
«Что ж я сделаю? — думал про себя Савелий. — Остались старые да малые. Картина невесёлая. А как хорошо жили! Служба, крестьянские заботы, нарожали с Марусей вон двенадцать детей!
Иван — старший! Отважный казак. Четыре Георгиевских креста имеет. Уже офицер. В белой папахе ходит. Да долго ли ему ходить?
Абрам тоже храбрец. Где сейчас по Дону его носит судьбина?
Вася, Миша, Гриша и Ефрем на германской головы сложили. Ещё неженатые были. Только и остались после них медали и кресты.
Андрей у красных воюет, свою правду ищет.
От Александра тоже вестей нет, как сгинул. Ещё две дочки замужние. Обеих отдали в станицу Троицкую за двоюродных братьев. Зятья теперь у Деникина казакуют, дочки без защиты с малыми детушками остались.
А тут, дома с ним, с Савелием, только младшенькие, Нюра и Миша, старый Костюшка, жена да сноха Раиса с четырьмя детьми. Через неделю-другую боронить, сеять надо. Коней всего пара осталась»…
-Савуска, — трёхлетний Василёк дёрнул деда за палец, — поехали за папаской!
Заплакала Раиса. Сквозь всхлипывания она горько выпаливала:
-Убьють… На рассвете расстреляють… Вон и Нюра говорить, что братья Даниловы на улице шашками махали и похвалялись старикам, что к утру порубать всех «беляков».
Маруся отозвалась на слова снохи болезненным вскриком и, стиснув виски руками, опрокинулась на постель и завыла. Савелий, казалось, ничего не слышал, его мысли были заняты поисками способа спасения сына. И вдруг пришло решение, которое подспудно вызревало в нём с самого начала:
-Будем подкоп делать. Сейчас ещё светло. Смеркнется и пойдём.
-Хто? — с надеждой выдохнул Мишунька.
-Дед пихто. Пойдём мы с Раисой. Мать больная, дед Костюшка без пальцев. Куда ему? Вы с Нюрой — ишо детва. Стемнеть и пойдём, — рубанул он.
Весь день семья не находила себе места. Давно подготовлены и сложены в мешок инструменты. Рая с Нюрой набили подсумок едой. Миша накормил и выгулял Серка.
-Коня-то, как будеть совсем темно, отведёшь к куму, дяде Егорушке. Привяжешь за старую вышню на задах и домой. — Савелий пристально посмотрел сыну в глаза.— Понял? До-мой!
Пообедали, когда сумерки уже накрыли затаившуюся станицу. Прощались недолго. Надеялись на лучшее. Только Раиса прижала к груди старших девочек Надюшку и Полюшку да клюнула в лобики Коляшу и Василька.
Вышли на задний двор и огородами стали пробираться к атаманской усадьбе. Мартовский морозец укрепил пахотные кочки, и ноги не прваливались в созревающую почву. Забрехали соседские собаки. Рае стало страшно.
-Зайцы, наверное, — заметив испуг снохи, буркнул Савелий.
Остановились у стожка в метрах ста от атаманского огорода. Четверть часа сидели молча, погружённые каждый в свои думы.
-Пора! — скорее подумал, чем сказал Савелий. Но Раиса его услышала. Пригнувшись, они осторожно приблизились к стенке большого сарая, предназначенного, вероятно, хозяином для хранения крестьянского инвентаря. Савелий поскрёб ножом по стенке.
-Кто там? — сдавленным шёпотом спросил Иван.
-Свои. Мы с Раисой. Рыть подкоп тебе будем. Где охрана? Не знаешь, стоять там, у входа?
-Нет. Йисть пошли. Уже песни горланять.
-Слава Богу! У тебя руки-то связанные?
-Да, верёвками.
-Ну дай знать хоть как-нибудь, где ты.
Иван чем-то шаркнул вдоль стены ближе к правому углу.
С молитвой начали копать. Савелий со всей силы врезался короткой лопаткой в подмёрзшую землю, а Рая быстро выгребала её тяпкой подальше от наметившегося лаза. Работали около двух часов как заведённые, повторяя одни и те же движения. Пальцы окоченели. Наконец, рухнул в проделанный лаз верхний слой земляного пола. Остановили работу, чтобы немного передохнуть. Шёпотом переговаривались с Иваном:
-Ванюшка, ты там один?
-Сейчас один, Рая. Рядом лежить уже покойный Тимофей Исаевич Подколюжнов. Ишо утром отмучился. Царствие ему небесное. Справедливый был казак.
-Тимошка? — отозвался Савелий Михайлович, — Вместе служили. Удалец был! А за что его, старика-то?
-За то, что сынам провиянт вёз в горы. Они там коней да скот у ингушей хоронили. Так и снесли Тимофею Исаевичу полплеча вместе с рукой. Изошёл кровью и затих, болезный.
-А ты как, Ванюшка, целый?
-Целее не бываеть. И дюже злой.
-Ну, сейчас, сейчас, соколик, мы тебе раскопаем проход. Выйдешь.У дяди Егорушки в огороде Серко тебя дожидаеть, за вышню стоить привязанный,
— пробиваясь лопатой сквозь завал земли, успокаивал сына Савелий. — Пересидишь где-нибудь. А уйдуть красные, сеять начнём. Пашня почти поспела.
Земля под сараем оказалась рыхлая и податливая. Через короткое время отец уже разрезал путы на руках и ногах сына. Рая припала к груди мужа и беззвучно тряслась от рыдания.
-Ну будеть, будеть. Живой ишо,— успокаивал её Иван.— Спасибо, родные, что выручили. Поклон передайте матери, сродственникам… Скоро свидимся.
Свидеться не пришлось. Серым октябрьским утром 1921 года на железнодорожной станции Невинномысская его расстреляли из пулемёта бойцы бронепоезда «За власть и свободу трудового народа». Это был мой дед Лизунов Иван Савельевич.
Есаул Белогуров
Над озером чаечка вьётся,
Ей негде бедняжечке сесть.
Слетай ты в Кубань, край далёкий,
Свези ты печальную весть.
Во тех во лесах во дремучих
Наш полк, окружённый врагом,
Патроны у нас на исходе,
Снарядов давно уже нет.
А там под кустом под ракитой
Наш терский казак умирал,
Накрытый он серой шинелью,
Тихонько он что-то шептал….
( Из песни времён Гражданской войны).
Егорушка бодро шагал с утренней рыбалки. На ракитовом прутике висело с десяток сазанчиков. Они были невелики, но на жереху хватит. У своего дома он заметил незнакомого пешего казака. Он заглядывал через плетень к ним во двор. Егор подошёл и поздоровался. Казак ответил:
-И ты будь здрав.
-Вы к нам?— Егор оглядел его. Серая солдатская шинель и сбитые сапоги не могли скрыть выправки офицера.
-Ну, если здесь Белогуровы живут, то к вам. Родители-то дома?
-А где же ещё им быть, сейчас позову.
Во двор казака Егор не пустил. Времена опасные, трудные, и отец не разрешает растопыривать калитку перед каждым. Хотя парнишка и почувствовал перед незваным гостем неудобство.
Он забежал в дом. На столе в чугунке под крышкой остывала картошка, видно, что родители ждали его к завтраку, а заодно управлялись по хозяйству. Егор кинул рыбу в сенцах и выскочил на задний двор, затем на огород.
Солнце уже пригревало. Отец с матерью, в возрасте, но крепкие, костистые, допалывали кукурузу.
-Папаша! Вас казак какой-то кличет!
-Что за казак?— обирая репехи с будничных штанов, вышел из огорода отец. Мать шла следом, неся тяпки.
-Не знаю. Пеший. Никогда его не видел.
Сердце Евдокии вздрогнуло. Добрых вестей ниоткуда не приходило, и от незнакомца ничего хорошего она не ожидала тоже.
Отец вышел на улицу. Казак, поприветствовав Константина Львовича, поспешил представиться:
-Хорунжий Никанор Титович Порядкин Михайловской станицы. С Львом Константиновичем в лазарете вместе лежали.
Евдокия настежь распахнула калитку:
-Что ж вы на улице, Никанор Титович? Заходите.
Гость послушно прошёл в дом. Перекрестившись на красный угол, молча присел на предложенный хозяйкой единственный в доме стул. Казак был уже немолод. Лет под сорок, как Лёвушке.
Мать отставила в печку чугунок, по привычке смахнула фартуком со стола.
Но угощение не стала предлагать, а села с отцом рядом на лавку, напротив казака. Егорка вошёл следом за родителями и остался стоять, опершись на косяк двери.
-Ну и как Лев?— начал отец, — скоро домой? Или его забирать надо?— забеспокоился он и добавил, — Нога-то как?
Никанор посуровел и смущённо проговорил:
-С плохими вестями я, отец. Убили вашего Льва. Расстреляли прямо на койке в лазарете. Красные.
Евдокия опустила лицо в фартук и застонала прерывисто и низко. Константин Львович беззвучно задёргал плечом. Егорка, хлопнув дверью, выскочил на улицу.
-Рассказывай, — стиснув зубы, проговорил отец, — всё рассказывай, как погиб, — голос его зазвенел, будто натянутая струна, — есаул… Белогуров… Лев Константинович.
Хорунжий прокашлялся и хрипловатым голосом виновато начал:
-Сошлись мы со Львом близко в лазарете, под Миллеровом. Ранили нас в одном бою. Дело было так. На ближний хутор нагрянули чекисты. Все молодые, лет по двадцать. Десятка три их было, наверное, а, может быть, и меньше. Они пьянствовали, измывались над старшими, насиловали девушек. К нам в полк прискакал парнишка, совсем дитё, и рассказал обо всём, что там творится. У казаков руки зачесались, так хотелось проучить товарищей.
Мы прибыли на хутор, когда местные их, пьяных, уже обезоружили. Казачки в ярости живыми втоптали ногами чекистов в грязь. Но и вели себя они, видно, так нагло, что чувствовали за собой силу. Потому что вскоре подоспели красные. Подтянулись и наши казаки. Завязалась драка.
Константин и Евдокия ловили каждое слово, каждый вздох Порядкина, боясь пропустить то, самое главное: как их сын, их гордость и жаль, погиб.
Какие муки принял? Успел ли лоб перекрестить?
А гость продолжал торопливо оправдываться:
—Нас было меньше, хотя присоединились гарнизоны окружающих станиц.
Не только казаки, но и казачки, подростки… Сражались, как черти. В общем, разбили мы их. Но нас со Львом в том бою ранило. Мне пуля прошила плечо. Вот и теперь рука плохо двигается. А у Льва пуля засела в бедре. Её-то вытащили, а рана загноилась, чистили два раза. Ногу не отрезали, доктора надеялись, что казак крепкий, выдюжит.
И правда, Лев всё перетерпел, и рана стала затягиваться, но он пока не вставал, не ходил…
В госпитале находились, в основном, офицеры. И не только наши, казаки, было много и белых дворян. Ну вот, мы сошлись со Львом.
Я как живой остался? Из-за своего характера! Всю жизнь на баб не могу спокойно смотреть. Как увижу какую-нибудь сдобненькую, так кровь начинает играть. Ну и в этот раз сиделочку одну присмотрел и в рощицу уговорил. После обеда, значит, мы с ней и ушли.
Вернулись, уже солнце садилось. Очень удивились, что тишина мёртвая. А и вправду оказалось. Все вокруг — раненые, доктора, фельдшеры, сиделки—мёртвые. Волосы у меня на голове зашевелились от ужаса. Кого как смерть застала. Видно, много-то их было красных. В миг всех болезных уложили, и супротив никто не успел выступить.
Льва я увидел на его койке: окровавленными руками он закрывал прострелянный живот. Заметил я, что глаза его, всегда синие, побелели, и лицо, белое, вроде как сведено от боли.
Я схватил свой сундучок и дёру. Кто ж его знает, где комиссары, может, недалёко ушли? Думаю я, никто живой не остался, кроме меня и сиделочки той.
Он замолчал и как-то обречённо вздохнул. Потом, не поднимая на стариков глаз, закончил свою речь:
— Вот, возвращаюсь в станицу. Как Бог на душу положит. Если и убьют,
хоть сродников повидаю напоследок. А с Львом мы договаривались, кто выживет, до отца-матери сходит и расскажет, какую их сын смерть принял.
Он ещё просил передать, что его вдовство кончилось, и в Петербурге у него есть жена и дочь.
Никанор встал, ещё раз перекрестился на божницу и надел фуражку.
— Прощевайте. И за весть дурную не корите.
Он по-военному развернулся и сам вышел из дому.
Отец и мать остались сидеть. Сил у них подняться не было. Дрожа всем телом, Евдокия вытолкнула из себя:
— Как же так, отец? Какое горе-е-е, — и завыла волчицей. Константин Львович неумело, сдавленным голосом успокаивал её:
— Ну, будеть, будеть, казак ить он. Видать, планида такая.
— Какая планида, опомнись! Ить не на кордоне, не в Туретчине. На своёй земле…. Расстреляли… раненого… Шакалы так делають…Какой герой, какой красивенький… Сынушка-а-а!
Егорка-Последышек
Где ты, моя доля,
Где ты, долюшка моя,
Исходил бы, расспросил бы
Все сторонки и края.
Иль ты в поле при долине
Дикой розой расцвела,
Иль кукушкою кукуешь,
Иль соловушкой поёшь?
Или в небе ты гуляешь
По летучим облакам,
Иль расчёсываешь кудри
Красну солнцу и ветрам?
\Из песни, бытующей в сунженских станицах\
Держу в руках полуистлевшие листочки почти столетней давности со стихами, полными неожиданных образов и лирической печали. Это стихи Егора Белогурова — брата моей бабушки. Искренние строчки говорят о беспредельной любви к родной земле, покоряют своей чистотой и целомудрием.
Егор прожил короткую трепетную жизнь и не оставил после себя потомства. Но часть его умилённой души влилась в родовую память, в семейные легенды — старины. Вот одна из них, рассказанная бабушкой Раисой Константиновной.
1
В замужестве ей редко приходилось бывать у отца-матери, слишком много работы. Всю жизнь, сколько она себя помнит, трудилась с утра до вечера. С семи лет пошла в няньки за полкопейки в год и до двенадцати нянчила чужих детей. И дома, до встречи с Иваном, без дела не сидела. А у свекрови не посидишь! Лишь по большим праздникам шла Раиса с детьми в опустевший родительский дом. В Гражданскую красные расстреляли брата Льва в лазарете где-то под Миллеровом, о другом брате Александре говорили, что он то ли погиб, то ли уехал на пароходе в Турцию. Точно сказать не мог никто, потому что из его сослуживцев ни один казак не вернулся в станицу.
Сёстры все замужем и у каждой — куча детей. С родителями жил только Егор, младшенький, который народился уже после того, как Раиса вышла замуж. Последышек — так называли его старики. Рая встречалась братом редко, но от родителей знала, что он слаб здоровьем и бывает иногда «не в себе». Это был высокий узкоплечий парнишка с русыми, сильно выгоревшими волосами. На широкоскулом лице выделялись синие
белогуровские глаза с виноватым взглядом. Тонкие девичьи брови «домиком» придавали лицу Егора удивлённое выражение: « Ах, вот какой этот мир!»
В светлой рубашке с прямым стоячим воротом, в широких холстинковых штанах, босой, Егор вечно куда-то спешил. Аккуратные стопы его ног нелепо смотрелись в дорожной пыли, как, впрочем, обращали на себя внимание людей и его руки с тонкими точёными пальцами. Обыкновенно Егор был не многословен, избегал шумного общества. Даже при появлении Раи с детьми
он щёлкал племянников по носу, улыбчиво извинялся и скрывался за дверью,
будто боялся помешать разговору матери с «донюшкой».
— В кого он у нас такой? – спрашивала Раиса родителей. Мать пожимала плечами и, оправдываясь, нежно произносила своё: — Последышек.
Константин Львович злился:
— Выродили себе на старость ни казака, ни девку. Другие ребяты
джигитуют, силу меряют, а наш одно к отцу Никодиму в церковь бегает
да что-то пишет. От станичников стыдно.
— Зато добрый, — заступалась за сына мать, — вон как скотинку жалеет,
всяка божья тварь к нему тянется.
— Много толку от его доброты, — сердито ворчал в усы отец, но не мог не
вспомнить случай, который произошёл с сыном прошлой зимой.
Как-то, гуляя по лесу, Егорка нашёл в капкане молодого волка с повреждённой лапой. В станицу он его не понёс, а спрятал его тут же, в лесочке. Сделал ему укрытие, наподобие логова, перевязал больную лапу, и каждый день носил еду. Волк привязался к Егору и, как собака, ластился к нему, лизал руки влажным шершавым языком. Примерно через месяц зверю стало легче и он начал ходить. Однажды, когда Егорка принёс волку поесть, тот, управившись с едой, пошёл за парнем следом. Станичные собаки кинулись к волку с таким лаем, что на улицу не выскочили только лежачие.
Потом во дворе, стегая Егора для науки ногайкой, отец приговаривал:
— Не приваживай дикого зверя, не приваживай!
Волк еле унёс ноги в лес. Но всё лето, скрываясь от посторонних глаз, он
кружил вокруг станицы, оставляя следы своей разрушительной деятельности, в виде обглоданных костей домашних животных. Егор продолжал носить пищу к логову. Иногда он заставал там волка, и это было радостное время для человека и зверя.
Когда стало холодать, волк внезапно исчез. Парнишка долго искал друга, но бесполезно, видно, покинул он эти края.
Наступила зима. Ударили крепкие морозы. И тут на станицу стала нападать стая волков. Особенно выделялся один из них: крупный матёрый зверь, вероятно, вожак. Он заходил в станицу, никого и ничего не боясь. Казаки забили тревогу, так как появились случаи нападения волков на людей — одиноких пеших путников и даже верховых.
Было это на Николу-зимнего. Егор на возу, запряжённом парой коней, вместе с двоюродным братом Макаром возвращались от сестры Дуняши из Троицкой. На возу лежали мешки с мукой. Макар правил. Дороги-то было всего ничего, но когда братья подъезжали к своей станице, на них напали волки. Кони захрапели и понесли, при этом, Егор не удержался и выпал из возка. Макар, оглянувшись, с ужасом заметил, как огромный страшный зверь набросился на брата, но потом, или это Макару померещилось, вдруг волк завилял хвостом и начал лизать Егору лицо. Мёртвой хваткой вцепившись в вожжи, бедный возница ещё раз обернулся , для того чтобы кинуть последний взгляд на брата, и увидел, как Егора окружила вся стая; а матёрый яростно бросался на других волков и, рыча, отгонял их от Егора.
Примчавшись в станицу, Макар сообщил о нападении волков казакам. Те, схватив ружья, побежали навстречу Егору и увидели, как он, по-дурацки улыбаясь, идёт по дороге в сопровождении крупного зверя, а стая бежит в сторонке, по предгорному склону.
Увидев группу казаков, волк остановился, как бы прощаясь с Егором, а затем подбежал к стае и увёл её прочь.
После этого происшествия за Егором закрепилась слава человека странного, с причудами.
Одни считали эту странность блажью, а другие — Божьей благодатью. Но в любом случае, поведение Егора вызывало крайнее неодобрение отца:
— Почему именно с тобой случаются разные глупости? Куда ты всё
время уходишь? — спрашивал он сына и грозил ногайкой. Кстати, Егор отца не боялся, он его жалел и стыдился каждой вспышки Константина Львовича, особенно если это касалось матери. Отец часто
срывал зло на ней. Егору было стыдно и за других людей, когда они
обманывали и хитрили, брали чужое, обижали слабых.
Раиса же любила брата таким, каков он есть. Она восхищалась его способностью к стихосложению. Помнится, она прибежала к матери расстроенная, но не стала жаловаться на обидевшую её свекровь, это не принято. Однако мать не могла не заметить состояния дочери. Она погладила Раю тяжёлой крестьянской рукой по голове и сочувственно сказала:
— Поплачь, донюшка, поплачь! Что ж и терпению когда-нибудь конец
приходит.
Егорка отложил книгу, с которой сидел у окна, приблизился к сестре и
высоким молитвенным голосом нежно пропел:
Смирися кротко, голубица,
И осени себя крестом.
Бог наградит тебя, сестрица,
За подвиг жизненный потом!
Мать дала шутливый подзатыльник сыну, потом успокаивающе похлопала
по плечу Раю и повеселевшим голосом заметила:
— Вот-вот, Рая, мы так с Егорушкой и разговариваем. Я ему: «Коров из
стада загони!», а он мне: «Уж коровы сами наши ко двору пришли,
мамаша!»
2
Ребята-ровесники не понимали Егора, зато любопытная мелкота слушала его, раскрыв рот. Он им с увлечением рассказывал о чудесах, которые случаются на свете, об Иисусе Христе и о святых великомучениках.
Особенно красноречиво Егор повествовал о житии Феодосия
Печерского, было видно, что это его любимый святой. Рифмованные строки
легко выходили из его уст и складывались в стихи, лирические,
жалостные или поучительные; иногда он их пел на манер псальм или читал,
как молитвы. И по всему было видно, что церковь — это место, куда
стремилась душа Егора. Если другие станичники ходили в храм по
праздникам и воскресеньям, то Егорушка бывал там каждый день. Он истово
молился, а после службы подолгу разговаривал со священником,
расспрашивал его о канонах и таинствах святой церкви.
Егору шёл семнадцатый год. Окончив в станице начальную школу, он
собирался учиться дальше, но Константин Львович не позволил:
— Денег на учёбу нет. так едва концы с концами сводим, да и
пропадёшь ты в городе, что дитё неразумное.
Егор переживал несправедливое решение отца, но чуть позже выказал родителям другое своё заветное желание — стать монахом. Он настойчиво просил благославения отца на это, но опять получил отказ:
— А отца-матерь кто будет докармливать? Один ты ведь у нас остался. Какой не есть, а сын. Хотя куды тебе до братьев? Александр урядником был, а Лев так есаулом! И все ребяты деньгами помогали. Четырёх дочек замуж отдали, и в какие семьи!
Егорка и в этот раз молча выслушал отца, затем вытащил из-за божницы своё потрёпанное евангелие и пошёл в боковушку, напевая деланно тоненьким тенорком:
Молился инок Пресвятой
Честнейшей херувим.
Вдали молился от людей
И ангел вместе с ним.
Вот начертал на камне песнь
Архангел Гавриил,
А инок пел её всю ночь
И тихо слёзы лил.
— Тьфу! — сплюнул отец, — Право слово, блаженный.
Скоро Егора отметил и сам Господь. А иначе, как объяснить такой случай.
Во время службы в храм залетел белый голубь. Он кружил над прихожанами и приковывал всеобщее внимание. Куда сядет? За чьей душой прилетел? А голубь кружил и кружил. Верующие с замиранием сердца следили за божьей птицей. Да и сам батюшка прекратил проповедь и ждал знака. Голубь же,
постепенно снижаясь, сел на правое плечо Егора и стал спокойно чистить клювик. Все разом ахнули, церковь загудела, как встревоженный улей. Мнения присутствующих разделились: одни, в том числе и отец Никодим, говорили, что Бог призывает Егора к постригу, другие, а таких было немало, считали, что парень — не жилец на белом свете. Сам же Егор воспринял этот случай спокойно и сказал, что ему всё равно, где служить Богу. Но мать не находила себе места.
Как-то она встретила в лавке Раю и нервно схватила её за руку:
— Беда у нас, доня!
— Что такое! — встревожилась Раиса.
— Егорка-то наш влюбился…
— Ну, это не беда, мамаша, — радость, — облегчённо вздохнула дочь.
— Что ж ты не спросишь, в кого?
— В девку, наверное, — улыбнулась Рая.
— Да нет, во вдову, — огорчённо поправила её мать.
— А. может быть, это и лучше. Женится — ума-разума у неё наберётся .
Девка-то за нашего Егора, навряд ли, пойдёт?
— Не в том дело, девка или вдовица, — настойчиво разъясняла мать, — дело
в том, какая она. Егор думает, что она святая, молится на неё. Уже две тетрадки извёл. Я грамоту забыла, а отец глянул…. Ангелом её там называет, птичкой небесной. А вдова путается с кем не попадя, вся станица знает о том.
— Да кто ж такая, мамаша?
— Кондратова Прасковея, вот кто!
— А…? — чуть не задохнулась от возмущения Рая. — Наш Егор и
Пронька?
— Ну. А он причешется, сапоги обует, рубаху новую наденет, отцовскую
фуражку и напротив её дома часами стоит. Только дурак не смеётся с
него. Что же будет, когда он узнает правду о Проньке? Что будет?
Раиса с ужасом представила, как беспорочный, чувствительный Егор
может поступить в этом случае.
— Не спроста знамение было, — вдруг осенило её, но, утешая мать, сказала
не то, что думала: — Вы раньше времени не тревожьтесь, мамаша. Обойдётся!
— Дай, Бог, чтоб обошлось. Но беда это, — по-прежнему сокрушалась
заметно постаревшая мать. Рая это увидела как-то вдруг и поругала себя в душе за то, что редко навещает родителей.
Егор слышал дурные разговоры о вдове и был готов к тому, что Просковья может оказаться грешницей. «Я спасу её, как Господь Иисус Христос спас Магдалину, лишь бы она обратила на меня внимание», — думал он. Но
вдовушка, похоронив свёкров, решила весело пожить. И, конечно, Егорка для этой цели ей не подходил. Хотя он каждый вечер дежурил у её калитки, носил цветы и в церкви всегда оказывался рядом, она его не замечала, глядела на него как на пустое место. Да и кто он для неё был? Нелепое дитя? Смешной подросток?
Однажды вечером Егор пришёл к дому Прасковьи позднее обычного. Окно её спальни было открыто. Он только успел положить на подоконник букет сирени, как услышал шорох чьих-то лёгких шагов. Егор метнулся за угол дома и, осторожно выглянув, заметил во дворе мужскую фигуру. Подойдя к окну, мужчина лихо, как на коня, вскочил на подоконник и чертыхнулся. Егорка тихо подкрался поближе и услышал голос ночного гостя.
— Проня, это что за веник? Кавалера завела себе? — подозрительно
спросил он.
— Что ты?! — рассмеялась вдова. – Придурок тут один шляется, так,
недоносок.
— Точнее можно? — допытывался казак.
— Егорка Белогуров.
Казак громко расхохотался:
— Ну и ухажёр у тебя! Поспел, значит, блаженненький!
Они дружно засмеялись, а потом наступила тишина. И вскоре сквозь эту
тишину Егорка услышал скрип кровати, затем короткий стон Прони. Что-то сдавило ему грудь, стало невыносимо больно и стыдно. Спотыкаясь, Егор
пошёл прочь. Ноги привели его на высокий берег реки. В тёмной воде, переливаясь, бурлила лунная дорожка. Егор лёг на молодую траву лицом вверх. Над ним спокойно и величаво сияли звёзды, как будто ничего не произошло. Вот одна из них вспыхнула и упала. «Надо было загадать желание», — запоздало мелькнуло в голове.
Лёжа под звёздным покрывалом, Егор пытался разобраться в себе. Грязно, стыдно и заманчиво… Неужели Господь, создавая человека, сделал так, что его душа и тело находятся в противоборстве?
Мысли роились и мельчали. Егор не заметил, как уснул.
Проснулся он от холода. Сильно знобило. Еле-еле доплёлся до дому. Мать встретила упрёком, что, де, не спала всю ночь, его дожидаючи, но, приглядевшись к сыну, поднесла ладонь к его пылающему лбу. Вместе с отцом уложили Егора в постель и накрыли овчиной. Отец вывел коня и намётом поскакал за фельдшером. Недоспавший фельдшер пощупал лоб, послушал грудь, посмотрел язык. Но всё это делал он по привычке, потому что понял, что болезнь пошла по самому скоротечному пути. Он посмотрел на встревоженных стариков, но не захотел их обманывать:
— Сгорит ваш мальчик. Тяжелейшее воспаление лёгких. Я ничего не
могу сделать. Те лекарства, которые выписывают в подобных случаях,
не помогут. А я не волшебник.
Через двое суток Егора не стало.
В воскресенье утром к Лизуновым прискакал Ванюшка, сестрицы Нюры
сын. Пристопорив коня, он прокричал Рае:
— Тётенька, дядя Егор умер! Бабушка сказала, что б я вам сообщил! Я к тёте Дуне и к тёте Маше! — крикнул он уже на скаку .
Егор, вытянувшись во весь рост, лежал в домовине, навечно зажав длинными тонкими пальцами желанный крест. Печать скоротечной болезни не успела коснуться его юного лица. Казалось, он спит, благословенный, счастливый, и улыбается чему-то или кому-то из своего царства грёз и фантазий. Где все люди добрые, Божий мир, живущий по заповедям Христа,
светел и прекрасен.
Казаки мои
Трудные, ох, трудные настали времена! В станице как и повсюду голод,
люди умирают.… Каждый день на погост несут стариков, детей малых. Отнесли и мы деда Савушку. Тяжело об этом думать Васильку. Вспоминает, как дедуня ему чурек свой махонький подсовывал.
— Ешь, внучек! Я не хочу, да и зубы у тебя покрепче, — через силу
улыбался он. А мальчик набрасывался на эту жесткую кукурузную
лепешку и через несколько минут она оказывалась в его пустом
желудке, потом он ее разбавлял водой, чтобы ощутить подобие
сытости. Теперь, когда деда не стало, мальчики не берут у мамаши ее
долю еды.
— А то случится с ней то же, что с Савушкой, — думали они, — и мы
останемся совсем одни.
Опустел дом Лизуновых.… Когда-то десятка два голосов раздавалось в нем. Мамаша рассказывала, как соберутся всей семьей за столом, а на нем чего только нет: и рыба, и сало, и пироги. А борщ был у бабы Маруси — так с палец сверху жиру плавало. Правда, все это было до революции. Так вот, поужинают, тут уж дед Михайло начинает рассказывать о походах, о царской службе – он в. Первом Сунженско-Владикавказском полку служил.
А еще он вспоминал рассказы отца своего Никиты, который участвовал в пленении Шамиля. Ух, и война же тут была на Кавказе! Похлеще Гражданской! Открытые бои – редкость! Главное – хитрость, уловка. Ингуши тайно пробирались в станицы, казаки — в аулы и вырезали целые семьи. Подстерегали друг друга на дорогах, тропинках и шашками сносили головы. Хотя многие были родичами, мать-то Никиты — ингушка .
Но слава Богу, дожили Васины деды и прадеды до старости и славных казаков себе на смену воспитали. А вот Савушка ! Ему чуть за шестьдесят было, и такая страшная смерть…Заместо отца он был Васе и Коле. Многому научил, и все как-то занимательно, весело , с присловьем ,с баечкой на каждый случай. Без него скучно, грустно. Мамаша всеми днями на ферме или в поле. Ребята управляются дома сами, стараются свою работу сделать быстро, чтобы оставить время для уроков. Вася очень любит учиться. На вряд ли в станице найдется хоть одна книга, которую б он не прочитал. Даже землетрясение не может оторвать его чтения.
Вот кто-то стучит в калитку.
— Коляша, посмотри, кто там?- не отводя взгляда от книги, просит
брата Вася. Младший братишка бежит к калитке и, чуть приоткрыв ее, видит изможденную женщину, иногороднюю, с двумя детьми.
— Хлеба,- протягивает баба иссохшую руку.
— Нету, — испуганно бросает Коля и захлопывает калитку. Хотя это действительно так и хлеба нет, Коле становится стыдно.
— Вась, там опять эти…голодные?
— Мужики? – не отрываясь от книги, уточняет Вася.
— Да. Я их боюсь.
— А чего их бояться? – Вася по трапу парусного фрегата неохотно сошёл на землю. — Не от хорошей жизни они шастают по станице. Там у них в России еще голоднее, чем у нас.
— Вась, а ты помнишь, нам Гришка Уваров бабу одну показывал? Она сы- на своего съела.
— Она, Коля, с ума сошла, с голоду. Это бывает, называется каннибализм.
Мальчик повторил незнакомое слово и задумчиво проговорил:
— Противно думать об этом, а есть все равно хочется.
— Надо потерпеть. Вот наступит весна и легче будет
прокормиться. Полезет зелень всякая, пойдёт рыба….
И вот, наконец, она пришла. Весна! Чуть улыбнется алая заря, Вася берет приготовленную с вечера удочку и бежит на речку, где уже начинает ловиться рыба. А это главный приварок для голодной семьи. У Васи есть свое местечко под мостом, где он до школы успевает поймать несколько рыбешек. Коля сварит уху. Мамаша придет в обед и поест ушицы. Но рыба пока плохо ловится. Не сезон. А вот когда она пойдет, Вася по дедовскому способу будет запекать ее в глине. Пальчики оближешь!
Сегодня удалось поймать трех окуньков и одну красноперку.
— На уху есть,- удовлетворенно подумал Вася и свернув удочку, побежал
вверх по пологому склону к дому.
У плетня, вытянув опухшие ноги, сидел мужик со светлой кучерявой
бородой на бледном лице и в выгоревшем мятом картузе, надвинутом на глаза.
— Вам чего, дядя? – спросил Вася, подходя ко двору.
— Есть, — разлепив вздувшиеся губы, прошептал мужчина.
— Нет у нас ничего, — привычно ответил Василёк, закрывая за собой
калитку. Он почистил и присолил рыбу, кинул её в чугунок и накрыл крышкой.
Растолкав Колю, быстро переодел рубаху, повесил через плечо холщёвую сумку с учебниками и помчался в школу. Мужик всё сидел у плетня.
— Помрёт ещё, — думал Вася по дороге в школу, — и прямо перед нашим
двором.
Когда он вернулся с занятий, мужика не было. Чугунок с ухой стоял на столе. Вася приоткрыл крышку; на дне посудины серебрилась гольная юшка, без кусочка рыбы. Обычно мать делила еду на три части. Хотя бы одна рыбка должна была достаться ему?
Выглянув в окно, мальчик увидел Коляшу с лопатой. Тот, высунув кончик языка, сосредоточенно точил её поржавевший край. Вася вышел на порожек.
— А я и не видел, как ты пришёл, — приостановил свою работу брат. — Знаешь, что мамаша сделала?
— Ну? – голодный и раздражённый Вася ждал объяснения.
— Там мужик на улице был…
— Видел я его, — смутился Вася. Так мамаша притащила его к нам. Он на сундуке лежит. Накормила,
напоила и велела мне присматривать за ним.
— А? Всё понятно, — буркнул Вася, скрываясь за дверью.
— Там тебе юшки немного осталось. Поешь! – крикнул ему вслед Коля.
Мужик был самый настоящий. Он окал, чокал, шепелявил. Немного подкормившись, Кузьма,так его звали, почувствовал себя в доме хозяином.
— Щено хорошее уродича, — говорил он, нюхая июньские травы, но косы
в руки не брал. Хотя сестра матери, тётя Нюра, принесла маленькую козочку, которая через год обещала стать дойной козой. Заготавливать сено было надо.
Вася слышал, что мужики ленивые, но Кузька перещеголял всех. Он целыми днями валялся на сундуке или слонялся без дела по двору. Семья с утра до вечера трудилась в колхозе на прополке, содержала в порядке свой огород и подворье, а Кузька ухаживал только за одной грядкой, засеянной табаком. И где он раздобыл семена? Наверное, принёс со своей Псковщины. Уже не раз председатель колхоза спрашивал у матери, когда выйдет на работу её квартирант. А мать стала заложницей своей жалости, то есть однажды пожалела беднягу и за это расплачивалась каждый день. Кузьма не раз по ночам пытался подъехать к ней. Но всегда под рукой у матери оказывалась очень, кстати, чугунная чапля. Не нравился он ей…
Все знают, что ленивых казаки не любят, но мать прямо-таки возненавидела Кузьку, как, в прочем, и ребята. Он пожирал всё,что сварит Коляша, всю зелень в саду и в огороде. Постоянно жевал незрелые плоды и ягоды. За это Вася прозвал его козлом. Подлости этого козла не было предела. Он вечно звякал крышками чугунков и кастрюль в поисках пищи. И если находил что-нибудь, съедал всё подчистую.
Как-то Коля насобирал полную шапку перепелиных яиц. Он не стал их есть сам, а принёс домой и выложил в глиняную миску. А миску поставил на середину стола, чтобы мамаша её сразу заметила. Яйца исчезли… Ребята
спросили Кузьку, на что тот скривился:
— Пожалели… Паршивых яич пожалели. Подавитесь ими, проклятое
казачьё, — и он, вытащив из кармана несколько крупинчатых шариков, раздавил их и бросил под ноги мальчикам.
А Васильку сколько времени и сил понадобилось, чтобы поймать раков
на дальних прудах?! Он принёс почти полное ведро раков и сварил их к ужину, с укропчиком! Так Кузька, не дожидаясь всех домочадцев, половину сам сожрал, остальное выкинул собаке.
Мать каждый день, наливая ему черпак ухи или супа, говорила:
— Уходил бы ты, Кузьма, отседова. Толку от тебя, как от козла молока.
Да и позоришь ты меня, вдову.
На что Кузя отвечал:
— Нравича мне у вас тута. А что вдова – сама виновата. Иди за меня!
Мамаша зло смеялась:
— Иди? Какой ты муж? Знаешь, как у нас приймаки работають? Не про
тебя с казачкой жить. Отправляйся-ка домой!
Но Кузя уходить не спешил. Вот уже и лето на исходе, а он всё
барничал в лизуновском доме.
Вася с Колей часто думали о том, как прогнать Кузьку-козла со двора, но воспитание не позволяло им сделать надоевшему жильцу какую-нибудь гадость, чтобы он сам ушёл. Всё же однажды ночью они подложили грабли на пути Кузьки в нужное место. И мужик, конечно, не минул их, получив при этом законную шишку на лоб. Но ребята не учли Кузькину лень. Он не убрал грабли на место, и, возвращаясь, наступил на них снова. Теперь пострадал Кузькин нос. Такого мата станичники ещё не слышали с лизуновского двора. У мальчиков было гадко на душе, но вместе с тем, они получили и некоторое удовлетворение от того, что им удалось разозлить ненавистного Козла.
Но Козёл всё терпел и чего-то ждал. После Покрова в колхозе выдавали на трудодни зерно. И хотя семья всё лето не выходила с поля, получилось на всех несколько пудов пшеницы, два мешка кукурузы и немного семечек подсолнечника.
И больно, и смешно…Казаки, конники, все в станице были безлошадные, а колхозная конюшня за голодный год опустела. Мать вытащила из сарая старую телегу, смазала колёса и впряглась вместо лошади. Сыновья подталкивали телегу сзади. Кузька, провожая их, стоял в дверях сеней, опершись на косяк, и смолил цигарку.
Когда зерно привезли домой и перетащили в амбар, его оказалось настолько мало, что стало ясно: опять будет голодный год.
Мать уныло заметила:
— Смелем зерно, едва мешок муки наберётся. Придётся опеть чурек и
мамалыгу йисть, а пашаничную оставим на праздники, на разговенье.
Но из новины мамаша всё-таки испекла блинчики, на воде. Первым
потянул руку за блином Кузька. Мать со всей силы стукнула его каталкой
по рукам и прикрикнула:
— А ты руку-то не протягивай! Много ль в блинах твоего труда? Не дам!
И к детям:
— А вы, ребяты, ешьте, ешьте!
Так мать и не подпустила Кузьку к блинам. Обозлился он сильно.
Сердито зыркая на неё своими маленькими глазками, Кузьма шипел:
— Казачьё проклятущее, мало вас давили!
На следующий день, как всегда чуть свет, Вася собрался на рыбалку,
даже, пожалуй, раньше обычного. Он подошёл к окну: на улице уже слегка просветлело, однако туманная мгла скрывала очертания хозяйственных построек. Васе показалось, что во дворе обозначилась мужская фигура, крадущаяся к амбару. Форма головного убора ему показалась знакомой. Да это же Кузькин картуз!
Сердце мальчика бешенно забилось:
— Убью козла! Я старший мужчина в доме, казак, защитник. Дед Савелий
думает там на небе: « Вот, оставил после себя Василька, а он за мать и брата постоять не может». А я, и в правду, не могу этого гада даже со двора прогнать. Ну, ничего, теперь, Кузька, держись!
Вася вышел в сенцы. На верхней полке под самым потолком у него была
спрятана рогатка. Простое мальчишеское оружие для отстрела ворон. Но у
Васи рогатка была — что надо, отличная рогатка! С гладкой ручкой, крепкой резинкой, с расширением в середине для снаряда. Вася схватил рогатку и набрал из коробочки заранее приготовленных для охоты острых камешков.
Выскочив во двор, он заметил, что дверь в амбар уже открыта. Вася
притаился за углом в ожидании вора и натянул резинку.
Из проёма амбара показался полусогнутый мужик, на его горбу белел
мешок.
Именно в белый мешок насыпали на мельнице их пшеничную муку. Мужчина направлялся прямо к калитке на улицу. Вася прицелился и… попал!
— А-а-а! — заорал Кузьма. Жучка, молчавшая до сих пор, отчаянно
залаяла. Из дому выбежали мамаша и Коля. Солнце выбросило первый
луч, и все увидели вора. Мешок с мукой валялся на земле, а Кузьма двумя
руками прикрывал левый глаз. Между грязными пальцами ало сочилась кровь.
— Помогите! – вопил Кузька. – Я в милицию пойду!
— Иди, — строго сказала мамаша, — а вы, ребяты, отнесите муку в амбар.
— Посадят твоих щенков, — не унимаясь, визжал Кузьма. – Мне Васька
глаз выбил!
— Один? — язвительно спросила мать. – Надо было оба выбить, чтобы не
зарился на чужое добро.
Мальчики отнесли муку в амбар и стали медленно, плечом к плечу, наступать на вора. А он, боязливо съёжившись, пятился к выходу. Отняв одну руку от глаза, Кузька нашарил за спиной засов, открыл калитку, и всё так же пятясь, выскользнул на улицу.
Раиса энергично перекрестилась:
— Слава Богу! Отвязались от нахлебника! Но какой неблагодарный!? А? За наш же хлеб-соль! Как говорил дед Костюшка: «У Фили пили, да Филю ж и побили». Ну, ничего, и мне, и вам наука будет, казаки мои!
Добавить комментарий
Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.