ИНТЕРЛЮДИЯ,
позволяющая нам увидеть лишь поверхностную сторону
некоторых весьма загадочных событий
1
Если бы в то первое весеннее утро 1937 года кто-нибудь увидел комиссара государственной безобасности 3-го ранга Степана Акимовича Чужака в его лубянском кабинете после то-го, как он, Чужак, положил трубку внутреннего телефона, то этот, увидевший, если он хорошо знал комиссара, был бы, ве-роятно, весьма удивлен, ибо обнаружил бы на его волевом, скуластом, никогда не затуманенном сомнениями лице невидан-ную прежде никем растерянность.
Но никто в этот момент не видел комиссара, он был в ка-бинете один. Однако и оставаясь наедине с самим собой, Сте-пан Акимович умел держать себя в руках, посему то, что ги-потетический наблюдатель принял бы всего лишь за некоторую растерянность, в действительности было подлинным смятением. Нечто подобное случилось с Чужаком, пожалуй, только однажды в жизни, лет десять назад, в Киеве, во время командировки, когда одна смазливая бабенка, которую он после ресторана увлек в свой гостиничный номер, вдруг при потушенном свете, в самый тот миг оказалась самым что ни есть мужиком. И смятение было тогда вовсе не оттого, что такие мерзости бы-вают в мире, – уж кто-кто, а он-то, Чужак, по долгу службы и не таковские, поди, видывал, – а просто оттого, что ждал одного, а на поверку вышло – нате вам! – настолько вот, на-столько иное.
Если же не считать этого киевского случая, то и не при-помнить, чтобы ошибался когда-нибудь в жизни, даже в самых пустячных мелочах. Играя в преферанс, всегда предчуял, ка-кой прикуп лежит, оттого никогда не бывал в проигрыше. И во время допросов помогало: всегда знал, когда расколется злы-день. Нынче, допустим, и усердствовать без надобности – пустое дело; а вот через два дня нужно уж как следует по-стараться – во всем признается, ни от чего не отвертится, сукин сын! Или, скажем, с Любочкой, машинисткой. Неделю на-зад – нате вам, пожалуйста: «Подзалетела я опять, кажись, товарищ комиссар. Похоже, снова придется к бабке Лукьяне идти, так что уж готовьте, как в прошлый раз, сто пятьдесят рубликов». А он в одно ухо впустил, в другое выпустил. На сей раз и денег от жены, от Клавдии, заначивать не стал: не сомневался – обойдется. И точно! Нынче же утром Любочка со-общила: напрасные страхи.
Даже изменения погоды чуял загодя – к примеру, нынешнюю капель предугадал еще вчера, когда на дворе стоял лютый мо-роз. Теперь вот все, кто сидит в соседних кабинетах, небось парятся в теплой поддеве, а он, Чужак, в одной тонкой лет-ней маечке под гимнастеркой, в полной поэтому комфортабель-ности. Была в нем, видно, такая какая-то особая жилка, да-рующая это чутье.
А от большой беды сколько раз эта жилка уберегала его, от самой что ни есть гибели! Так, в Гражданскую от лютой смерти спасла. Всего-то и надо было двум их эскадронам, его и Щура, объехать деревню Пантелеевку для присоединения к бригаде. Щур говорит: «Лучше слева объехать, так путь коро-че», – а он ему: «Ну а мы – справа, вот и поглядим, кто бу-дет первей».
Она, точно, она, жилка, подсказала! Потому что слева от Пантелеевки наткнулся тогда Щуров эскадрон на белоказаков. На другой день всех нашли порубанными… Если б не она, не жилка, лежать бы и ему, Чужаку, там, в степи, разрубленно-му, как Щур, казацкой шашкой от плеча до крестца.
А когда взяли на работу в ОГПУ! Тоже ведь жилка подска-зывала. Вроде бы пустяк подсказывала: с тем выпивай, бала-гурь, а с тем – ни-ни! Но вышло, что оно вовсе и не пустяк. С кем «ни-ни» – те уже давно постреляны, вражье семя, а с кем сошелся – те о-го-го как в гору пошли! А за собой и его потянули. Потому-то у него сейчас два комиссарских ромба, и сидит он за большим столом в большом кабинете, а не кормит червей в безымянной могиле. А за дверью, в приемной, Любоч-ка-прелесть, на «ремингтоне» пальчиками наманикюренными тюк-тюк-тюк.
Жилка у него потому что!..
Но чего ж она, жилочка-то заветная, два дня назад не подсказала ему ничего?..
Когда два дня назад ему доложили, что найдены мертвыми майор госбезопасности Буцис и старший майор Ведренко, нис-колько это его, Чужака, не встревожило. Смерть обоих, прав-да, вызывала некоторые вопросы. Ведренко в Мытищах, где ему в это время ровным счетом нечего было делать, будто бы сва-лился в какой-то овраг и сломал себе шею, а Буциса (вовсе уж странно!) нашли висящим на дереве в Нескучном саду с фа-нерной табличкой на груди, и написано на этой табличке было рукой самого же Буциса: «Люди! Я — гад распоследний! Про-стите меня!»
Горевать о их гибели было не с чего: оба служили в дру-гом отделе, ни в какие разговоры он с ними никогда не всту-пал. Только подумал тогда: зачем же так по-хитрому-то уст-ранили этих двоих? Не хотели шлепнуть как врагов (на то у наркома, у Ежова, у Николай Иваныча, могли быть свои какие-то высокие резоны), так можно бы устранить попроще – вон, хотя бы как в прошлом месяце того же комиссара 2-го ранга Шипунова. Когда шел к любовнице, в подъезде получил пулю в лоб, и все дела.
А почему? А потому что, видно, знал этот самый Шипунов слишком много такого, чего ему знать не следовало бы, да только никой жилки не имел, чтоб сие уразуметь. Но это Чу-жак лишь для себя вывел, а поскольку именно ему было пору-чено расследование этого дела, то народному комиссару Нико-лаю Иванычу он доложил, что пал Шипунов в результате раз-ветвленного вражеского заговора, и они, враги, числом шесть человек, уже во всем сознались и теперь ждут, когда их по-карает справедливая рука пролетарского возмездия.
Улыбнулся тогда Николай Иванович, сказал: «Молодцом, Чужак!» Не подвела, стало быть, жилка!
Ну а раз так, то с делом этих двоих, Буциса и Ведренки, разбираться тоже поручили ему. Дело, конечно, было похит-рее, чем шипуновское – в том смысле, что заговор недобитых вражин должен был быть куда как разветвленнее. Уже семна-дцать человек участников сидели по этому делу во внутренней лубянской тюрьме. За первые же сутки уже двенадцать из них дали признательные показания, а оставшиеся пятеро, главные злыдни, – там два инженера, один профессор, один бывший поп и Усачов, врач-стоматолог этот хренов, что на Аглайке, Чу-жаковской старшенькой, жениться в прошлом годе отказался, – эти пятеро не то чтобы вовсе упорствовали, про вражеский-то Центр, который ими руководил, сразу все как на духу выложи-ли (а отделения того Центра, как оказалось, и в Париже, и в Лондоне, и в, мать ее, Адис-Абебе, и еще хрен знает где, так-то!), да вот ни в какую не выдавать не желали, каким образом им удалось заставить майора госбезопасности Буциса, крепкого, как все знали, мужика, перед гибелью написать на табличке те глупые слова. Пытками, должно быть, принудили, не иначе. Оставалось до малого дознаться: где пытали и как? Вот в этом «как» и была пока что нынче самая заморочка – следов-то на теле у покойного никаких!
Однако товарищу Ежову он, Чужак, еще вчера направил ра-порт: так-де и так, раскрыт злодейский… разветвленный… с участием…
И вот нынче утром звонок по внутреннему. Николай Иваныч самолично! Да вдруг:
– Ты что мне, Чужак, баранья башка, что ты мне там на-сочинял?! Ты кому голову морочишь, сукин сын?!.. – Голос у маленького, худосочного Николай Иваныча тоненький и вонза-ется, когда нарком в гневе, как острое шильце, в самую-самую душу. – Что ты мне там наплел, писака гребаный?! При-вык, понимаешь!.. Что мне твои попы и сраные инженера?! По-дотрись своим рóманом и ищи мне по-настоящему! По-настоящему – понял, мать твою так?! Ищи, кто убирает чеки-стов! И этих двоих, и Цыганкова, и Гуральника, которых – еще в феврале! Чтобы все мне раскопал! Носом землю рой – а раскопай! Сроку даю тебе две недели! Не раскопаешь – пеняй на себя, пожалеешь у меня, что на свет появился, понял? Всё! – Отбой в трубке.
И сидел Чужак перед телефоном и смотрел на аппарат оша-рашенно. Душа, этим шильцем, тоненьким, визгливым голосом товарища наркома насквось прораненная, болючей болью заныла вся. Никогда еще Николай Иваныч с ним так не разговаривал. А в чем провинился он, Чужак, чего ему жилка-то его не под-сказала?.. Был тут, конечно, и страх, ибо знал он, кому как не ему, Чужаку, и знать, сколь не пустячна угроза народного комиссара: «Пожалеешь, что на свет появился!» Но было и кое-что еще, терзавшее изнутри едва ли не так же мучитель-но, как страх.
Если уж сам Николай Иваныч приказал искать по-настоящему, стало быть, взаправду, по-настоящему, существует какая-то вражья сеть, которая выделывает вот та-кие вот вражьи дела! Это как же, как же, едрен-ть, промор-гали-то?! И эти, из девятого отдела, Цыганков с Гуральни-ком, тоже, выходит, в самом деле какими-то неведомыми вра-жинами убраны! Значит, вправду, по-настоящему, под самым носом разгуливает враг! Что ж это делается-то, братцы?!..
Любочка без стука открыла дверь:
– Степан Акимович, отпечатала, тут расписаться… – Вдруг, осекшись, спросила с испугом: – Что-то случилось? Что-нибудь в семье?.. У вас лицо такое…
И впервые в жизни Чужак ответил ей грубо:
– Дура! Не лезь в душу! Изыдь!
