ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО ТАК

Озирается время: \»Поэты, ау!\» —
только вкрадчивый шелест бумаги —
то ли ветер колышет густую траву,
то ли шастают свиньи в овраге…

Ни души. И откуда тут взяться душе,
если душно, как в пекле у черта,
если бывшие люди довольны уже
и свободой четвертого сорта.

Всюду плесень и пыль, всюду темень и мрак
по пропахшим сивухою кухням.
А какой-то чудак, нарядившись во фрак
исполняет на флейте \»Эй ухнем!\»
Это — первый поэт. Он свое ремесло
изощрил ублажая ублюдков
и теперь веселится (от слова \»весло\»),
помутившись частично рассудком.

А за дальней горой притаился второй.
Он лелеет в себе пессимиста.
Эту жизнь он считает дурацкой игрой,
но, похоже, играет не чисто.
И не часто.

Вот третий сидит на столбе,
принимая, как должное муку.
Он давно покорился постылой судьбе
и постиг в совершенстве науку
слышать, видеть, предвидеть, смекать, примечать,
но скрывать свои мысли и чувства.
Там, где надо кричать, он молчит, где молчать —
он кричит. Вот такое искусство.

Приблизительно так. А луна высока…
\»Эй, поэты!\» — разносится эхо.
И от черного страха немеет рука,
и дрожат занавески от смеха.

БАЛЛАДА О ГАНТЕЛИ

Это было зимой.
По снежку очень бодрой походкой
Шел прохожий в пальто.
Проходя за кварталом квартал
Он весьма был доволен и жизнью,
и чудной погодкой
и, должно быть поэтому,
что-то под нос бормотал.

Вечерело.
И улицы вдруг опустели.
Ни машин, ни людей.
Только ветер и будто метель…
Вдруг в одном из домов,
на восьмом этаже
стекла вдрызг разлетелись
и оттуда
стремительно
начала
падать
гантель.

А прохожий не видел, не слышал,
он шел себе по тротуару
и не ведал, что сверху летит
смертоносный металл.

Он конечно же не был готов
к роковому удару
и гантелью летящей
зашиблен был вмиг наповал.
И лежал он всю ночь,
и примерз головой к тротуару,
и снежок его за ночь
изрядно припорошил.
А наутро один человек
шел сдавать стеклотару
и наткнувшись на труп
куда надо тотчас позвонил.

И убийцу нашли.
По гантели и стеклам оконным.
Он божился, что сроду
убить никого не хотел.
Он нашкодить сумел,
а теперь испугавшись Закона
мелкой дрожью дрожал
и глазами от страха вертел.

Он не смог отвертеться.
Конечно, его наказали.
На допросах он честно
ответил на каждый вопрос
и сказал: \»В знак протеста
в окно я предметы бросаю.
Был еще телевизор.
Так я и его — на мороз.\»

А потом, как положено:
суд и поездка на север.
Через несколько лет
он вернулся из тех
изумительных мест.
И с тех пор он в окно
не бросает гантели
И охота отпала совсем
выражать свой протест.

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ \»ГАМЛЕТ, ПРИНЦ ДАТСКИЙ\»

В небе Венера сверкает,
медленно тянется время,
медленно по галерее .
движется бледный Гамлет.

Думает: \»Боже правый!
Дядюшка — вот ведь стерва!
Брата родного — отравой…\»
И рассмеялся нервно.

Только такая вот штука:
можно ли призраку верить?
Так вот послушаешь духа..
Гамлет решает проверить.

Тотчас бежит к артистам:
\»Пьесу состряпайте быстро,
чтобы в ней было убийство
коварное из-за угла.

Если виновен дядя,
выдаст себя неглядя,
вздрогнет на сцену глядя,
и — плохи его дела.\»

Спектакль в разгаре. И что же?
Клавдий задергался в ложе
с красноречивою рожей —
нервишки его подвели!

\»Видел, Горацио?\»
\»Боже!
Прямо мороз по коже…
Значит король…\»
\»Похоже.
Только — молчок! Пошли!\»

МОНОЛОГ СИЗИФА

Снег за окнами всем отпускает грехи —
тишина, чистота как в больнице.
Я богами наказан — слагаю стихи
наклонившись над чистой страницей.

Все строчу и строчу посиневшей рукой,
только слог мой богам не угоден —
исчезают мгновенно строка за строкой,
а останься хоть стих — я свободен.

Я верлибром и ямбом, и этак и так,
то сонет напишу то поэму,
то о птичках лесных, то о горных цветах,
без темы пишу, то на тему.

Но страница пуста. Вот и жизнь позади.
Только все же не зря я старался.
Все стихи, что писал я исчезли как дым,
А вот этот остался.

* * *

Она ему с усмешкой возражала
и быстрыми зрачками отражала
его берлоги скудный интерьер,
все от паласов лысых до портьер.
Кровати старой ржавые пружины
скрипели непристойный анекдот,
а за окном февраль, как идиот,
на землю сыпал влажные снежины.

Они болтали. Скользкие слова
ползли, утратив смысл и назначенье,
и принимали смутное значенье
банальной истины, простой, как дважды два.
Речь шла о Сартре. Или о Камю.
Он, честно понимая, что к чему,
старался быть подчеркнуто бесстрастным,
как машинально брошенное \»здрасьте\»,
которое ни сердцу, ни уму,
но все же ощущал проникновенье
за грань того, что скрыто до поры,
таится, но в какое-то мгновенье
вдруг вырвется наружу, словно взрыв…

Все шло к тому. И пыльная постель
уж предвкушала должную развязку,
он понимал, что по уши увязнув
в болоте мелочных искусственных страстей,
из них не выберется, и сопротивлялся,
старясь не смотреть в ее глаза.
А вышедший из тьмы покойный Сартр
смотрел на них и мудро улыбался.

БАЛЛАДА О СЕМЕРЫХ

Даниилу Хармсу

„В книгах мудрости нет” — говорил человек
Потирая огромный нос.
А второй из-под толстых тяжелых век
Излучал глазами вопрос.
Третий (видно, поспорить очень хотел)
Тот вопрос уловил и в ответ
Произнес: „Мы вечные узники тел,
И свободы истинной нет.”
А четвертый сказал: „Мир прекрасный цветник,
Нужно только уметь обонять.”
Пятый, было, воспрянул, но сразу поник,
Лишь промямлил: „Нетрудно понять…”
Тут шестой кулак свой обрушив на стол,
Прошипел сквозь зубы, как змей:
„Нашь Господь Всеединый взошел на престол,
И его ты хулить не смей!”
Третий вдруг завопив: „Поглядим, кто кого!”
Стал второго хватать за живот,
А второй, не щадя живота своего
Терпеливо молчал. „Идиот.” —
Произнес четвертый и был таков.
Первый крикнул: „Да здравствует тьма!”
Пятый тихо заплакал, упав ничком,
бормоча: „Вы сошли с ума.”

„Я взбешен суетой!” — завопил шестой.
Тут вернулся четвертый, и вдруг,
Первый плавно взлетел над густой пустотой
Легким взмахом стремительных рук.
И пока он под сводами тихо парил,
Словно крылья раскинув пальто,
Все молчали, и только шестой говорил,
Но его не слушал никто.

* * *

Ах как хочется женщину бедному
человечку в немодном пальто.
Он тоскует по чувству ответному,
но его не любит никто.

Oн мечтает о ласках пронзительных
о густых поцелуях взасос,
но прохожие дамы презрительно
воротят от несчастного нос.

Кто ж полюбит такого невзрачного —
не богат, не красив не умен.
Для сожительства даже внебрачного
не годится женщинам он.

Он идет по бескрайнему городу
тайной страстью сжигаем дотла,
и его прыщавую морду
отражают витрин зеркала.

* * *

Вышло стадо баранов к обрыву крутому
Мирно пасется рядом с зияющей бездной…
Так вот и я, все смотрю на тебя
Оторваться не в силах…

БАЛЛАДА О НАСТОЯЩЕМ ПОЭТЕ

Прочитал чужие стихи — хорошие.
Написал свои стихи — плохие.
А потом взял зонт, обул калоши и
Вышел под дождь назло стихии.

Время в вечность текло, а он все шел
И думал: «Что сделалось с миром?
Этот дождь уже десять лет как прошел,
А в воздухе пахнет эфиром…»

И все кончилось тем, что закончился путь,
Горизонт устал убегать вперед.
Он присел на край Земли отдохнуть, —
Так гласит молва, а молва не врет.

Так сидел он без малого семьдесят лет,
Наблюдая движение звезд в небесах.
В это время он был настоящий поэт,
Потому что стихов никаких не писал.