Ирина Акс – настоящий поэт, или, как вам будет угодно, — поэтесса. Или , как она сама о себе отзывается « малоизвестный петербургский поэт конца XX века и еще менее известный русский нью-йоркский поэт и прозаик начала XXI века.»
До 1990 года стихи публиковались только в Самиздате и в многотиражных газетах «Горняцкая Правда» Ленинградского Горного Института, который окончила, и в других
После 1990 – в альманахах , журналах, сборниках: «Петербург», «Петербург-Флорида», «Теремок», «Каскад» и других.
Автор многих фольклорных произведений — частушек, песенок, шуточных стишков! – которые у многих на слуху и к которым мы привычно добавляем «народные».
Ирочке — за сорок. Родилась в Санкт-Петербурге, который когда-то назывался Ленинградом и там же, приобрела мужа, родила двух мальчишек.. И — всегда писала стихи — вот одно из многих.
“Оттолкнулась” от бессмертных строчек Осипа Мандельштама “И дождевые черви возмужали”:
…И дождевые черви возмужали,
И вот о них мы слышим “оперились”,
Как будто бы и вправду — окрылились…
Но нет! Лишь, пресмыкаясь, как и прежде,
Они теперь сильны и мускулисты,
И чёрта с два ботинком их раздавишь!
Совсем неплохие стихи. Я бы даже заметил – талантливые!
С Т И Х И
Эпиграф: «Поэтов, нас учили интегралам…»
Татьяна Мнева,
истопник газовой котельной.
И для любви, и для надежды стары,
И тихой славой слабо дорожа,
Поэты уходили в кочегары,
Прозаики – в ночные сторожа.
Неизданные строки не стареют,
Тираж – не мера ценности строки,
Но если эта мысль уже не греет,
Тогда тебе пора в истопники.
Когда ты – ни в фаворе, ни в опале,
Когда никто твоих не знает строф,
А твой венок лавровый ощипали
Для чьих-то там наваристых супов,
Когда ты на судьбу устал сердиться,
Жизнь – вкривь и вкось который год подряд,
Иди в истопники, чтоб убедиться,
Что рукописи здорово горят!
* * *
Не было. Ничего не было.
Не было. Начинай набело.
Не о чем: ни о чем плакала.
Не о ком – никого около…
СТИХИ О РОДИНЕ
Я здесь росла.
Асфальт двора-колодца,
да три окошка слепеньких, пробитых
в брандмауэрных грязно-желтых стенах…
Я здесь живу.
Луч солнца – раз в полгода,
да две звезды в ночи, да одуванчик
в углу, где щель меж домом и асфальтом.
Я здесь умру.
Мой двор. Мой Дом. Отчизна:
те три окошка слепеньких, забитых
фанерой, и засохший одуванчик.
он облетел: пушинки на асфальте…
* * *
Не подыму потупленных очей я…
Сжимаю лиру – как-то не с руки…
И на листочке – только посвященье.
А дальше – ни строки.
* * *
Ну да, блажен, кто смолоду был молод.
Но вот, прозреньем надвое расколот,
Блажен ли тот, кто вовремя прозрел?
Его уже не тешит вольнодумство,
Он знает: вольнодействие – безумство,
Он к тридцати смирился, присмирел.
Он знает, что на площадь он не выйдет,
Что ничего из этого не выйдет,
Что все – впустую, только боком выйдет,
И просто не с кем в этом декабре:
Страшит мороз, потом – пугает слякоть,
А там февраль: достать чернил и плакать,
И снова быть никем в ничьей игре…
Горячий, вдохновенный, непреклонный –
Остыл. Отстал от пламенной колонны
И сам ушел из-под своих знамен.
Он вовремя созрел. Он в этом точен.
Блажен ли он? Наверное, не очень…
Но в тридцать молод тот, кто неумен.
* * *
Уйду, не оглядываясь, не простившись.
Уйду не к другому, а просто – уйду.
Не важно, поймешь ли, не важно, простишь ли,
Сотрется ли горечь в извилинах душ.
Ничто не вернется, ничто не воскреснет,
Назад не проложен во времени путь,
И я превращу тебя в новую песню,
А ты меня – попросту позабудь
ОЧЕНЬ МЕСТНЫЙ СТИХ С ДВУМЯ ЭПИГРАФАМИ И ОДНИМ ПОСТРИКПТУМОМ
\»…а что в России есть, так то не хуже здесь\»
(Галич, «Караганда»)
\»“Listen to here!” – гневно орала толстая одесситка.
Испуганный афро-абориген покорно «слухал сюда»…\»
Из полуподвальных коммуналок
Рвемся в роскошь бейсмента с руммейтом…
Вот и найден правильный аналог:
Здесь – и там… Судьбы своей – и чьей-то…
Над страной привольный ветер веет,
С каждым днем все радостнее лица!
Правда, стрессно драйвать по хайвею,
Но комьютать трейном – застрелиться…
“С корабля бежать пристало крысам!” —
Укоряли адмиралы в штатском…
… «Вам колбаску слайсать или писом?»
Вот она, искомая колбаска!
Вот они, зеленые червонцы,
И иная жизнь, и берег дальный!
…Наша юность смотрит из оконца
Коммуналки той полуподвальной…
Неплохо ,если не считать неправильное ударение в первом стихе.Первый раз вижу,что поставя кавычки ,можно менять ударение.Так ли это?Я выставила две вещищки прозы.»Диета для поэта» и «Интервью.»Хотелось бы услышать твое компететное мнение.Приглашаю в гости.
Мне, дорогой Михаил, посчастливилось читать некоторых, ангажированных вами поэтов несколько ранее. И Ирина Акс из числа этой блестящей плеяды.
Беспощадна степень ее искренности, степень ее честности. Ее стихи не для слабонервных и немощных духом. Каждый раз, когда вы открываете новые имена, знакомясь с ними, я испытываю благодарность к вам, Михаил и огромное наслаждение от знакомства с ХОРОШИМИ стихами.
Мне, дорогой Михаил, посчастливилось читать некоторых, ангажированных вами поэтов несколько ранее. И Ирина Акс из числа этой блестящей плеяды.
Беспощадна степень ее искренности, степень ее честности. Ее стихи не для слабонервных и немощных духом. Каждый раз, когда вы открываете новые имена, знакомясь с ними, я испытываю благодарность к вам, Михаил и огромное наслаждение от знакомства с ХОРОШИМИ стихами.
Назначаю тебе свидание : 18 января , естественно , сего года , в известном тебе месте .
ЭТОТ ТАЛАНЛИВЫЙ РАССКАЗ ПРИНАДЛЕЖИТ ПЕРУ-КОМПЬЮЬЕРУ ИРИНЫ АКС .
МОЙ РУССКИЙ ДРУГ – РАБИНОВИЧ
(Посвящаю моему другу, Нью-Йоркскому писателю Санкт-Петербургского происхождения Михаилу Рабиновичу)
Фамилия у Мишки была странная – Здорово. С ударением на последнем слоге. Вроде бы какой-то старинный боярский род был, как Дурново. Но Мишке от этого было не легче.
Недоразумения начались еще в детском саду, потом в школе наступило временное затишье (на три года, пока интеллигентнейшая Мария Петровна учила их всем предметам – от арифметики и до рисования). Зато потом, когда учителя-предметники изумленно произносили то «ЗдорОво Михаил», то «здОрово», а Мишка мрачно поправлял их под сдержанное хихиканье класса… В общем, судьба предложила Мишке довольно скромный выбор: стать желчным мизантропом или, наоборот, добродушным клоуном. Мишка выбрал второе.
Если новый учитель, делая перекличку, произносил: «ЗдорОво Михаил» — Мишка вежливо отвечал: «И Вам здрасьте!» А если он произносил «ЗдОрово» — Мишка, скромно потупившись, ответствовал: «да чего там… не так уж и здОрово… вообще, ничего особенного…» Если же учитель говорил, например: «Так, проверим, как вы выполнили задание… ЗдоровО!» — Мишка тут же отзывался: «Да уж, не малО!» Экспромты его были искрометны и разнообразны (он придумывал их заранее и репетировал дома перед зеркалом). Ребята его любили, учителя побаивались.
Как-то в летнем лагере новый приятель, услыхав впервые Мишкину фамилию, изумился: «Чего это у тебя фамилие какое-то еврейское?» «Почему еврейская?» — не понял Мишка. «Ну, в смысле – дурацкое», — пояснил приятель. Он искренне считал, что прилагательное «еврейский» имеет только это единственное значение. Тут-то в Мишкиной шальной голове и зародился план самой лихой из его выходок.
Вернувшись через неделю из лагеря, он спросил соседа по квартире, Соломона Абрамовича:
— А как по-еврейски будет «здравствуйте», кажется, «салям алейкум»?
— Почти, — улыбнулся тот. — Шолом aлейхем. Был, кстати, такой замечательный писатель, его Горький очень ценил, вот подожди-ка…
И сосед принес Мишке книжку про какого-то молочника. Гениальная идея начинала прорисовываться конкретно и в деталях. Книжку Мишка вежливо продержал пару месяцев, а потом вернул, ни разу не раскрыв: он не любил читать про колхозников, молочников и прочих пролетариев, а Горького терпеть не мог еще с тех пор, как проходил его в школе. Тогда Мишку вызывали к директору за то, что на обложке он к слову «Мать» тем же шрифтом аккуратно приписал слово «вашу». Впрочем, мы отвлеклись.
В общем, замечательная книжка Шолом-Алейхема стала центральной фигурой самой дерзкой Мишкиной шутки. Как он это провернул – никто не знает, но первого сентября в классном журнале появился Михаил Шолом-Алейхем , а Мишка размахивал над головой книжкой и рассказывал всем , что он – потомок великого писателя, которого хвалил сам Горький, но во времена культа личности их фамилию исказили и перевели по причине всеобщего антисемитизма и великорусского шовинизма. Учителя испуганно шарахались. Одноклассники ржали в голос. Времена были уже почти демократические…
Когда пришла пора получать паспорт, мама намекнула Мишке, что шутка несколько затянулась и хватит валять дурака. «Ага, — сказал Мишка, — то-то же ты фамилию менять не стала, живешь себе всю жизнь Ивановой, а мне отдувайся!» И решительно направился в паспортный стол. Там он исполнил свою сольную партию про великого писателя (текст уже был отшлифован до блеска, с драматическими паузами и сверкающими взорами). Начальница паспортного стола, к Мишкиному удивлению, попалась какая-то патологически начитанная, она не только слышала про такого писателя, но даже знала откуда-то, что Шолом-Алейхем – это псевдоним. «Ну и что? – возмутился Мишка, — вон этот мордатый, в телевизоре, тоже должен тогда зваться Егором Голиковым, а он – Гайдар!» «Хватит демагогии! – строго возразила начальница. – Давай сюда свою книжку!» Там-то, в предисловии, она и вычитала настоящую фамилию писателя — Рабинович. И с нескрываемым злорадством вписала ее в Мишкин паспорт.
В принципе, на этом данная история закончилась. Для тех же, кто с детства сохранил привычку спрашивать , перелистнув последнюю страницу: а что было потом? – скажу, что последние лет 10 Мишка живет в Нью-Йорке. Женился. Недавно прочитал книжку Шолом-Алейхема. После работы сочиняет рассказы. Подписывает их – «Михаил Рабинович». Все считают его евреем.