ГОРОД-ТВАРЬ (трэковый гиперрассказ) сторона В часть2

Ночь сейчас

На втором этаже было чуточку душно и темно. Соня сидела на углу кровати в уплотнённой красной майке небывалых размеров и в длинной, почти до щиколоток, потертой джинсовой юбке. Поверх одеяла в одних брюках лежал Егор:
— У нас ведь было что-то раньше?
Соня села вполоборота к нему. Свет из окна, преломляясь сквозь решётку рамы, частично падал на левую сторону лица и тела:
— Да, по-моему, лет шесть назад, — отвечала Соня, отчего краешек губы разрезал серо-синий блик света на лице.
Егор заметил блеск радужной оболочки левого глаза. Ни слезливый, но волнующий, немножечко болезненный и воспалённый алкоголем. Его всегда возбуждал переход от глаза к крылу носа. Эта плавная «г» — образная линия, падающая вниз, и легкие морщинки, отходящие к виску, автоматически притягивали к губам любой формы. А губы не могли быть другими как только бледно-алыми с неглубокой впадинкой в середине верхней губы.
— Я знаю каким образом ты добиваешься успеха, — неторопливо, словно сквозь сон, сказал Егор.
Соня оперлась на локоть:
— Расскажи. Мне самой интересно это узнать.
— Ты просто не задумываешься о многих вещах.
— Это вряд ли нужно.
Темнота – горький шоколад, размягчённый лучами заходящего за горизонт солнца. Если можно испачкать темнотой кончик носа, то нет ничего более приятного, чем слизнуть этот мазочек шоколада или снять его губами с носа incognito. И если нос будет по-собачьи влажным, нужно всего лишь укрыться одеялом вместе с незнакомцем.
Соня, повернувшись к Егору, встала на четвереньки и пробиралась вдоль тела к лицу мужчины. Егор наблюдал за очертаниями бёдер, проступающих через юбку, за их переменными движениями и плавными покачиваниями. Она легла на него всем телом и, схватив за уши, поцеловала в нос. Сверху Егор накинул до того бездействующее одеяло. Со стороны казалось, что из тела ночи, покрытое белой непрозрачной плацентой, рождалось новое существо. Оно вздрагивало, что-то шептало, скулило, пытаясь разорвать стесняющую свободу действий оболочку. Но так ли оно хотело показаться беззащитным, таким как оно есть? Просто ему стало не хватать воздуха, и оно ничего не могло с собой поделать, чтобы не снять пелену.
— Не задохнёмся? – глубоко вздыхая, спросил Егор.
Соня сидела сверху, задрав юбку, и покачивала взад вперёд бёдрами:
— Ты боишься получить тепловой удар? – сквозь начинающие проявляться гортанные спазмы, шептала она.
— Нет, просто я чувствую какая у тебя влажная майка.
— Мне снять её? – позволив пропищать звук «я» снова прошептала Соня.
Она была полностью сосредоточена на самом процессе высвобождения образовавшейся в ней личности. И могла позволить себе всяческие ужимки, вплоть до нерегулируемого желания подрагивания скулами и увеличения дуг бровей.
— Я обожаю естественно влажное тело, — громко дыша носом, произнёс Егор.
Поднимая складки майки, он дотронулся до мокрой поясницы женщины и, обводя руками спину, ухватился за груди. Он чуть приподнял их и, взявшись снизу, начал вминать в плоть Сони. Широко расширенные ноздри уловили запах Сониных подмышек. Этот звериный аромат, выходящего сверх я, давал знать, что всё слишком человеческое слишком прекрасно и исключает возможность чуда. Соня поправила челку. Капля пота, повисшая на кончике тёмно-русого волоса, упала между ребер Егора прямо под грудь. В голове у него что-то сжалось. Вытащив руки из-под майки, он схватился за Сонину юбку и потянул её на себя. Соня всё поняла и, сжав бёдра, задвигалась быстрее.
Она запрокинула голову и сбросила одеяло. Поток свежего воздуха сразу же ударил в мозг. Сделав несколько глубоких вдохов, Соня повалилась на Егора. Его плечо вмиг покрылось теплым потом, идущим со лба Сони.
— Где ты был этой ночью? – лениво шевеля языком, спросила она.
Соня по-прежнему оставалась в одежде, а Егор лежал со спущенными штанами. Он хотел лицезреть её голый возбужденный зад, а вместо этого пришлось отвечать на не совсем понятный и не совсем к месту вопрос.
— Мне кажется, я растворён в этой ночи. И только я и больше никого нет. Даже тебя.
— Правильно, — шептала Соня на ухо. – Ты бы мог сейчас сделать роковое признание?
Егор вспомнил о своей жене, о её прошлом и о том, что ей всего лишь девятнадцать.
— Наверное, — отвечал он. – Но не в таком виде.
Соня посмотрела на спущенные штаны Егора. Она приподнялась на локти и, загадочно улыбаясь, спустилась вниз.
— Такой расклад тебя устроит? – она приблизилась лицом к паху Егора, закрывая волосами его живот. Во второй раз Егор собирался накинуть одеяло, но Соня сбросила его на пол, и поэтому, от передозировки чувств, пришлось закрывать лицо подушкой.

А может быть всё происходило иначе:

— Ты ненавидишь своё тело? – спросил Егор, целуя плечо Сони.
— Да, — ответила она, прикрыв ноги одеялом.
— До какой степени?
— Чтобы продолжать эту жизнь.
— Соня, ты знаешь, — Егор остановился и, задумавшись, посмотрел в верхний угол комнаты. – Мы давно знаем друг друга, и.., — Егор подбирал слова, чтобы не обидеть Соню, выразив мысль предельно корректно. – Я хотел спросить: ведь ты же спишь с мужчинами из-за денег?
— Да, иногда я это делаю, но деньги трачу исключительно на своё тело, а зарплата вся уходит на дочек. Но те деньги, которые дают мне мужчины за секс, я трачу только на себя.
— Тебя это заводит? – робко спросил Егор.
— Ты имеешь в виду саму возможность получить деньги за секс, когда до этого речь об оплате не идёт?
— Разумеется, ведь ты же не проститутка. Просто тот секс, за который тебе могут не заплатить, потому что речь не идёт о деньгах, но платят всегда.
— Я думаю это атавистический подход, ну что ли расплата за грех. Поверь, он ещё остался в наших мужчинах, и меня, как ты сказал, это заводит.
Соня повернулась к Егору лицом и при блёклом свете, исходившем от уличного фонаря, попыталась поцеловать его в губы, но попала в подбородок. Егор нащупал рукой одеяло и, припав к открытому рту Сони, накрыл её и себя с головой.
— И ничего противоестественного, — прошептала Соня и тихо засмеялась.
Егор насторожился, но продолжал целовать Соню. В его голову ещё в юности затесалась схема, состоящая из трёх элементов: деньги, секс, тело Сони. И к каждому её составляющему он относился с трепетом, осознавая происходящее через непосредственный контакт с ними. Лишившись одного из них навсегда, он лишился бы всего сразу.
— Как мне нравится твоё тело, — произнёс Егор, и мозг его успокоился.
— Если так, то я вылезу из-под одеяла, — сказала Соня и скинула одеяло на пол.
Егор набрался смелости и в первый раз произнёс то, о чём он так долго мечтал:
— Поднимись, пожалуйста, я хочу видеть тебя такой, какая ты есть.
Соня сошла с кровати и встала во весь рост.
— Так видно? – спросила она, поворачиваясь вполоборота в каждую сторону.
— Нет, плохо, отойди к окну.
Егор был взволнован тем, что увидит. Он знал, что это будет прекрасно, и поэтому сел на край кровати и положил на колени подушку.
Соня подошла к окну. Теперь её звали София. Егор впервые за последние два года увидел настоящее женское тело. Тело своей жены он по-прежнему считал девичьим и ждал его перевоплощения в женское. Егора пленила любая трансформация, ведущая к улучшению. Наблюдение за взрослением и отказ от увядания постоянно переплетались друг с другом во время того, как Егор изучал свою девятнадцатилетнюю жену. Но сейчас перед ним обнажённая София и её женское тело, тело рожавшей женщины. И грудь и живот не выдавали этого, но Егор знал, что Соня рожала дважды. И где теперь следы родов? Нет, тело изменялось, сейчас оно впитывало в себя слабые лучи уличного фонаря, которые заполняли чуть приоткрытые поры кожи. И по мере того, как София вертелась, она, словно, вся начинала светиться как лампа, полная благоухающего масла. Егору стало трудно дышать носом. Он наблюдал за тем, как происходит превращение из женщины в существо порядком выше всех видимых живых существ. Егор не догадывался о самой возможности такого превращения. Это был даже не идеал, а сверхреальность, которая выбрала его соучастником тайного действия.
-Сними с себя ещё что-нибудь, — прошептал он полностью обнажённой Софии, но та его не услышала.
Вместо этого она вытянула шею и повернула головой от окна в темноту комнаты. Тени так причудливо-притягательно отразились на повёрнутой шее и на всём Софьином теле, что Егор, отбросив подушку, кинулся к её ногам и принялся целовать её мягкий живот.
-Мы давно знакомы, и я хотел увидеть какая ты голая, именно ты, — говорил он, не отрываясь от поцелуев.
-Посмотри, Егорушка. Ведь мы приехали сюда не для того, чтобы запрещать. – Соня обхватила голову Егора руками, слегка теребя его густые волосы. – Только я тебя об одном попрошу: не вспоминай, сколько лет мы знаем друг друга. Хорошо?
-Как в первый раз? – произнёс Егор, подняв голову.
-Да, как в первый и последний.
-Единственный. Именно так больше не будет никогда. Всё может произойти по-другому, но так уже точно никогда.
Егор перешёл к страстным поцелуям пухлых бёдер Софии.
У Сони участилось дыхание: оно стало более глубоким и иногда прерывалось. Ноздри слегка расширялись и жадно вдыхали не столько воздух, сколько запах непринуждённой страсти, вызванной нежными осторожными прикосновениями и наивной детской шалостью Егора. Соня прикрыла глаза, тут же перехватило горло и пересохло во рту. Губы пытались произнести какие-то слова, но при каждом новом выдохе в темноту срывались только отдельные звуки. Она взвизгнула, хотя это было необязательным. Егор приостановился, но Соня опять прижала его голову к своему телу, и руки значительно напряглись. Жар захватил уши, виски и щёки, зачесались десна.
Соня по-прежнему силилась сказать что-то, пытаясь приучить дыхание, но желание, перекрыв речь, вызвало собой одну — будоражащую волну, за ней вторую – сотрясающую, третью – сверхэмоциональную, и Соня, крепко зажмурив глаза, обратилась в ничто среди миллиардов вселенских объектов, она даже не успела, да и не могла об этом подумать, как вдруг накатила последняя – предсмертная волна и секунды сладкой истомы, последовавшие за ней, перевели Соню в атмосферу осознания себя единственной блаженной на планете. А кем она была в этот момент: женщиной, мужчиной или растением, не имело никакого значения. Она отдала во вне то, что должна была отдать, и смерть отвернулась.
Агония плавно спускалась по ступеням к ничуть не волновой реальности. Реальность требовала повторного отстранения от себя. Необходимо было новое более сильное чувство, стремление вызвать которое означало бы переход к бессмертию и вместе с тем вторжение в вечную юность.
-Ничего не надо вспоминать и думать что будет потом. Ты есть сейчас и каждое мгновение есть только сейчас, — открывая глаза и успокаивая дыхание, говорила Соня, говорила то, что хотела сказать раньше, но никак не могла.
-Ты сейчас очень красива, — произнёс Егор, увидев, как лицо Софии затягивает следы сладостного напряжения.
-Да, только сейчас.
Егор заметил, что София чем-то обеспокоена.
— Поднимись! – приказала она. Затем взяла Егора за руку и, подойдя к кровати, легла первой.

Нет, нет ещё раз!!!:

Соня была на втором этаже. Она лежала на кровати, перемотанная простынёй, и курила сигарету. Егор забирался по лестнице. Наступая на пол второго этажа одной ногой, второй он задел последнюю ступеньку и буквально ввалился в комнату, где находилась Соня. Она подняла голову и выпустила изо рта струю дыма.
— Разве ты куришь? – спросил Егор, угадывая в темноте силуэты предметов.
— Нет, это отцовские сигареты. Очень старые. Хорошо тянутся. И вообще после всего того, что я сегодня услышала.
— Да, — сказал он и поджал губы.
От стеснения Егор спрятал руки за спину. Ему было неловко за то, что он обнаружил Соню перемотанной от грудей и до колен. По всей вероятности, она лежала обнаженной, и этот элемент ещё сильнее взволновал его.
— Соня, — после непродолжительного раздумья сказал Егор, — у тебя остались ещё сигареты?
— Да, ещё полпачки. Подойди, чего ты боишься?
Согнув руку в локте, она прижала покрывало к груди и приняла сидячее положение, облокотившись на подушку.
— Я подумал, ты в таком виде.., — сказал он и сел на кровать.
— Я так расслабляюсь, — отвечала Соня, поднеся зажигалку к сигарете Егора. – Нужно чтобы тебя крепко сдавили от грудей и до колен. Вплотную обмотаться простынёй – оптимальный способ.
Егор закурил. Недовольный терпким вкусом дыма, он скривил рот:
— Первая сигарета за десять лет.
— Я тоже курю редко. Это отвлекает.
Егор прислонился к стене. Отводя руку, он нечаянно притронулся к пальчикам на ноге Сони. Каждый ноготь её был выкрашен в алый цвет, но в темноте этого не было видно.
— Сделай ещё раз, — попросила Соня.
— Что сделать? – не понял Егор.
— Прикоснись.
Егор подвинулся ближе и затушил сигарету в пепельнице, стоящей на стуле. Соня уже докурила и ещё раньше проделала эту нехитрую операцию.
— Тебе не жмёт? – спросил он насчёт её метода расслабления.
— Да. Поможешь снять? – Соня сделала приглашающие к действию глаза и приподняла край простыни.
В темноте Егор плохо видел лицо Сони и если бы не белая простыня он бы не увидел и её тела. К тому же она лежала головой от окна, так что приходилось рассчитывать на тактильные ощущения.
Первым движением руки он прикоснулся к верхней губе. И сразу же почувствовал, как мокрый язычок Сони начинает облизывать его палец. Непроизвольно Егор продвинул палец в её рот, где уже зубы позволяли себе слегка покусывать его. Другой рукой Егор принялся гладить Сонину шею. Нащупав между ключичными костями ямку, он надавил на неё и начал массировать круговыми движениями.
В это время Соня гладила колено Егора. Она спустилась ловкими пальцами до щиколотки и сняла с него носок. Затем другой. Она отстранила руку Егора, палец которой находился во рту, и расстегнула ремень на брюках.
— Не люблю, когда в носках, — суетливо произнесла Соня. И Егор, поднявшись, снял брюки вместе с трусами, словно трусов на нем и не было.
— Ты будешь лежать? – спросил он.
Соня помотала головой:
— Ты хочешь, чтобы я встала на четвереньки?
Вместо ответа Егор надавил ей на плечи, прижав к кровати..
— Не шевелись, — произнёс он и наклонился над её шеей.
Сузив губы в трубочку, Егор постепенно выпускал слюну в межключичную ямку Сони. Она закрыла глаза и, подняв подбородок кверху, сильнее вдавила голову в подушку. Натянувшаяся на шее кожа вытолкнула слюну, и она быстро потекла по шее, окольцовывая её. Егор лёг рядом. Он не торопился снимать туго обмотанную простыню и вместо этого попытался сжать Сонин зад. Но сделать это одной рукой не удалось, так как Соня лежала на боку. Егор возбудился ещё больше. Соня начала облизывать его лицо и мурлыкать. Егор почувствовал, что время снимать простынь подошло. Он чуть отстранился, поднялся на колени и, не обращая внимания на собственное эрегированное состояние, одернул пелену.
— Переворачивайся! – сказал Егор.
Соня переворачивалась со спины на бок, с бока на живот, на другой бок, и всё ближе тело устремлялось к доступности. Открылась грудь, за ней округлость бёдер. Для Егора важна была округлость, а не сама часть тела, поэтому он подошёл сзади и лёг на бок. Соня также лежала на боку. Егор сделал резкое движение тазом. Соня ущипнула его за ягодицу. Теперь Егор мог видеть всю палитру переживаний, изображенных на лице Сони и одновременно ласкать её где угодно.
— Я должна тебе кое-что сказать, — вырвалось у Сони, и она, слегка повернув голову, посмотрела на Егора.
Он остановился.
— Нет, не останавливайся. Ты просто слушай. Я долго думала, но я всё-таки скажу.
Дернув Соню за волосы, Егор засунул ей в рот три пальца и увеличил темп. Соня закашляла, и по ладони Егора потекла слюна.
— Потом, потом, — прерывисто, сквозь зубы и перебои в дыхании произнёс он.
Всё в доме остановилось, затихло. Тишина казалась притворной, как будто что-то должно было не выдержать и упасть или заскрипеть. Даже свет с фонарного столба, неловко падающий в окно, замер нарисованным мёртвым пятном.
Ударившись о стену затылком, Егор закончил, поглаживая мокрой от слюны ладонью грудь Сони.
— Покурим? – предложила она.
— Не стоит, я ещё не отдышался.
Егор перелез через Соню и лёг на край кровати. Она положила голову ему на грудь и укусила за сосок.
— Хочешь ещё? – спросил Егор.
— Не сейчас. Ты будешь слушать?
— Ага, говори.
Соня хлопнула Егора ладонью по животу.
— На протяжении шести лет ты являешься отцом моей дочери.
Организм Егора до этого момента был расслаблен, так что он успел уловить и переработать только три последних слова: «отцом моей дочери». Лишившись основной части эмоциональных импульсов во время секса, Егор сразу и не понял про кого она говорит.
— Ну и кто отец?
Соня ударила его в грудь.
— Ты что не слышишь меня? Ты – отец Танечки.
Егор ожидал от жизни всяких поворотов, но этот… разуверившись в том, что когда-нибудь станет отцом. Он впервые не знал, как необходимо реагировать. Да и ситуация, впрочем, была нестандартной. Он сразу вспомнил как выглядит Таня. Невнятный образ прорисовался сквозь проступившие тут же мысли о подвохе, желании обмануть. Но всё-таки это была Соня, которую он знал с детства. И в её поведении он без труда обнаруживал фальшь, а в этот раз всё было по-настоящему. Но почему спустя… он забыл сколько лет Танечки. У него потемнело в глазах, и мысли наложились на чувства.
Соня ждала хоть какой-нибудь реакции, хоть какого-нибудь проявления эмоций со стороны Егора. Она даже была готова принять удар, но лицо его не вздрогнуло ни одним мускулом.
— Я не знала, нужно ли это тебе, – виновато оправдывалась Соня. – Тем более у меня была ещё одна дочь.
Егор продолжал лежать неподвижно, словно тело отказалось слушаться его команды: встать и убежать в ночь в незнакомый лес, чтобы там провалиться в берлогу несуществующего медведя и обложиться сверху хвойными ветвями.
— Когда это было? – всего лишь спросил он.
— Шесть лет назад. Ты разве не помнишь? Первого мая, когда все уехали за город, ты собрал у себя дома компанию. А потом попросил меня остаться. Вот так всё просто.
Егор вспомнил. Он тогда немного выпил. Просил Соню остаться. Даже сказал, что любит её, хотя это было неточно. Всё совпадало. Егор отсчитал девять месяцев, и все сомнения разбежались по углам раздумий. В январе он с воспалением лёгких встречал Соню после родов. Ему ещё вспомнилось, как Ульм твердил о последствиях дефолта, об обвале рубля и всей российской экономике. Он щебетал и сокрушался весь путь, споря с таксистом, пока они не зашли в теплую парадную роддома.
Но почему Соня не давала ему никаких намёков? Даже при виде завернутой в одеяла девочки, Егор ничего не почувствовал. Говорят же о каком-то материнском инстинкте, а у него ничего, только сожаление о запутанной Сонькиной судьбе.
— Ты ведь знаешь, что я женат, — сказал он, прокрутив в голове тот январский день.
— Да. Поэтому я тебе сказала это только сейчас. Тогда я подумала, что тебе будет проще узнать об этом спустя много лет, когда у тебя появится собственная семья. Тем более портить нашу дружбу и переводить её на другой уровень я не хотела. Мне было проще управляться с детьми одной, чем просить тебя быть отцом ещё и моей первой дочери. Но она не от тебя.
— Таня знает?
— Нет.
Егор оглядел комнату.
— Здесь есть ещё кровать?
— Нет, только кресло за стенкой, — печально произнесла Соня.
— Отвернись! – прошипел Егор и поднял с пола брюки.
Соня отвернулась к стенке и, прикрывшись простыней, заплакала. Стащив со стула покрывало, Егор пошёл искать в темноте кресло. А когда нашёл, то плюхнулся в него от обиды и закрыл глаза.
«Зачем мне всё это сейчас?» — подумал он.
Спать не хотелось, к тому же было слышно, как за стенкой ворочается Соня. Он попытался успокоить нервы.
«Что я такое говорю? Сколько я ждал ребёнка? а оказывается, я уже был отцом. Значит, я состоятелен. Значит всё совсем не так, как я думал. Получается, что последние шесть лет я шёл иным путём? Я могу всё исправить, начиная с завтрашнего дня. Всё пойдёт по-другому, захочу я этого или нет. Завтра я проснусь с информацией о том, что я – отец. И ничем мне этого не выбить».
Ещё Егор подумал о том, что купит дочери большую игрушку. Пока он представлял каких размеров будет достигать плюшевый тигр, его сознание, окончательно уставшее от сегодняшних встрясок, отправилось в сон.
Соня также не могла успокоиться. Она переживала за Егора. Поворочавшись ещё, она встала с постели и подошла к нему.
— Ты спишь? – полушепотом кликнула она.
В ответ раздалось прерывистое сопение. Егор спал. Вскоре уснула и Соня.

Загородная глава (Часть2)

3

Самые тонкие и чистые лучи утреннего солнца девственно стыдливо проползали между плотно прибитых к окну дощечек. На подоконнике стоял пустой граненый стакан, и лучи, которые преломлялись в нём, делали его похожими на хрустальный. Остальные – подсвечивали направление движения падающих пылинок.
Под окном закукарекал неведомый петух. Егор моментально открыл глаза. Его тело импульсивно собиралось убежать, и ноги уже приготовились к старту, но он огляделся по сторонам и вспомнил вчерашний приезд, за ним – разговор с Соней и утро, вернее то, как уходил из дома, порицаемый на всех языках молодой женой. Петух закукарекал повторно. Накинув на себя покрывало, Егор подошёл к лестнице. Соня… он увидел её спящей. Она лежала на спине, повернув голову чуть в бок, отчего закрытые глаза глядели точно на него. Испугавшись, что она сейчас проснётся, Егор поспешил спуститься вниз, и вспешке ударился плечом о косяк.
На даче был прохладно. Земля не грела и не могла греть, но её всячески расхаживал петух. Он клевал лук, и его гребень при этом забавно дёргался. Егор поднял с земли камушек размером с вишню. «Как он здесь оказался? Забор высокий, прорех в нём нет. И петухи к тому же не летают. А вдруг он из того самого дома?» Тут он заметил, как одна доска в заборе чуть покосилась, и в кустах смородины показалась рука. Незамедлительно Егор размахнулся и бросил камешек, но в руку не попал.
— Эй, ты, убирай свою птицу, пока я тебя не зарубил вместе с ней.
Адресат молчал. Егор подбежал к забору, но за ним никого не было. Действительно, по чьему-то злому умыслу доска болталась на одном гвозде. Егор решил затаиться. Он присел рядом и стал караулить, когда рука появиться снова. Он укутался покрывалом и спрятался за ближайшим кустом. Ягодные кусты, расположившиеся по всему периметру дачи, были целиком смородиновые. Ягоды на них ещё не росли, зато одинаковые по высоте, они были сплошь покрыты мелкими листочками. Вдруг доска наклонилась. Егор затаил дыхание. Из образовавшейся щели вылезло чёрное дуло ружья. Ещё мгновение и Егор вцепился в дуло и рывком вытянул «Рысь-К». По ту сторону забора послышались крики: «Папа. Папа». Егор сбросил покрывало и, встав на нижнюю, скрепляющую доски рейку, перекинул свой корпус через забор и прицелился.
— Папа, он убьёт меня, — сквозь визг и плач донеслось до Егора.
В дом забежал мальчик. Егор повис на заборе грудью и, выдохнув, опустил ружьё вниз. Слова мальчика напомнили ему о том, что и сам он со вчерашнего дня стал отцом. Сверху словно что-то надавило, и голова склонилась, устремляя взгляд на землю. Рядом с отростком боярышника валялся смятый конфетный фантик.
Из дома вышел мужчина. Коротко стриженный, чуточку полноватый в голубом спортивном костюме, с тонкой полоской усов и типичной кавказской наружности. Он протирал глаза. И очевидно, спросони, незаметив винтеля крана, расположившегося наравне с асфальтированной дорожкой, споткнулся, об него, произнеся непонятное словосочетание.
— Ты что здесь делаешь?
Егор протянул ружьё:
— Если это твоё – забери.
Мужчина остановился в трёх метрах и, прищурившись, посмотрел:
— Только ты спокойно, да? – сказал он взволнованно и подошёл ближе на два шага. – Максим!!! – крикнул он.
Мальчик стоял возле дома и украдкой подсматривал из-за открытой двери. Он подбежал на зов отца и, спрятавшись за его спиной, вцепился в ногу.
Егор навёл ружьё на кавказца:
— Если это твой сын, то он чуть меня не застрелил.
Мужчина повернулся к ребёнку. После нескольких кавказских реплик, он отвесил ему подзатыльник, и мальчик убежал, возле самого дома показав язык.
— Ты извини. Я куда только его не прятал. Позволь я заберу?!
Кавказец выхватил ружьё и прижал его к телу. Он отворил затвор. Затем помотав головой, вытащил патрон и положил его в карман олимпийки. Наблюдая за всем этим процессом, Егору захотелось спать.
— Слушай, — сказал он. – Это твой петух по моему огороду ходит?
Кавказец побагровел:
— Максим!!!
Но мальчик не появился.
— Ты не обижайся. Я…хочешь я тебя угощу?
— Я не пью. А ты что охотник?
— Нет, просто так держу.
Егор вспомнил. Что с утра хотел сходить на рыбалку.
— Ты на пруд ходишь?
— Иногда случается.
— Пойдём. Я как раз удочку привёз.
— Ладно.
Кавказец развернулся и пошел в дом.
— Выпить тогда возьми, — крикнул Егор.
— Я ещё не завтракал, — развернувшись вполоборота, ответил кавказец.
— Тем более поспеши, а то я съем твоего петуха.
Егор спрыгнул с забора. Петух сидел в траве и уставший лениво ворочал головой. Заметив приближение Егора, он вскочил на ноги и рванул за дом.
Удочка была подготовлена ещё в городе. Чувство голода к пище пробудилось само по себе, и подобно кавказцу Егор ещё не завтракал, да и сколько сейчас времени он не знал. Еда, часы и Ульм находились в комнате на первом этаже. После вчерашнего он не хотел брать Ульма с собой, хотя и не держал на него обиды. Егору хотелось побыть в одиночестве с другим человеком, тоже с отцом и может быть чему-нибудь у него научиться.
Дверь была заперта. Егор постучался, но Ульм не открыл и даже не шелохнулся.
— Ульм, открой, это я. Я голоден. Если не откроешь прострелю тебе мозг.
Егор почти прижал губы к зазору между дверью и косяком и произнёс полушепотом:
— Ульм, я стал отцом.
Егор дёрнул за ручку двери, но никаких результатов это не дало. К стене была прислонена тяпка. Тогда он поддел ею дверь и, надавив на рукоятку, услышал лязганье болтающегося шпингалета. На пол отскочил шурупчик. Для чего-то взяв удочку Егор распахнул дверь. Рука ослабла, удочка упала на пол. Перед глазами пробежали мушки. Не переступая порога, Егор, опираясь на руки, сел на пол. В комнате помимо шокирующего беспорядка на столе, была более ужасающая картина. На крюке, на котором вчера подтягивался Ульм, теперь неподвижно висело его мертвое посиневшее тело, подвешенное за шею красным гольфом. На полу валялась табуретка, под телом – образовалась лужица. Открыв как будто в крике рот, Ульм висел с разжатыми пальцами. Глаза были закрыты, но левый значительно выпучен. У Егора загудело в ушах. Он лёг на пол лицом вниз и закрыл голову руками. В ворота постучали. Это был кавказец с нагруженным доверху пакетом и удочкой.
— Открывай, сосед, Тимур пришёл, гостинец принёс.
Егор поднялся и, не глядя в комнату, закрыл дверь и вышел на улицу.
— Я всё взял. 0,5 подойдёт? – он увидел бледное лицо Егора. – Что с тобой? Не заболел?
— Пройди. — Егор открыл ворота. — Ты мертвых не боишься?
— Я в Чечне служил.
— Тогда посмотри… в доме первая дверь налево.
Кавказец отступил.
— Что? Убил кого?
— Друг… повесился.
Недоверчиво и с опаской поглядев на Егора, кавказец всё-таки вошёл. Егор остался на улице. Он подошёл к баку с водой и, открыв кран, засунул под него голову.
«А ведь меня сегодня могли пристрелить», — подумал Егор и услышал шаги.
Кавказец держал в руках бумажку:
— Это предсмертная записка. Написана, похоже углём.
— Что там? – спросил Егор, выжимая мокрые волосы.
«Не волнуйтесь, скоро приду. Женя ждёт» и не по-русски что-то. Три буквы.
— Ульм?
— Да.
— У тебя есть телефон? Позвони куда следует. Ты знаешь.
Кавказец протянул записку Егору:
— Это вы его довели?
— Он сам. От него девушка ушла. И напился к тому же – Егор взял записку и перевернул её белой стороной вверх.
— Смотри ничего с ней не делай, — наказал кавказец. –И не пей. Сейчас милиция подъедет, показания как-никак будешь давать. У меня там следователь есть знакомый. И ничего там не трогай, — добавил он, выйдя за ворота.
«Смешно, произнёс Егор, оставшись один. –Твой сын меня сегодня чуть не пристрелил».
Он истерично засмеялся. На глазах появились слёзы.
Не пойманный петух почувствовал себя довольно некомфортно на чужом огороде. Потому как можно объяснить то, что он робко перебирался вверх с бревна на бревно, лежащие друг на друге и образующие горку.
Егор услышал быстрые шаги, доносящиеся с лестницы. «Соня», — подумал он и вихрем рванулся в дом. Соня увидела растрепанного Егора, удочку, валявшуюся на полу вместе с тяпкой и открытую дверь с сорванным шпингалетом. Егор перегородил ей путь.
— Что случилось? – спросила она.
— Пойдём наверх, я всё расскажу. Когда Соня поднялась на несколько ступенек, он положил записку на столик в прихожей и последовал за ней на второй этаж.

4

— Фамилия?
— Колыванов Егор Васильевич.
— Кем вам приходился погибший?
— Другом.
— Цель вашего приезда сюда?
-???
К следователю подошёл стажёр и отдал ему найденный в рюкзаке паспорт Ульма и удостоверение из посольства Германии.
Капитан подозвал кавказца. Они вышли из комнаты в прихожую и там заговорили.
— Тимур, ты хорошо знаешь этого Колыванова?
— Нет, только сегодня познакомились. Поверь, он хороший парень.
— Понимаешь, тут возможен международный скандал, – оперативник показал удостоверение Ульма из посольства.
— Я думаю это самоубийство. Он и предсмертную написал.
— А беспорядок на столе? Тарелки повалены?
— Не знаю. Может был какой конфликт. Но драку бы я услышал.
С дивана поднялась пьяная Соня. После рассказанного ею Егором, она сначала плакала навзрыд, а потом также навзрыд напилась. Когда следователь подвёл её к телу Ульма, она мгновенно потеряла сознание. Сейчас же она очнулась и намеревалась буйствовать.
— Где он? где мой друг? – Она вцепилась в лацканы формы стажёра и потрясла его. – Повесьте его обратно.
— А предсмертную мог кто угодно написать, — продолжал капитан, лицезревший со стороны за выходкой Сони. – Ты знаешь её? – обратился он к кавказцу.
— Первый раз вижу.
— Вы доктор? –Соня склонилась над мед. экспертом. –Что с Ульмом? Как он себя чувствует? Когда он поправится, доктор? Вообще, что вы все тут делаете у меня на даче?
Следователь, незаметно для Сони, подошёл сзади и усадил её на диван:
— А это собственно ваша дача, гражданочка?
— Моя. Моего отца. Генерала Российской армии.
Тимур подозвал Егора.
— Зачем ты дал ей напиться? Я же сказал тебе, что приедут менты. Зачем всё осложнять?
— Извини, Тимур, хрупкий женский организм. Я не хотел, чтобы она видела это. – тоже выпивший, он провел рукой от потолка к полу, указывая на то место, где висел Ульм.
— Как знаешь. Я хотел как лучше.
За воротами раздался вой сирены и постепенно звук её отдалялся. Проревев внутренностям, машина скорой помощи уехала в город на срочный вызов, увозя заодно и тело Ульма. Теперь Егор понял, что окончательно потерял друга.
— Слушай, хороший человек, — сказал он кавказцу. – Останься здесь, пока всё не утихнет. -Егор улыбнулся. –Можешь поймать своего петуха, пока я ему голову к чёртовой матери н скрутил.
— Пусть полетает.
— Так он что? Летающий?
— Приятель у меня какой-то мичуринец в животном мире. Ты получше присмотрись. У моего петуха только голова родная, остальное посторонней комплектации.
В это время капитан допрашивал Соню. Она нехотя отвечала и просила, чтобы «Ульма наконец-то выпустили из тюрьмы, что он не виноват ни в чём».
— Вы что совсем от фонаря отбились, мужики, зачем человека вязать ни за что? — не успокаивалась она.
— Значит Соня? София? – продолжал допрос следователь. Прямо как у Достоевского.
— Пошёл ты, — ответила Соня и отвернулась.
— Полегче, полегче, гражданочка. Между прочим факт самоубийства ещё не доказан. Все улики работают против вас. Это он на вашем носочке повесился?
— Это гольфа.
— А почему, спрашивается на вашей гольфе? Не на чем было больше? Под суд у меня пойдёшь.
Егор услышал слова оперативника и встал с табуретки:
— Э, слышь? Ты полегче там!
Он направился к дивану, но Тимур схватил его за руки.
— Она ни в чём не виновата, — прорычал Егор.
— Уведите его в машину! — скомандовал следователь.
— Егор не надо!!! — крикнула Соня.
Егор поддался вперёд и, протащив за собой кавказца, взмахнул ногой, и носок кроссовка пронёсся в сантиметре от лица оперативника. Капитан сорвался с места и ударил Егора дважды под дых.
— Я его отведу в коридорчик, — попросил Тимур. — Пусть посидит, остудится.
С сомнением оперативник кивнул головой.
— Товарищ капитан, можно вас, — подозвал медэксперт. — На гольфе обнаружены следы сажи, которыми возможно, написана предсмертная записка. Также следы были обнаружены на трёх пальцах погибшего, в который обычно сжимают предмет, которым пишут. Здесь он писал угольком.
— Как ты думаешь, это самоубийство?
— Похоже.
— А этот погром на столе.
— На теле и одежде убитого я заметил следы от пищевых продуктов и рану на локте. Но она, скорее всего от пореза, возможно случайного. И ещё одну на пальце перевязанную, но ей больше суток. А вообще, может быть, он буйствовал перед смертью?
— Может быть, — неуверенно произнёс следователь. – В самом деле зачем об него было размазывать еду. Лихо придумано.
Он вернулся к Соне. Она плакала, уткнувшись лицом в спинку дивана. Капитан налил в стакан газированной воды, стоящей на столе и поднёс ей. Он тронул Соню за плечо, но она отмахнулась, чуть не выбив из рук следователя стакан.
— Полегче, — произнёс капитан. – Повернись и возьми воды.
Соня повернулась и, сказав «Спасибо», принялась жадно пить.
Следователь взглядом осмотрел помещение. Время подходило к обеду и ему очень хотелось есть. Тем более, что он ещё не завтракал. От этой мысли в животе у него громко заурчало.
— Вы голодны? — прервалась Соня.
Капитан смущённо заулыбался.
— Да не так уж чтобы.
Соня поставила стакан на стол:
— Пойдёмте на кухню, я вас накормлю. Я вижу вы ещё тут долго пробудете.
Егор отдышался и, находившийся рядом Тимур отпросился у следователя, чтобы сходить домой. Егору разрешили подняться на второй этаж. На тумбочке он увидел брошюру Ильи Кузьмина и взял её с собой.

5

— Яичницу любите? — спросила Соня, заглядывая в холодильник.
— Да. Вы готовьте, а я вас буду кое о чем спрашивать.
— Только если это не помешает?
— Конечно, конечно.
Капитану всё больше нравилась Соня. Её естественное непритворное поведение – единственное, что определяло для него истинный статус женщины.
— А вот этот, — он заглянул в протокол. – Колыванов Егор, кем он вам приходится?
— Егор мой друг.
— Близкий?
— Не знаю. Мы дружим с детства.
— И всё?
— А что вы ещё хотите? – разбив яйца в сковородку, спросила Соня.
— Нет, нет, я уточнить. Значит вы не замужем?
— Ещё ни разу.
— А я, знаете, разведён. Абсурдная причина. Я забывал закрывать крышкой мусорное ведро. Вот что-нибудь выкину, а закрыть забуду, — капитан робко засмеялся.
— Действительно, причина более чем странная, — без эмоций отреагировала Соня. — Вам с луком?
— Что с луком?
— Вам яичницу с луком?
— Если можно.
— Это вы к чему? Я в смысле про жену?
— Не знаю. К слову пришлось. – капитан собрался с мыслью и погрузился взглядом в листок, на котором было записано несколько слов. – И немец, он тоже был вашим другом.
— Да, мы втроём дружили с детства. Вам сильно прожаренную?
— Нет. Соня, скажите, были у него какие-нибудь основания для самоубийства?
Соня выключила плиту и выложила яичницу на тарелку.
— У него была девушка. Женя. Она работала кондуктором. Фамилии не помню. Если надо можете узнать в трамвайном депо. У него были с ней близкие отношения. Но год назад она познакомилась с неким.., по-моему его звали Йорг Гейдрих, уточните, он работал вместе с Ульмом.
Соня налила чай и, порезав хлеб, только потом спросила:
— Вам белый или черный?
— Давайте какой порезали.
На самом деле Анатолию Петровичу было не всё равно. От чёрного хлеба у него случалась изжога. Соня порезала чёрный хлеб и продолжила прерванную самой же собой дачу показаний:
— Так вот, Женя уехала вместе с коллегой по работе Ульма в Германию. Города я не знаю.
Капитан убрал бумаги на колени и, пододвинув к себе тарелку, втянул носом исходящий от яичницы запах.
— Испачкаете протокольчик, гражданин начальник, — сказала Соня и, убрав бумаги с колен капитана, положила их на холодильник.
— Меня, между прочим, Анатолием Петровичем зовут, — заявил следователь, пережёвывая первый кусок яичницы.
— Буду иметь ввиду, Анатолий Петрович.
— Кстати, — что-то хотел сказать капитан, но запил чаем. –Почему на теле убитого были обнаружены следы пищи.
Соня смахнула со стола воображаемую хлебную крошку.
— Да он просто напился и сорвался с катушек. Начал обвинять всех. А потом сказал, что будет спать на столе.
— А в чём собственно он обвинил вас.
Соня задумалась. Приводить точные слова Ульма и доносить до следователя их смысл она не сочла нужным:
— Говорил, что мало внимания ему уделяем.
— Так отчего же мало внимания уделяли?
Соня не выдержала:
— Да отстаньте вы, ешьте лучше.
Анатолий Петрович вздрогнул, и кусок яичницы упал на брюки.
— Ну вот, я же говорила. Это хорошо, что я бумаги переложила.
Она убрала с брюк кусок яичницы и выкинула его в мусорное ведро.
— Вы прямо как мои дочки. Едят и занимаются какой-нибудь ерундой одновременно. Отвлекают друг друга. Так могут час за столом просидеть.
— Это допрос, а не ерунда! — ударил по столу капитан.
— А у вас сколько детей? – не реагируя на его раздражение, ответила Соня.
— Две дочери.
Следователь вспомнил о своих двух дочерях. И чем больше насыщался, тем сильнее ему нравилась Соня. Несмотря на то, что она безобразничала, была с похмелья, несмотря на двух дочек и статус подозреваемой, Анатолий Петрович не мог объяснить самому себе чем она так притягательна. Её внешность. «Да, — сказал себе следователь, — её внешность. В ней нет ничего лишнего. Ничего не хочется переделывать. Вернее хотелось бы да нечего. Мать честнáя. Угораздило меня».
— Спасибо, — поблагодарил он и по привычке допил остаток чая, оставив кружку пустой. Затем взяв бумаги, что-то долго писал и подал одну из них Соне.
— Вот, прочтите, распишитесь. И здесь, — добавил он, указывая на другой лист.
— Зачем здесь?
— Подписка о невыезде из города. Так положено. Вдруг вы нам ещё понадобитесь.
Он достал из кармана пиджака блокнот:
— А это лично для меня. Ваш телефончик.
— Хотите за мной приударить? Не получится, я сильно занята.
— И где же вы работаете?
— Диктором новостей на телевидении.
— Интересно и когда же вас смотреть?
— Каждое утро с 8.00 по московскому времени.
— Обязательно оторвусь на несколько минут от работы.
— Правильно, изучайте меня через экран. Так многие делают.
Соня поставила вторую подпись и записала домашний телефон. Поблагодарив её, следователь пошёл искать Егора.
Егор лежал на кровати второго этажа и читал «Фаллогенез. Ступени жизни». Главу под названием «Н.В. Гоголь. От Носа до Фаллóса»:

<…>Вполне уместно говорить о том, что Н.В. Гоголь в повести «Нос» в качестве предмета-конфликта использовал фаллос, завуалировав его, по соображениям цензуры, под нос.
Главное действующее лицо – коллежский асессор Ковалёв проснулся поутру без фаллоса, и его охватил ужас. Ещё бы. Так как построение инстинктивных отношений происходит на физическом уровне, то потеря определяющей составляющей, то есть фаллоса, не позволит, даже при наличии прочих характеристик человека занимать тот или иной статус в групповой иерархии. И хотя Ковалёв числился коллежским асессором, всем он представлялся как «майор», разумеется, до потери фаллоса. Немудрено, что фаллос Ковалёва, отделившись от хозяина, начинает вести собственную жизнь. Ещё у древних народов, проповедовавших фаллические культы, фаллос особо крупных размеров наделяли сверхъестественными возможностями (у Гоголя он ходит, разговаривает и собирается уехать в Ригу). Из этого следует, что размер фаллоса Ковалёва имел нестандартную длину, отсюда и прозвище, придуманное коллежским асессором – «майор», что означает «главный, крупный, старший». Предпочтение большему размеру и неуважение к маленькому наблюдается в сцене обращения Ковалёва к чиновнику из газетной экспедиции:
<…> -Сбежал от меня… нос…
-Гм! Какая странная фамилия! И на большую сумму этот господин Носов обокрал вас?
-Нос то есть… вы не то думаете! Нос, мой собственный нос пропал неизвестно куда.<…>
<…> -Нет, я не могу поместить такого объявления в газетах, сказал он наконец после долгого молчания».
Значение фаллоса рассматривается не только как определяющая в плане социального положения, но в первую очередь как орган сопряженности с женщиной. Несостоятельный Ковалёв сетует на то, что без фаллоса не может явиться к статской советнице Чехтарёвой, у которой бывает каждый четверг, к штаб-офицерше Подточиной, у которой к тому же имеется дочка. Ковалёв даже не смог подойти к незнакомой даме в церкви: «Он вспомнил, что у него вместо носа совершенно нет ничего, и слёзы выдавились из глаз его».
Куда же подевался фаллос? Фаллос Ковалёва, похищенный пьяным и к тому же ничего не помнящим цирюльником Иваном Яковлевичем, был найден в приготовленном его супругой хлебе. Как фаллос попал туда? И что он делал в руках у супруги цирюльника, замесившей вместе с ним тесто? Очевидно, что фаллос, ставший предметом зависти со стороны цирюльника, был похищен сверхъестественным образом в парикмахерской во время бритья, может быть даже и отрезан. Однако цирюльник, осознавший, что его уровень притязаний в социальной ранжированности мал по сравнению с размером похищенного фаллоса, выкидывает половой орган с Исаакиевского моста в Неву-реку. А Ковалёв говорит о том, что торговке без фаллоса можно, а сам он и «гражданин не гражданин».
Коллежский асессор открывается в своей беде только мужчинам, за исключением письма отчаяния к хорошо знакомой штаб-офицерше Подточиной. Но она не понимает сути проблемы, превращая требуемый Ковалёвым фаллос во фразеологический оборот «оставить с х.уем», то есть дать формальный отказ. Наоборот, она готова отдать дочь ему в жены, не подозревая об утрате избранником мужского достоинства.
Возможность уменьшить влияние этого органа на цивилизованные отношения между людьми пресекает доктор отказом пришить фаллос Ковалёву: «Нет, нельзя. Вы уж лучше так и оставайтесь, потому что можно сделать ещё хуже. Оно, конечно, приставить можно; я бы, пожалуй. Вам сейчас приставил его; но я вас уверяю, что это для вас хуже».
Пессимизм коллежского асессора спустя две недели сменился радостным событием, когда фаллос вновь оказался там, где он должен быть. Обретя полное право на соизмеримость своего фаллоса с местом в обществе, (в древности вождей выбирали по длине полового органа), майор вновь начинает радоваться жизни и едет в канцелярию департамента, «где хлопотал о вице-губернаторском месте». К тому же, не имея ордена, он покупает в Гостинном дворе орденскую ленточку.
Таким образом, корреляция между размером фаллоса и социальными амбициями его владельца чётко обозначена Н.В. Гоголем в повести «Нос». И указывает еще на одну проблему – выработки комплекса по поводу маленького размера и как следствие из этого погашенного чувства продвижения вверх по ступеням социальной лестницы.

— Прочтите и распишитесь, гражданин Колыванов.
Егор оторвался от брошюры и, не читая собственных показаний, записанных следователем, расписался.
— И здесь тоже? – спросил Егор. – Это что? Подписка о невыезде?
— Подписка.
— А отсюда я смогу сойти вниз.
— Сможете.
— А уехать в город.
— Рискните. – капитан наклонился и выбил из рук Егора брошюру, которую тот снова поднёс к лицу. –Если бы не Тимур, я бы вас на пятнадцать суток оформил. Или лучше в камеру к уголовникам? Ещё увидимся.

6

Сотрудники неизвестного отдела милиции навсегда скрылись на неуклюжей машине за дачными посадками.
Всё, всё. Дом заткнулся, некстати смолк. И всё, чему следовало хотя бы шептать или шуршать замолкло. Классика, и финал тоже классический. Егор и Соня сидели на разных этажах. Сидели одинаково, запустив растопыренные пальцы левой руки в волосы, опираясь при этом локтем о твердую поверхность. Может быть, они думали. А может, и не думали. Может, просто прикрывались.

А –А-А-А-А-А-А!!! В животе колет, пасмурно, РА-РА-РА-РАЯЛЬ. Черные и белые клавиши.. белые – жирные, зубастые, черные – цыгары. ТАМ-ТАМ-ТАМ-ТАМ-ТА-РА-РАМ, приз в студию.

АГА-АГА ,шоп-тур, как говорят, первый тост за именинницу. Как же, всё по-настоящему. ТЫЦ-ТЫДЫЦ.

От козы не отставай! Не отставай от козы, кому говорят! «Розов был смущён. Он глотал шпагу не в первый раз. Но сегодня прелестнейшая мадмуазель затаив дыхание смотрела на него из – за угла таверны, и от волнения отдирала ногтем заусенец на большом пальце».
ОНА-ОН, ОНАОН, ООАНН, ННООА, ОННАО, НОНОА, АНОНО, с инверсией на выходе

Неужели всё вправду?

Чтобы никто не пролез. Говорит и показывает Москва. Просто так.бутерброд с икрой. Столько кнопок! На какую жать?
«О-О-Если бы я был таким же как все, но меня здесь не, и поэтому я остаюсь в радости –е-е».

Что? Уже летим? Мамочки? Где мы?

Лес звал в себя. Всю дорогу Соня несла истрёпанную брошюру в руках. Проходя мимо выкрашенных в хаки мусорных баков, не останавливаясь, она выкинула её в костёр. «Фаллогенез» вспыхнул. Пламя костра поднялось ещё выше, и дымящиеся сырые веточки получили шанс быстрее превратиться в золу.
Позади остался дом, который был всего на один день. И он казался настолько выдуманным, что возвращение в него был бы абсурдом. Что-то сродни возвращению к себе, когда ты – постоянно ты.
— Ты, — хрустнула сухая веточка поваленной ольхи, на которую наступил Егор. Он подал Соне руку, чтобы она смогла забраться на дорожку травяной возвышенности, которая была освещена лучом солнца, падающим между щербиной в ряду деревьев.
Внутри ждал лес. Самый настоящий лес, однако ещё не успевший пропитать поры воздуха ароматом, связующим воедино всё логически несовместимое. Ароматом первой и последней секунды жизни. Так считал Егор, когда прикасался носом к стволу сосны и втягивал полные лёгкие запаха печали. Тут сосна, рядом берёза, целая тропинка берёз, две маленькие осинки показались за кустом рябины, под ногами сплошь усеяно безъягодной земляникой, а в середине то ли вырезанный, то ли выжженный черный круг. По ботинку Егора пробежала мышь и исчезла в кустах бузины. От неожиданности Соня уронила сумку и, спрятавшись за Егора, покосилась на кусты. Преодолев сомнения, они пошли ещё дальше. В целом всё оставалось без изменений: всё та же растительность и тот же чёрный круг.
— Безъягодно, — заметил Егор, и они зашли ещё глубже.
— Это сова? – спросила Соня тыча Егора в бок.
Птица сидела высоко на корявой ветке сосны недалеко от ствола и, кажется, вовсе не смотрела.
— Загляни внутрь себя, — произнёс Егор и, не отрывая взгляда от совы, сделал ещё один шаг вперед.
К лицу прилипла паутина, и шустрый паук, круглый как рулеточный шарик, суетливо пробежал по телу Егора, пока не был сброшен на землю.
Они продвинулись ещё. По-прежнему всё не менялось: березовая полоса, тонкие хрупкие кустарники, нежная постельная зелень и всё тот же чёрный выжженный круг.
— Может мы заблудились? – заволновалась Соня. Обводя круг палкой. – Тебе не кажется. Что мы всё время разворачиваемся, когда проходим определенный участок.
Встав подбоченясь, Егор задумался:
— Попробуем ещё раз, только будем друг друга контролировать, чтобы никто не развернулся и не потащил за собой.
— Куда пойдём?
— Вперёд. Для надёжности возьмёмся за руки.
Намеченный путь был преодолён, как уславливались. Тот же чёрный круг и зелёный, срисованный с предыдущего, ландшафт выводили из терпения.
— Повернём назад? – уточняла Соня.
Егор отмахнулся.
— Оно повторяет нас.
— Что ты сказал?
— Оно повторяет нас также, как мы в этом заинтересованы. Мы движемся к этому намеренно.
— Это что по-твоему круг? Лес – круглый?
— Вот именно. И если двигаться вперёд, то всегда будешь возвращаться к отправной точке.
— Хочешь ты этого или нет, но начнёшь всё сначала?
— Разумеется. Если есть интерес к движению так будет всегда.
Сверху подул сильный ветер. Макушки всех деревьев наклонились в одном направлении к центру, к тому месту, где находились Соня и Егор. В небе показалась птица Тимура. Летающее создание некоего испытателя с головой петуха. Но теперь оно было громадных размеров и летело вниз, расставив крылья. Отделившееся с него перо упало на берёзку, и та рухнула на сгнивший пень. Пень рассыпался, попав мутной слизью в том числе и на Сонино лицо.
— Что теперь делать? – от отчаяния Соня бросила палку в чёрный круг. –Может сядем и всё?
— Так мы и поступим, — сказал Егор и, бросив сумки, уселся у чёрного круга. –Сядь рядом.
Ломаясь от нежелания, Соня всё же присела.
— И что теперь?
— Смотри в круг, не отрываясь. Только в него. Не обращай внимания на его границы.
— Просто так, тупо?
— Именно тупо. Тупо — лучше всего. Чтобы ничего не понимать. Забудь, что ты знала до этого.
— Смотреть на клочок выжженной земли и забыть о том. Что прошло за двадцать девять лет.
— Да. Забудь. Чем быстрее, тем лучше, — Егор задрал голову вверх и увидел хрусталик глаза птицы. — И не надо ничего представлять, — ещё быстрее заговорил он. — И молчи. Откажись от себя как от личности. Мы должны придти к этому одновременно.
Они погрузились в чёрный круг. Память двоих заработала на полную катушку. Каждый отказывался от того, что мелькало у него перед глазами. Груз ответственности постепенно уменьшался, и по мере удаления от объектов, скреплённых друг с другом в жизнь, время теряло свою ценность. Оно погибал ни во что не превращаясь и нигде не растворяясь. Оно потеряло условность и условие. Соня увидела, как вылезает из матери. Её тело прогнулось, и она сделала глубокий стонущий вдох. В свою очередь Егор согнулся так, что зажал голову коленями и смотрел на круг между ног. Всё прекратило смысл своего существования.
Не стало ни жизни, ни смерти. Послышалось гудение – звук, как из трансформаторной будки разнёсся в ничто. Он набирал громкость и на высшей точке своей мощности перешёл в кряхтение модема. Мучительный скрежет и писк стали предзнаменованием того, что они позже не могли объяснить словами. Когда наступила тишина — перед ними не появилось ничего. С восхищением они наблюдали за мощью – мощь была в беспомощности. Они увидели силу – которая заключалась в бессилии. Ум – в безумии. Страсть – в бесстрастии, страх — в бесстрашии.
И всё это казалось таким очевидным, что нельзя было подумать, что этого ничего нет.
«Из ничего могущ», — вырвалось из Сони, когда по черному кругу сеточкой пробежали электрические разряды. Не приятно запахло жареным чернозёмом. Земля в круге не казалась выжженной. Обычно на месте костра остаётся пепел, который окрашивает черный покров в серебристый цвет. Здесь же зелёный ковер был словно вырезан, и почва оставалась нетронутой, такой, как после таяния снега.
— Мы здесь? – спросил Егор.
— Ты чувствуешь?
Он посмотрел вверх и увидел только небо:
— Да. Пора идти.
Они взяли вещи и, немного шатаясь, пошли вперед.
— Теперь можно не держаться, — сказал Егор, отстраняясь от Сониной руки. –Это даже нужно.
Ряд берёзок был преодолён, сосны, растущие в шашечном порядке, не показались преградой. Кочки, кустарники и паутины не имели никакого значения.
Впереди проглядывался невысокий склон. За ним — переливающаяся тёплым ветерком, золотистая поляна. Они вышли из леса, и всё предстало перед их глазами воочию.
— Ты видишь дорогу? – спросила Соня, вычерчивая пальцем в воздухе прямую линию.
— Великолепно.
— Невероятно, она нигде не сворачивает.
— Может так и должно быть.
— А это поле. Зачем оно?
— На прямую дорогу нельзя выйти, не пройдя через золотую баню.
— Это как?
— Побежали, узнаешь.
Каждая травинка тренькала, выпуская на волю нежные отзвуки колокольчика. Пыльца прилипала к рукам, лицу, одежде. Соня и Егор бежали и падали, радостно кричали, валяли друг друга, и в их мыслях отсутствовала всякая забота, никакой обеспокоенности, только золотистая сладкая пыльца всё ярче и ослепительнее делала их похожими.
— Ну что, можно и в путь! Ты кто? Ты… или я?

Город-тварь

Отгороженность с трёх сторон – только сверху свободно. Так бывает не везде, только в городе. Пройдёшь вперёд, видишь – кирпич, стекло, металл. Можно сразу поскользнуться, а можно и подождать, пока они сами не упадут на тебя и вот тогда ляжешь и посмотришь вверх. Город не спроста придумал смотреть вверх. Металл, кирпич, стекло – ровным счётом гиперплазия каких -то там веществ. И не так уж важно каких, пусть этим занимается тот, кто тянет их из себя. Железная хватка, кирпичный лоб, но стеклянные газа. И когда всё это разлетится на кусочки, кто-нибудь скажет: «Город-тварь». Кто его сотварил, обязательно так скажет, как на любимую жену, которая ушла к другому после многих лет взаимного подчинения. Но всё же любимую. А пока город идёт и будет идти и никуда он не денется. И каждый, кто родится, возьмет от него испытание, каждый что-нибудь да и сделает для него. А когда надоест, когда сил просто не останется, город подскажет куда нужно направить взгляд.

Гармонист закрыл глаза. Тряся головой в такт с перебором пальцев, он выжимал из трёхрядки незатейливую весёлую мелодию, более похожую на украинскую. О чём он там думал, стоя перед воротами церкви? О гарных девицах, о заработанном гонораре, о том на какие кнопки следует давить пальцами? Вряд ли. Последнее было доведено до автоматизма. Скорее всего, гармонист забыл о том, что он существует. Он слышал мелодию, посторонние шорохи, но себя при этом никак не ощущал, даже глаза закрыл, когда молодожены вышли из автомобиля.
— Что кидать? Зерно или конфеты? – спросила одна девочка у другой, когда жених и невеста подошли к воротам церкви.
— Не сейчас, после, — ответила вторая.
Кто-то толкнул блаженствующего гармониста под локоть, и мелодия некрасиво оборвалась.
Красиво одетые гости расступились. Кто-то прилично оделся впервые. Люди помоложе расслабили галстуки. В неестественной тишине пара прошла в церковь. Женщина в свадебном платье перекрестилась. Глядя на неё, мужчина запомнил как надо и тоже перекрестился. Они переглянулись. Она взяла его под руку, и вместе они вошли внутрь чуть притемненной церкви. С алтаря к ним сошёл священник. Он выглядел уставшим и сутулился:
— Подумайте! – воскликнул он. – Это не будет раем, но будет спасением.
— Мы готовы, — не раздумывая ответила пара.
Вскоре священник начал обряд венчания.
Выйдя из нутра продолговатой церкви, обвенчанные ещё раз перекрестились. Свидетель вытирал пот со лба и что-то бормотал, а свидетельница, глядясь в зеркальце, убирала потёкшую тушь.
— Теперь можно? – спросила одна девочка у другой.
-Пусть подойдут поближе.
Когда пара перешагнула за ворота, гости радостно загудели. Их вербальные поздравления настолько перемешались, что не было понятно ни одного слова. Сверху на обвенчанных посыпался рис. Нагнув головы и прищурив глаза, они немножко пробежали и сели в свадебный автомобиль
— Вот теперь и в ЗАГС можно, — бодро произнёс отец невесты.
За столом, накрытым красной бархатной материей стояла регистраторша ЗАГСА. Её звонкий решительный голос и большая блестящая брошь на левой груди превращали действо в торжественное заседание ЦК ВЛКСМ.
— Егор и София. Сегодня в этот знаменательный день…
После театрально произнесённого монолога заиграл оркестр.
В холле ждал фотограф. После длительного стояния для группового фото, гости и свидетели спешно вышли на улицу. Соня и Егор остались наедине друг с другом.
— Ты знаешь, вчера звонил этот капитан, — сказала Соня.
— Следователь? Чего он хотел от тебя?
— Насчёт Жени, девушки Ульма. Они нашли её мужа и её саму
— В Германии? Ну и как она там поживает?
— Она отравилась газом, где-то за две недели до смерти Ульма.
Лицо Егора напряглось. Он словно бы задумался о чем-то, перебирал глазами какие-то воспоминания, но потом усмехнулся и посмотрел на Соню.
— Она сама выбрала такой путь. И никто в этом не виноват.
Спустившись по винтовой лестнице к выходу, Соня вдруг произнесла несколько замявшись:
— Этот следователь вчера сделал мне предложение.
— Неудачники всегда опаздывают, — ответил Егор, но с улицы уже доносилось громкое «Горько!», и молодожены, выйдя наружу, припали друг к другу губами. Таня и Оля выбежали из окружения гостей.
— Сфотографируйте нас вместе, — попросили они.
— Серафим Семеныч, только нас четверых, — сказал Егор.
Фотограф фотографировал, гармонист играл, люди постарше пели песни. Многие сомневались, некоторые выступали против себя. Всё шло своим чередом. Солнце светило, оставаясь неизменно желтым, июльская жара зелёной, а небо синим. И утро тоже наступило по запланированному графику. Утро города не изменялось никогда.
Город, втягивая ноздрями накопившуюся за ночь на серых асфальтовых ладонях пыль и грязь, запрокидывал назад голову и, медленно выдыхая отфильтрованный воздух, шипел и поперхивался. Периодически ему удавалось прочистить свои лёгкие надрывным кашлем, но они при очередном вдохе забивались чернью улиц. Ещё немного и город бы задохнулся. Ещё немного и он лишился бы держащегося на рушимых опорах статуса «вокруг всех». Сотваренный, он может без конца агонизировать или жить в полную силу до тех пор, пока последний человек на этой земле не скажет своей твари «Хватит!» и не сломает собственноручно сделанных для неё подпорок.

Bonus track

Девочка

У меня бархатная шейка. «Танечка, какая же ты вся беленькая!» — об этом мне с детства твердили буквально все. И сестра Ольга периодически продолжает мне названивать и спрашивать, как на мою шейку подействовали недавние солнечные лучи. Белая бархатная шейка! Хрупкая фарфоровая! Я даже брею её, чтобы приятно было гладить. И если мне сорок пять, то это не говорит о том, что она несколько обвисла, как, к примеру, кожа по всему телу.
— Молодой человек, плотнее закрывайте дверь.
Худой и штаны на нём висят. А под штанами ж.опа с кулачек и непременно волосатая. Ну вот, поздоровался. Причем не «здрасьте» как обычно, а «здравствуйте». Если утром человек говорит тебе «здравствуйте», значит у него в сфере личных отношений всё налажено. Даже с такой маленькой ж.опой.
Моя напарница – ещё угрюмее меня ответила: «Здравствуйте». Ехидная крысочка с заметными над губой усиками.
— Как муж, — тут же спрашиваю я.
— Ты же знаешь, он сидит.
«Вот сучка, — подумала я. – Ты мне прекрати «здравствуйте» говорить». Ей даже идёт эта желтая поношенная кофточка с сиреневым бантом на груди. И откуда же вы все с утра такие тощие. Вошла девушка и без предварительного предупреждения закрыла за собой дверь.
— Здрасьте, — сказала она.
А напарница опять: «Здравствуйте». Моль!!!
Хоть девушка не притворяется. Нет, с вошедшим молодым человеком она не сможет сойтись, даже если он подойдёт сейчас к ней и предложит миллион. Двое худых никогда не найдут друг с другом ничего общего.
Заламинированный читательский билетик. А на фотографии она моложе и к тому же с другой причёской. Высокая. Что же она про меня думает? Знаю одно: «Эта ленивая тётка слишком долго ищет мой формуляр». Она такая высокая, что в лицо мне устремлён её пах. И я вижу через чуть раскрытую молнию джинсов её обыкновенные бежевые трусики. Даже я не позволяю себе таких носить. А в этом что-то есть, в этом росте, уродливости форм и бежевых трусиках. Пожалуй, надо подольше поискать её формуляр. Вот она уже недовольно вздыхает. Ах, что-то есть и в этом вздохе! Что-то взрослое! Нет, мальчик, тебе не светит с ней ничего! А я бы с ней попробовала. Сказала «спасибо». Куколка. Бедный ребёнок, чтобы ходить в таких трусах надо очень себя не любить. Меня возбуждают те, кто не любит себя. Бомжи меня возбуждают. Доктора. Такие же, как и мы библиотекарши. Только я люблю себя одну, хотя и возбуждаю себя, ибо я исключение из всех правил. Однажды я подобрала бомжа с улицы и притащила его к себе. Раздела, отмыла, положила на самые чистые простыни. А у него, оказывается, не функционирует. Ох, как я обрадовалась! Ещё один объект унижения. Как я люблю унижать тех, кто меня возбуждает! И хотя мне сорок пять, я до сих пор ещё ни с кем. Да! Эта моя распущенная девственность – единственное, что осталось в мире прекрасного. Бомж бегал по квартире в колготках с моими же трусами на голове и в моём лифчике. А что вы хотели за бутылку водки и полкило сосисок. Один даже попытался вставить себе в задний проход ручку цветной пушистой щётки для стирания пыли. Это было бы забавно. Вот скоро зарплата, и тогда я придумаю для себя очередной аттракцион.
Книги. Дышать их пылью я научилась на третьем курсе литинститута. Брала самую старую в одряхлевшем переплёте и нюхала, сначала не открывая, а когда приезжала домой, то садилась голая в теплую ванную и вместо того, чтобы мыться – открывала книгу и с первой страницы начинала втягивать в себя её запах. Вы знаете, как после долгого книжного голодания бывает приятен запах пожелтевшей, засаленной и ссохшейся от времени первой страницы. А за ней – второй. И вкус оторванного от неё уголка, который я клала на язык, достигая приятного эффекта тошноты. Хотя я никогда не представляла себя беременной! Предчувствие сокращения стенок желудка, который будет вынужден расстаться с продуктами жизнедеятельности, возбуждал меня как и весь этот несовершенный мир. Уже с тех пор я загадала, что буду работать в библиотеке.
— До свиданья.
Девушка ушла. С худой прелестной попкой. Что же там на улице? За окном хлопьями валит снег. Воздух выбелен, и если бы не моё ответственное положение, я догнала бы сейчас девушку и призналась ей в любви. Я готова бежать за всеми и всем признаваться в любви! Нет, лучше перепишу из формуляра номер её телефона и позвоню. Женя, рыжая Женя!
Прошло полчаса и люди как тараканы, вылезая из дверных щелей потоком заполнили библиотеку. Некрасивые, с вонючими нечищеными ртами они здороваются и стоят возле меня до тех пор, пока я не найду их формуляры. Хочется заплакать от несправедливости навалившихся тягот, но я сдерживаю слёзы. Дома я так люблю плакать. Страдаю и засыпаю. Смотрю скучные фильмы. Отчего в них так всё просто, отчего всё так просто в книгах?
Идёт Сергей, наш слесарь. Опять будет уговаривать придти к нему. Опять откажусь.
— Приду, ладно, — ответила я. – Только усы сбрей.
Ах, моя мраморная шейка! Посмотрите, чтецы, где вы ещё такую увидите!? Один, кажется, посмотрел, но он совсем стар. Льготник, куда тебе там до моей шейки, пропащий ты человечишко!

Вот мой дом, вот она я. Отклеилась обоя. Так даже необычно. Может совсем их отодрать? Всё равно тут кроме меня никто ничего не увидит. Одна поддалась легко. А не оторвать ли вторую? И всё же с ней нелегко смириться, когда верх отклеился, то это даже как-то неприлично, а вдруг ну кто-нибудь, ну кто-нибудь зайдёт. Увидит мой прелестный абажур, ковёр, обивку кресел и эту рваную обоину, что он тогда подумает обо мне? Оторву и вторую. Одену самое лучшее и к Сергею, пешком через две остановки. Воображаю, что меня повлекут ветра, а я оторвусь от земли и полечу мимо проезжающих машин и автобусов, в которые набилось столько чужих мне людей.
И вот я у Сергея. Прилетела на одном выдохе. Он действительно сбрил усы.
-Десять лет носил, — сказал он, когда я потрогала кожу у него под носом.
И, несмотря на это, она грубее, чем моя шейка.
На столе бутылка водки, бутылка дешёвого суррогатного вина. О еде я не думала вовсе. Какие ужасные диваны и даже нет кресел. Два дивана и оба не на пружинах – видно по обивке.
-Мы будем сидеть друг с другом? – спросила я, интонационно склоняясь к отрицанию.
Сергей силился поднять брови так, чтобы наружу вывалились глаза.
-Для начала я могу принести себе табуретку, — ответил он.
-Вам водки, и мне водки, — указала я на пустые рюмки.
-А может вам вино?
-Пейте, Серёжа, пейте, меньше разговоров. У нас ведь так мало времени.
Слышно как Серёжа глотает слюну. И как мне его сейчас жалко оттого, что он многого не знает, хотя дважды был женат и имел от второго брака детей.
Не давая Серёже произнести слова, говорю сама.
-Серёжа, выпейте ещё.
-А вы вино.
-Нет, нет, пейте вы один.
Так и знала: налил и выпил.
-Помолчим минуту.
-Давайте. А зачем?
-Т-с-с-с, молчание!
Подожду пока он немного захмелеет, чтобы хоть как-то раскомплексовался.
После минуты молчания наливаю ему ещё одну рюмку водки и подзываю к себе.
-Идите, Серёжа, я знаю, что вам хочется.
Сейчас он подойдёт. Стоя проглядит меня глазами, скажет что-нибудь и тут же выпьет. Встал, осмотрел, сказал, что я – «предел мечтаний» и повалил на спину.
— Стойте, Серёжа, как это предел? Вы же про меня толком ничего не знаете! Я же бес-пре-дел желаний! Сядьте рядом и успокойтесь.
Снова я путаюсь в просьбах.
-Вернее не надо успокаиваться, расслабьтесь, голову можете назад откинуть… а теперь, снимите брюки.
-Для чего?
-Как, ну вы же хотите этого?
-Этого?
-Да этого?
-Честно? Очень.
-Тогда снимайте брюки, Серёжа, и без разговоров. В этом деле разговоры ни к чему. От разговоров, Серёжа, в этом деле всё желание пропадает.
Снял и, бросив на пол, молниеносно в одних трусах плюхнулся на диван. Душевная слабость к плохим поношенным трусам приводила меня к неминуемому возбуждению.
— Откровенно, где вы покупали эти трусы? В каком это магазине нижнего белья сейчас такие продают?
Он ещё и засмущался, встрепенулся. Чувствую, хотя вида не подаёт, наверняка думает как бы избавиться от трусов. Сними, Серёженька, сними.
— Это ещё жена. Я себе редко что покупаю.
Была бы я твоей женой, Серёженька, ходил бы ты как оборванец, но вижу, что ты не готов посвятить мне свою жизнь.
— Снимите же их, Серёжа, снимите. Неужели неохота от них избавиться?
-Да, конечно.
-Вам ведь уже сколько? Сорок? В ваши годы пора избавляться от подобных вещей.
Снял трусы и положил их на брюки. Я взяла себе эти трусы в качестве сувенира на память, тем более он постыдится их когда-нибудь ещё раз надеть при женщине.
-Что же вы стоите? Присаживайтесь. И помолчим минутку. Не закрывайтесь, Серёжа, вам это не по возрасту. Проявите смелость.
Неужели он выполнит то, о чём я попрошу его сейчас. Если так, то он мой.
— Серёжа, вы не могли бы подрочить?
— Что?
— Ну, поаноноровать. Вы разве этим никогда не занимались? Вы разве не были мальчиком?
— Мальчиком был.
Настоящий комсомолец, ответил по-комсомольски. Верю, что не дрочил, но хочу, чтобы начал.
-И ни разу не…
-Нет, я другого воспитания.
-А ради меня поонанируйте немного!
Знаю, сейчас будет сопротивляться, но я его поломаю. Вижу, как он меня хочет. Знаю ведь – поспорил на работе, что сделает меня.
— Мне как-то неловко это делать. Может вы меня проинструктируете каким образом это совершить?
— Не тяните время, Серёжа, дрочите.
Серёжа принялся неспеша рукоблудить. Представляю, как ему стыдно делать это перед женщиной, тем более, что от испуга у него не поднялся.
-Когда мне остановиться?
-Когда заработает двигатель. Вы же сами знаете.
-А если он не заработает?
-Тогда зачем вы меня сюда пригласили?
-Взаимности хочется.
Опять полез. С трудом отстраняю его.
-Руки, помойте руки, Серёжа!!! Сначала хватались неизвестно за что. Уберите!!! Не надо ко мне тут микробов подселять.
-Ладно, я помою, но тогда мы начнём?
-Начнём, идите.
Тьфу! противно, когда тебя лапают после того, как трогали причинное место. Так уж и быть, покажу ему бедро, пусть изумляется, трогает и кусает… разрешу, только чтобы до моей бархатной шейки добрался. Пришёл, оторопел, чувствует, что скоро начнётся.
-Можете потрогать её Серёжа, но не забывайте дрочить.
-А как же…
-А как же вы начнёте это делать, если у вас, простите, как у колокольчика.
-С внутренней стороны очень хочется потрогать. Можно?
-Но только не долго, до появления первых признаков страсти.
-Я бы за грудки хотел.
-Какой вы бесцеремонный в словах, комсомолец.
-Но ведь первые признаки уже появились.
-Подождите, мне очень хотелось узнать у вас, сколько вы получаете?
Кипи, Серёженька, кипи. Я вижу как ты взбешён.
-Ну какое это имеет дело, не до этого ведь.
-Перестаньте, перестаньте. Ах вы порочный человек!
-Очень хочется, поймите.
Надо отстраниться от него. Ах, эта жалость любого обескуражит и расслабит. Встану возле стола.
— Знаете, Серёжа, я вам хочу сказать, что у меня небольшие проблемы. Как бы поточнее выразиться…
— Какие ещё проблемы, я сейчас заплачу и будут проблемы у меня. Вы начисто отобьете тягу к женскому полу.
— Это серьёзная проблема. С ней уж точно сейчас никто не справится, у меня наступили такие дни.
— Какие дни? Почему сегодня?
Как он мечется в ярости. Нужно его успокоить, посочувствовать, нам же говорили о сострадании к ближнему, о любви. А он действительно сейчас заплачет. Как может вылиться всякое враньё!
— Серёжа, потрогайте. Какая у меня бархатная шейка, вы такую ещё ни разу не трогали. Вы потрогайте, и всё мигом пройдёт.
— Шейка, говорите… сейчас, брюки надену и потрогаю. Нет не буду одевать, так, по-комсомольски, без порток.
Он приблизился. Начинает душить меня. Я задыхаюсь, но больше всего меня беспокоит, что он может надругаться надо мной, и тогда всё будет раскрыто. Я самая сентиментальная девственница лишусь единственного, что защищает меня и усмиряет. Как это неблагозвучно хрипеть, выпучив глаза, когда знаешь, что выход обязательно есть.
— Ой, ой, отпусти. Слышишь, отпусти, — завывает он.
— Покатаем шары, Серёженька!?
Я схватила его, целиком и полностью, он у меня в руках. И вся его дальнейшая жизнь напрямую зависит от моих действий.
— Какой из вас будет мужчина, если я оторву их вам. Станете петь сопрано. Сердце красавицы склонно к измене… Подпевайте, Серёжа.
Пока мужчине не нажмёшь он не запоёт как соловей.
— Сердце кра-а-савицы!!
— Мы сейчас с вами оперу из репертуара Джузеппе Верди споём. Знаете такую? Нет? Каждый образованный человек знает «Травиату» и не будет дожидаться, пока его за яйца возьмут, чтобы он её запел.
Толкаю его на диван и бегу в коридор, прикинув в какой очерёдности что и как одеть, чтобы побыстрее. Собираясь закрывать дверь, кричу: -Так вы, Серёженька, онанист, а не комсомолец.
Слышу как он голосит навзрыд, а ведь мы с ним вместе работаем. Я как-то про это забыла.
Теперь уже точно вечер. Обезображенный, он не прячется за грязную невинность дня, а шагает по городу полноправным победителем. Вечер, вот я иду в тебе, целуй меня! Только тебе позволю обезобразить себя так же, как ты обезображиваешь день!
— Мальчик, что за чудо? Ты видишь это, мальчик?
Мальчик отшатнулся.
— Вот это ночь, мальчик, моя ночь! Мальчик, ты только вздохни! Я хочу тебя, мальчик!
Толкаю мальчика в сугроб, и сама падаю на него, опьяненная вечерним безумием. Он вырывается, но моё тело, вдавившее его в снег, тяжелее.
— Как расстегнуть тебя, мальчик? Помоги мне.
Кричит, мол: — Тетя, отпустите!!!
— Не отпущу, родной, не отпущу. Теперь ты мне всех на свете дороже. Дыши, дыши этим воздухом, безумствуй!!!
Борьба не утихает, мальчик дерётся, но он всё ещё подо мной, и я ,как кормящая самка, не выпускаю своего ненакормленного детёныша.
— Бейся, мальчик, бейся, раздевай меня.
Как это непристойно, но ору на всю улицу. Пытаюсь снять с себя пальто. В порыве страсти рву на нём пуговицы.
— Прижмись ко мне, мальчик, прижмись, я твоя мама!
Как он пищит: — Мама, отпусти меня, мама. Домой, пойдём домой!
— Прижмись ко мне, прижмись, сынок, прижмись!
Рыдаю. Крик трансформируется в вопль. Не замечаю как вокруг меня собрались люди и пытаются поднять. Двое приводят меня в вертикальное положение. Спрашивают плохо ли мне. Я интересуюсь: где мальчик? Они недоумевают, качают головами, узнают у толпы – толпа мальчика не видела. Отталкиваю их, иду домой. По дороге плачу, пою моряцкие песни. Встречные людишки обращают на меня внимание. На месте замерла пожилая семейная пара.
— Смотри, дед, — говорю я и, задрав пальто и юбку, показываю ему заднее место. Потом спрашиваю: -Вы мальчика не видели?
Дед кричит, машет бадиком.
— Дед, а у вас давно с бабкой-то было это самое?
— Стерва, — вопит он и кидает в меня костыль.
Упал возле ног. В свою очередь поднимаю его и швыряю в кромешную тьму сугробов. Дед побежал, поскользнулся и естественно упал. По-моему сломал себе что-то, так как вопль был звериный. Бабка стояла не шелохнувшись, и только морщинистое мертвое лицо вызывало жалость и ощущение близкой смерти. Испугавшись старуху, я побежала домой, спотыкаясь из-за сломанного каблука.
Дома теплый чай. Что можно забыть в чае? Смотря то, что вы успели сделать до него. Если натворили ерунды, обычно наливаешь полстакана заварки и чай по цвету не отличить от кофе. А если день прошёл равномерно спокойно, то лучше вообще ничего не пить, чтобы не осветлять не зря придуманный крепкий напиток. Вспомнить, вспомнить с утра сегодняшний день. С чего же он начался? Как же не вспомнить его, хотя и не хочется. А чем же ещё жить? Не жить прошлым не получается. Женя! Позвонить рыжей Жени из библиотеки!
-Женя?
-Да. А кто это?
-Ты только не клади трубку, это твоя знакомая. Мы уже сегодня виделись.
-Не знаю.
-Ты очень красивая, Женя.
-Спасибо, но я вас не знаю.
-Слушай только голос, будет лишним меня представлять. Я голос и больше ничего.
-Хорошо.
-Ты любишь чай?
-Какое это имеет отношение к разговору?
-Просто чай. Я не заставляю тебя его пить. Я просто хочу услышать, что ты меня любишь.
Молчание не может повиснуть. Оно прыгает в ушах и стонет рожающей женщиной, поэтому я загадала сердечный приступ, если оно продлится дольше, хотя в молчании время умирает, и перед тобой открывается гнетущая бесконечность, с которой уже невозможно расправиться.
— Безумие любить звук, — сказала Женя. – Ты ведь голос и всё.
Как выдержать то, что у тебя нет тела и как можно забыть о бархатной белой шейке. Как ненавистны стали они мне в этот момент.
— Нельзя любить звук, нельзя, — продолжала она. – Звук может оказаться лживым.
— А тело?
— А тело нет, но тебе до этого нет никакого дела, ведь ты бестелесна.
— Но я люблю телом, понимаешь, люблю. Женечка, прошу тебя, давай встретимся, умоляю.
— Я кладу трубку.
— Нет, нет, Женя, Женя подожди! Хочешь, я угадаю какого цвета у тебя трусики?
— Ну всё.
— Бежевые обыкновенные трусики.
Молчание способно лелеять, молчанию нужно удовлетворение. Оно жаждет услады и разврата, вот оно как взбудоражилось, услышав о бежевых трусиках.
-Откуда вы знаете?
-Я же голос и способна проникать куда угодно.
-Как я вас узнаю?
— У меня бархатная шейка.
— И где эта шейка проживает?
Если бы знать, что терпят оторванные обои и усталое лицо!
— Записали? Да, кстати, погода сегодня замечательная, советую пройтись одну остановку пешком.
— Вы даже знаете где я живу?
— Да.
Где живёт Женя я не знала. Первым делом в коридоре необходимо было поклеить оторванные сегодня обои и привести себя в вид подобающий голосу. Я просто уверена, что Женя пройдёт одну остановку пешком, и мне кажется, что она будет выполнять беспрекословно всё, что я ей скажу.
Обои есть. Не на что клеить. Имеют ли значения обои? Кожа стен. Стены, вам обои нужны? Лицо, тебе нужен макияж? Лицо потеет, стены дышат. Лицо может задохнуться и завять. Стены могут расцвести цветочками обоев. Умыться. Губы обязательно накрасить. Привлеку к себе сразу внимание. Она даже оторванных обоев не заметит. Одену шляпку. Она точно отвлечёт. Выпивки необходимо поставить, как же без неё. Закусить. А то, что она обо мне подумает? Бежать в магазин. А если разминуемся? Нет, всё-таки бежать. Денег только на чекушку или на бутылку портвейна.

-Портвейн, пожалуйста.
-Портвейна?
-Я что непонятно говорю?.. Сорвалась, извините, нервничаю! Извините, спешу! Можно побыстрее?!
-Пошла ты вон отсюда!!!
-Пожалуйста, пожалуйста, дайте бутылку, и я уйду, мне очень нужно, у меня любовь!
-Слышь, Галь, у неё любовь!
-Любовь!!!
-Галь, а у нас что с тобой любви не может быть? Может нам тоже любовь нужна?! А может есть она у нас, так нам этот портвейн не нужен. А если так уж надо, то плати двойную цену.
-У меня вот, всё, что есть.
-Никак не выходит. А это у тебя что?
-Браслет.
-Золотой?
-Нет. Но он мне дорог, как подарок родителей.
-Иди в другой магазин.
-Поймите, я разминуться могу. Я вам денег завтра принесу.
-Приноси, и мы тебе портвейна завтра дадим.
-Ну хорошо, — отдаю браслет.
-И тебе вот, — мне отдают бутылку.

Где, где же эта пустая дежурная бутылка «Хванчкары»? Включился холодильник, а так бы я про еду забыла. Грусть, белая тоска мой холодильник. Есть шоколадные конфеты в вазе, восемь штук. Переложить в вазу поуже. Главное, чтобы «Хванчкара» нашлась. Теперь окончательно удовлетвориться собой в зеркале. Прошло полчаса. Нашла «Хванчкару», перелила в неё портвейн и заткнула пластмассовой пробкой. Всё на столе. Неужели она не придёт? Буду стоять у окна и смотреть на улицу. Спокойствие за окном тревожно отзывается в теле, думаешь, оторвётся что-нибудь и умрёшь, так и не дождавшись Жени. А вдруг и вправду умру. Главное сейчас об этом не думать. Была бы Женька б.лядью, я бы её так не ждала, а то вот жду, волнуюсь, нервничаю, ногти грызу. Залакировать уже не успею.
Звонок в дверь. Стоило бы оглядеть себя и квартиру на всякий случай, вдруг что-то не так, но сейчас важнее увидеть Женю, и пусть она возненавидит меня и всё, что со мной связано, это не будет иметь никакого значения, лишь бы мне было хорошо от её ненависти!
— Вы из библиотеки?
— А вы из института!
Увидела – я – затрепетала.
Обозлилась – она – старается не подавать виду. Тщетно. Я бы тоже обозлилась, если бы меня в её возрасте пригласила библиотекарша.
— Проходите.
— Никак не могла подумать, что увижу вас здесь.
— Конечно, это же моя квартира.
— И вы одна здесь живёте?
— Пока что да. Я, к сожалению, почти ничего не успела купить. Вино хотите?
— Смешно.
— Чего же тут смешного.
— Меня пригласила к себе женщина.
— Так вы же пришли. И в самом деле что здесь такого? Две девушки встретились, чтобы поболтать.
Я сказала девушки, и она улыбнулась.
-Наливайте.
Трясётся рука от волнения, надеюсь, она не заметит. Не пропустить то, как она будет пить, как будет прикасаться губами к бокалу. Затем спрятать бокал с отпечатком её губной помады, с отпечатком прожилок губ.
— Это то самое хорошее вино? – недовольно произнесла она, прикоснувшись губами к бокалу и сделав небольшой глоток.
— Теперь да. Теперь это самое лучшее вино на всём свете!
— Это каким же отвратительным должен быть свет, — сказала она, опустошив бокал. – Налейте ещё!
Теперь рука не дрожала. Меня изумила её вырывающаяся наружу распущенность, которую она пыталась изо всех сил сдержать, и моей задачей становилось распречь её.
— Как вы узнали, что у меня обыкновенные бежевые трусики?
— У вас молния была не прикрыта до конца.
— Так просто. А где же голос, с которым я разговаривала по телефону?
— Я и есть голос.
— Это к лучшему, что вы говорите сейчас иначе. Хорошо, что вы обыкновенная.
Женя подвинулась ближе и положила свою голову мне на плечо. Я не знала, что ей ответить. Я испугалась, ужасно хотелось остаться одной и тогда уже разработать план поведения с Женей. Я ведь совсем не робкая.
— Робкая ты какая-то, — сказала она нежно и сбила шляпку с моей головы.
Я была полностью разоблачена. И от охватившего лицо стыда не знала как её оскорбить.
— Хочешь, я буду твоей собачкой? – произнесла Женя и, не дождавшись ответа, лизнула меня в ухо.
Потом в щёку, шейку, нос, а я оставалась обездвиженной, напряженной и не предпринимала ответных действий.

Ещё не ночь, но и так ясно, что глаза не закроются до утра, если кто-нибудь не возвратит меня к началу этого дня.
— Ты лесбиянка, — бесстрастно промолвила я в глухой потолок, а стены тем временем то расширяли, то сужали комнату, и на весь комнатный квадрат оголялась пустота. Пустота прыгала со стола на шкаф, со шкафа на пол, с пола на кровать, пробегала по одеялу. Я закрывала глаза руками, и пустота прыгала по рукам. Сердце колотилось в животе, и я всё повторяла: — Ты лесбиянка.
Никто, кроме меня этого не слышал. Женя ушла несколько часов назад, вероятно, как только я задремала.
Сутки почти прошли. Осталось восемь минут до наступления нового дня. Перед глазами замелькали странные образы. Люди, всё люди. Но с другой стороны их ржание, топот, свист выбивали меня из графика вхождения в новый день.
— Угадай, угадай, девка, — кричали они. – Где первый сук? Прыгай!
Возле калитки в полный рост стоял отец. Мать на коленях. Страшно исхудавшие, голые они бросались в деревянный дом хлебным мякишем и жутко сквернословили. Месяц глядел на них, попыхивая сигаретой. Вдруг отец упал. Воспарив над, он повис животом на заборе. Сквозь его жуткий вопль послышался крик матери, и я увидела как никем не управляемые плети секут отца.
— Что же ты натворила, Танечка? – стонал он. – Отчего не сядешь на сук как тебе велят? Слушай, дочка. Раз живых не слушала, может мёртвым поверишь.
— Папа, прости. Как же я смогу сделать то, что ты говоришь? Ведь девственность в моей жизни – защита.
— Не страшись, прыгай! Она тебе ни к чему уже, всего поведала. Долго ли нам тут ещё мучаться?
— Папа, я боюсь, я не могу больше тебя слушать. Уйди!
— Не будет счастья тебе. Как не было, так и не будет.
Призраки и видения исчезли, возложив на меня собственную судьбу. Вот он с минуты на минуту должен родиться день. Уверена, что ночь к ночи призраки будут появляться. Что чувствуют все эти книги, смотрящие на меня с полки, уговаривая прочитать их ещё раз.
— Выбери меня. Во мне тайна, во мне любовь, — шептала каждая.
Лучше всех массажная расчёска с удлиненной округлой ручкой – большой длинноносый ёж. Смотри, папа!..

Моя напарница, ехидная крысочка, удивленно, скрывая наружную улыбку, смотрит, как я вхожу в зал библиотеки. Она моментально возвысилась, обесценивая черную юбку и такую же обычную белую кофту с облегающим, как у водолазки горлом.
— Привет, фарфоровая шейка, выглядишь не очень, — сказала крыска-библиотекарша. – что с тобой? Нездоровится? Тебе не хватает мужчины!
— Ты ведь женщина, должна меня понять.
Пусть пожирает, клянёт, топчет меня беззащитную, такую же, как и все автобусные пассажиры. Как придётся мне понять их! С каким трудом я должна буду вписаться в новую систему общества. Я буду системой… враз. Всё забуду, всё прежнее, обновлюсь. Полюблю Серёжу, Женю, напарницу. Расскажу ей всё, что было. Поцелую. Приглашу в гости. Накормлю бомжа, приклею обои, перестану нюхать книги, переливать вино с одной бутылки в другую, кричать на продавщиц, приставать к молоденьким девушкам, следить за своей шейкой. Какую глупость я сейчас начну болтать: и про детство и про утраченную девственность с весьма сомнительным предметом. Выговорюсь и ведь знаю, что заклеймят. Прощения у всех попрошу, на колени встану. Теперь моя очередь унижаться, моя очередь чувствовать перемены. И никто мне в этом не откажет.
Крысочка одобрительно кивнула, и я приступила к откровениям, надеясь стать такой же, как все.