Городская история (кусок № 4)

Городская история (Кусок № 4).
Дорогой Читатель! Это четвертый кусок Городской Истории – продолжение первых трёх. Сноски как всегда в конце текста.

17. Помойный Клён.

Озаренный кострами, Квартал Банкротов раскачивается в ночном тумане, словно грязная баржа. Крики волынок вырываются из его сырого трюма, смешиваются с запахами чеснока, пота, рома, собачьего мяса и возносятся к небесным покровителям нищих. Их гноящиеся взоры устремлены на арену Цирка Банкротов.
Цирк висит в гамаке из якорных цепей. Дырявый купол выпускает табачный дым, подсвеченный софитами, и гул толпы, ожидающей зрелищ.
Над ареной натянут батут, на котором прыгают паяцы в костюмах пуделей – парики, манжеты и кисточки хвостов вспыхивают в лучах прожекторов как желтые облака. Время от времени натяжение батута ослабевает, и клоуны падают на арену, извергая кишечные газы. Публика отвечает вялыми аплодисментами. Звуки марша взбалтывают акустический фон как ночное землетрясение.
Зрители едва умещаются на скамейках: кажется, что ветхие доски завалены мусором, из которого выныривают кричащие лица. Грязные руки передают ром и хлеб. Плавный дрейф: здесь по рядам пошел дымящийся кальян, там – мосластая кость, капающая жиром; над головами плывут миски с кукурузой и жареным луком. Пятеро шоколадных торчков плутают в сложных расчетах: тонкая бритва сверкает над плиткой вечернего лакомства, вычерчивая диагонали и странные углы. Дети ползают по рядам, обшаривая карманы бесчувственных пьяниц.
Староста квартала обливается ромом, допивая остатки. Кутаясь в плащ из птичьих перьев, он похож на стервятника утонувшего в масле. Глаза как лужи топленого сала, — их взор медленно пятнает пространство. Кончик мокнущего носа блестит, словно зеркало: в размытом блике проносятся отражения прыгающих паяцев и складчатые затылки телохранителей. Оторвавшись от бутылки, он раздраженно бросает её на арену и, продираясь сквозь икоту, повелевает:
— Борьба!
«Борьба!» — поддержали его соседи слева.
«Правильно, посмотрим на драку!» – проворчали справа.
«Гоните клоунов! Даёшь борьбу!» – прокричали сзади. – «Борьба! Борьба! Борьба!»
Конферансье расталкивает клоунов, бегущих за кулисы. Его сияющая тонзура плывет над барашками париков и пышных кисточек на проволочных хвостах. Шлейф из елочных гирлянд и парашютных строп догоняет его в центре манежа.
— По заявкам зрителей… Борьба!!! – конферансье описывает роскошный пируэт и, упав на колено, выбрасывает руку в сторону кулис. – На арене цирка… несравненная… Хильда Фламинго!
Занавес расступается: Хильда выезжает на арену на сверкающем моноцикле*. Колесо разбрасывает искры и гудит, как пропеллер – к его оси приварены серпы, вспарывающие обшивку манежа. На плечах девушки лежит кавалерийская шашка – хищная и иззубренная, словно улыбка акулы.
— Хильда долго угрожала спокойствию улиц и славе мужских гениталий, но её банда распалась после неудачного налета на бордель. Теперь она выступает в цирке, поражая уникальным навыком стрельбы с закрытыми глазами и, конечно же, росомашьей свирепостью в рукопашном бою. Встречайте! – конферансье проводил Хильду экспрессивным жестом.
Зрители вскакивают со скамеек, опрокидывая вонючие лакомства, и восторженно бьют в ладоши. От поднявшегося свиста под куполом просыпаются голуби. Выстрелы! Над кричащими головами тают султаны порохового дыма, вслед за этим на арену летят конфетти из газетных обрезков. Даже дети вскакивают, чтобы поприветствовать знаменитую Кудесницу Ножа.
Хильда летит во вьюге конфетти, рассылая воздушные поцелуи от бледных ягодиц. Маска Фламинго интригующе прозрачна, — лицо девушки проступает в ней, словно в запотевшем зеркале.
Староста хрюкает сквозь прозрачные сопли, и шлепает ладонями как при ловле мух.
На арену выползает фаланга белых париков: склоняясь к опилкам, клоуны опускают носилки с гробоподобным ящиком, закутанным в кандальные цепи. Ящик тревожен, как тайник с замершим взрывом. Зрители переходят на шепот, косые взгляды и жесты. Нет ничего громче, чем стрекот цепной передачи на моноцикле Хильды Фламинго.
Конферансье вполголоса командует работой: клоуны размыкают замки и стаскивают цепи, а затем, — бледнея лицами, — поднимают крышку ящика и скрываются за кулисами.
Ящик забит свежей землей и прелыми листьями. Аромат могилы крадется в ноздри, включая образы мавзолеев под осенним небом и венков из сухой полыньи. Конферансье опасливо бьет по ящику ногой и отбегает в сторону…
Вслед за этим земля встает колом и осыпается вокруг мощного торса; дождевые черви скатываются с покатых плеч. Земляная маска разваливается на куски, – зрителям явлен глаз, сосредоточенный на поиске пищи.
Телохранители старосты достают аркебузы* на пистолетных рукоятях и нерешительно мнутся, словно дети с хлопушками. Староста понимает, что перестарался с ромом, — зрелище падает в желудок как ленточный червь.
Тем временем обитатель ящика выбрался наружу… Зал ахнул: на арене, отряхиваясь от земли, стоял мужчина, обросший древесной корой. От головы тянулись высохшие ветви; руки, ноги и гениталии покрывала бахрома кореньев, на месте ногтей бледнели наросты грибов; огромный член раскачивался как узловатая дубина. На груди, словно солнечное жабо, слоились кленовые листья.
— Впервые на арене цирка… Встречайте… Помойный Клён!!! – Конферансье скользнул взглядом по зрительским рядам. Зрители напряженно молчали. – Помойный Клён появился в городе недавно и, конечно же, сразу возглавил когорту местных уродов. Странная мутация срастила его с деревьями. По сути, он и есть дерево, но о двух ногах. Он полностью безумен и не брезгует живым мясом. Держите детей подальше от него. Возьмите на руки собак и кошек. Сегодня Клён будет оппонентом Хильды Фламинго…
Хильда приподняла маску и, не сбавляя скорости, презрительно сплюнула на арену. Клен запрокинул голову и исторг протяжный скрип, — с таким падают вековые деревья.
— Блаженный Король, где ты ЭТО нашел?! – Староста перегнулся через бортик и мучительно выблевал на арену всё, что выпил за вечер.
Конферансье усмехнулся:
— Похоже, нашим героям не терпится показать, кто здесь крут… Ну что же… Начали!!!
С этими словами он скрылся среди зрителей. Его плащу не повезло: атакующая Хильда переехала сверкающий шлейф, разодрав его колесными серпами. Ноги, вращающие педали, смазались в бесформенные пятна. Изящный крен: двигаясь по широкой дуге, Хильда начинает маневр с ампутацией вражеских ног в звенящем финале. Колесные серпы кружатся на уровне колен древесного человека…
Зрители скандируют: победа Хильды должна быть быстрой. Староста вскакивает с места как раз тогда, когда она на скорости, имеющей значение для полета, въезжает в лужу его блевотины… Каждый зритель слышит звук, напоминающий скрип ластика, вычеркивающего резкие запятые на мокром стекле.
Зал охает: Хильда, распластавшись, скользит по арене как хоккейная шайба, её голова выстукивает мигреневые ритмы, а моноцикл кувыркается в воздухе, звеня сорванной цепью.
Конферансье встал на скамью и прокричал близорукой галерке:
— Неожиданный поворот событий… Хильда потеряла сознание!
— Яйца об камень, да окатите же её водой!!! – донеслось в ответ. – Или выставьте того, у кого с сознанием всё в порядке!
Тело Хильды замерло в конце борозды, прорытой в опилках манежа; чуть поодаль лежал моноцикл, – его колесо всё ещё вращалось.
Помойный Клён вернулся к своему ящику и опустил в него руки, а затем и голову. Минуту спустя на виду остались лишь его ноги, болтающиеся в воздухе.
— Ну и бой, — проикал Староста. – Одна в обмороке, другой зарылся в землю. Всё, ребята, пошли отсюда.
С этими словами он по очереди оторвал ягодицы от скамьи, свалился на колени и пополз к выходу.
— Смотрите, сударь! Начинается! – один из телохранителей указывал на арену.
Помойный Клён вылез наружу и тянул из ящика что-то очень большое: земля сыпалась на манеж сочными комьями.
По цирку пронеслись тревожные возгласы…
— Смотрите, это топор!
— У него оружие! Куда смотрел конферансье?!
— Цирк не отвечает за выбор оружия и само наличие такового, — возразил конферансье.
— А он не бросится на нас?!
— Это зависит только от вас.
Клён молча размахивал топором, — дровосецким орудием, подрубающим деревья как карандаши. Огромное лезвие белело, словно вырванный резец. Не сводя с него глаз, Староста вцепился в аркебузу своего телохранителя, и попытался отнять её. Телохранитель с воловьим терпением смотрел поверх головы своего босса.
— Хильда, берегись! Вставай!
В Хильду полетели объедки; тяжелая кость со стуком отскочила от её головы. Бесполезно: девушка была без сознания.
Клён занес топор над головой и молча бросился в атаку. Из складок коры на бедрах и ягодицах посыпались рыжие муравьи. За несколько шагов от Хильды его, словно флюгер, повело к велосипеду. Удар! Спицы колеса лопнули. Клен смахнул слюну, заливавшую лицо, и нанес второй удар, — мятое колесо взлетело в воздух. Третьим ударом была перерублена велосипедная цепь. Четвертый отделил седло, – оно отлетело во всплеске голубых искр. Вокруг чудовища кружились кленовые листья, когда он замахнулся для пятого удара… Древесные наросты, прикрывавшие грудь и мышцы брюшного пресса, разошлись, — в открывшихся щелях белела кожа, усыпанная следами муравьиных укусов… Удар!!! Рукоять топора переломилась…
Помойный Клён поднял изувеченный велосипед, и, падая на мостик, провел бросок через грудь. Обломки прогрохотали как стадо носорогов, рухнувших в скобяную лавку, и встали колом посреди арены.
— Кретин! – Прокричал Староста, вытягивая руку в сторону Хильды Фламинго. – Драться надо с ней, а не с велосипедом! Она главная!
Словно в ответ, Хильда поднялась на корточки и, подобрав свою шашку, отползла от велосипеда, который корчился в борцовском захвате древесного человека.
— Воды… — простонала девушка, стягивая маску.
В её лицо брызнула фруктовая шипучка.
— Щедрые чресла судьбы: Хильда снова с нами! – провозгласил конферансье.
Помойный Клён разжал захват и недоверчиво осмотрел свои руки… Из них, жалобно позвякивая, выпадали скомканные фрагменты велосипеда, – механизм проиграл сражение. Взгляд чудовища перешел на острые лопатки Хильды Фламинго, торчащие среди гастрономических, манящих, мясных холмиков мышц спины.
— Хильда, сзади! – Староста указал на Помойный Клён, подкрадывающийся со спины.
Хильда исчезла из гибельных объятий за мгновение до того, как они коснулись её шеи. С головы Помойного Клёна посыпались срезанные ветви. Проявляясь в вихре золотистых опилок, Фламинго дунула на разгоряченный клинок.
— Хильда увернулась от захвата и ЕДВА не отрезала оппоненту голову! – объявил конферансье.
В зале пророкотали овации.
Клён со скрипом опустился на четвереньки и бросился вперед, наставив на Хильду сучки, торчавшие надо лбом. Фламинго подпрыгнула и пропустила деревянный таран меж розовых пяток. В воздухе прошел металлический бриз: шашка изгибалась в голове Помойного Клёна, словно стальной гребень.
— Блаженный Король! – испуганно воскликнула Хильда, взирая на то, как чудовище пытается вытащить клинок из головы. – Как прикажете покончить с этим?! Дайте кувалду! Умоляю, дайте кувалду!
— Ну дайте же девушке кувалду!!! – раздраженно прокричали с галерки.
— На, держи! – на арену полетел судовой мушкель*.
Фламинго с трудом подняла мушкель, – молот был шире, чем её грудная клетка. Помойный Клён успел увидеть, как оружие стремительно увеличивается в размерах, падая в глаза.
Треск удара потерялся в овациях. Помойный Клён растянулся на золотых опилках арены. Шашка Хильды Фламинго торчала из его головы как зеркальный рог. Алый свет, озарявший купол, падал копьями.
Хильда, обливаясь потом, присела на древесный торс и погрузилась в расчет гонорара за выигранный бой. Обессиленная, она не смогла испугаться, встретив взор поверженного врага. Хильда слышала о том, что удары в голову могут пойти на пользу помраченному уму. Похоже, здесь случилось что-то подобное… Помойный Клён преобразился: его глаза излучали взгляд разумного существа.
— Бордель всё еще горит? – проскрипело чудовище.
Хильда насторожилась.
— Не поняла? Какой еще бордель?
— Забудь. Какой сегодня день?
— Пасмурный.
— Какой день недели?!
— А… Суббота, кажется. Да, суббота.
— Стало быть, у меня осталось всего два дня. Слезай с моей груди, мне пора идти. Ты не видела мою машину?
Профиль Хильды отразился в широком зрачке Старосты Квартала.
— В поддавки вздумали играть?! – ниточка гневной слюны выпала изо рта нищего вельможи.
Староста нырнул под локоть своего телохранителя и вырвал у него аркебузу.
— Сударь, будьте осторожны, — предупредил телохранитель. – Оружие этой модели частенько взрывается в руках…
— Отвали! – Староста потянулся к дульной части ствола и поднял прицельную сетку в форме паутины из гитарных струн.
Дождавшись, когда голова Помойного Клёна угодит-таки в паутину прицела, староста выплюнул на ладонь тлеющую сигару и поджог пороховой заряд…
Отдача выстрела разогнала его до скорости табачного плевка. Пуля в форме соска прошла мимо цели, разнесла фанерную стену цирка, вылетела наружу и с грохотом упала в механизм генератора, питавшего цирковые прожекторы.
Цирк погрузился в темноту, заполненную испуганным визгом, лаем собак и рассерженным скрипом дерева, вставшего на ноги.

18. Чаепитие среди правдивых зеркал

Иеремия отворачивался, но зеркала, издеваясь, заглядывали ему в лицо.
— Какое уродство! – воскликнул он, прикрывая лицо ладонями.
— Наружные покровы удивительно крепкие, — тут же пробубнил он, словно оправдывая новую внешность. – Что, ну что же могло вызвать столь обширную мутацию?! Кажется меня подстрелили… Я истекал кровью, умирал… Быть может пуля была начинена какими-то семенами, которые проросли во мне?
— Мутант, ты всегда разговариваешь сам с собой? – Хильда заинтересованно следила за Иеремией сквозь пар, поднимавшийся от чайной чашки.
— Пей свой чай!!! – прорычал Иеремия и, скрипя суставами, удалился в дальний конец своего жилища. Зеркала поджидали его и там.
Дом Иеремии вмещал пространство, изогнутое в форме почки. Зеркала висели повсюду: маленькие и большие, широкие и узкие, все они были вырезаны по контуру человеческого тела. Одни были велики настолько, что заползали на потолок; другие стекали на пол. Иеремия заглядывал в них, когда требовалось что-либо обсудить. Некоторые зеркала красовались париками, накладными усами и блестящими пенсне.
Из единственного окна открывался вид на медлительные шестерни городских часов: квартира Иеремии размещалась в часовой башне – сразу за камерой часового механизма. В полдень под окном двигались процессии заводных рыцарей, облаченных в золото и лазурь, а в полночь появлялись дельфины – глянцевые и обтекаемые, как чернильные капли.
В дальнем, не знающем естественного освещения конце жилища располагалась мастерская. Здесь собирались причудливые устройства из проволоки и костей. Иеремия мечтал о скелеторном изваянии, — кальцинированном идеале краниометрии и флогистона, в котором жило бы нечто абстрактное, лишенное наследственных черт и прошлого.
После длительной дискуссии с зеркалом в пенсне Иеремия убедился в том, что ваяние будет иметь позвоночник кита, увенчанный черепом королевского пингвина; сокрушительным ударом по заурядности станет киль – хрящевой стержень серповидной формы, никак и никем не истолкованный. Изящный череп лемура, оправленный в горный хрусталь, будет координировать работу хвостового отдела позвоночника.
Он грезил моментом, в котором его работа медленно исчезает из вида, — перестаёт регистрироваться сознанием, привыкшим отличать один объект от другого по набору врожденных черт. В пространстве вздуется вакуоль, скрывающая нечто немыслимое. Было бы славно водрузить её на золотую кобылицу – одну из тех, которые звенят под окном перед наступлением полудня! Чудесный наездник вырвется наружу в потоках ослепительной рефракции, оставляя за собой тающий след – цепочку стоп-кадров звенящей скачки. Кадр за кадром он проложит дорогу в сверчувственное путешествие под сенью золотых полушарий лошадиного крупа. Иеремия видел, как толпы восторженных горожан залезают на часовую башню и, теряя плотность, исчезают под пирамидальным сводом оргонного неба, обволакивающего, словно плащ, анонимное существо – его ослепительный зенит…
— Мы должны договориться о цене, мутант.
Иеремия вздрогнул и покрылся точками обеспокоенных муравьев.
— Не понял. При чем здесь мои деньги?
— Как это при чём? – Хильда склонилась к зеркалу и погрузилась в изучение ссадины под мышкой. – Я ведь твой телохранитель, а это оплачиваемая работа.
«Набивается на работу. Дохлый номер! Надо было оставить её на улице», — подумал Иеремия и произнёс, тщательно проговаривая звуки:
— А ты уже допила свой чай?!
Хильда открыла рот, чтобы ответить…

19. Сонник в сильных руках

Джага сутул, проворен и острозуб как мангуст; длинные ноги привыкли скользить по фарватерам запахов. Его череп напоминал банан: на одном конце морщилось беспокойное личико, на другом раскачивалась фашина смоляных дредов. Джага сросся с маскировочным трико; он словно облит натюрмортом выгребных ям, взболтанных до плотности сливок.
Джага не носит пуговиц, – их заменяют черепа Крысиных Королей – гордые трофеи и лучшая рекомендация для представителей его профессии.
— Вы лучший городской следопыт из тех, о которых я слышал, — Староста без запинки проговорил фразу, которую заучивал несколько часов подряд.
Это далось нелегко. Старик скрючился в раскладушке, переделанной под низкое кресло, и страдал от похмелья: глядя в его лицо казалось, что волосы и зубы состязаются в причинении боли, врастая в голову сверху и снизу. Резиденция Старосты раскачивалась на рыбацких сетях в двадцати метрах от земли; каждый новый крен, который давало жилище, сопровождался протяжным стоном хозяина.
— Меня Вы уже знаете, — сипло продолжил Староста. – Позвольте представить нашего дьякона. Его зовут Клаус.
Клаус выступил вперед, как живая перчатка: ряса из ламинированной кожи обтекала его, словно масло, оставляя нетронутым лицо, тонзуру и уши. Он узнаваем по губам цвета рыбьей печени и столбнячной осанке. Это заботливый пастырь: любой прихожанин, потерпевший от обиды или преступления, может прошептать заказ в его жесткие уши. Проблемы паствы он решает ночью и непременно сам – с помощью обреза и разделочных ножей. Но это не единственное качество, которое возвышает его место в Квартале Банкротов…
— Клаус у нас ведет переговоры, — промямлил Староста, начиная дремать. – Он у нас парень грамотный, а я так. Короче, перетрёте с Клаусом, а я покимарю…
Нос старика уткнулся в засаленный слюнявчик; веки опустились, как два грязных театральных занавеса.
— Я слышал, Вы приближаетесь к вершинам мастерства, — прошептал Клаус.
— Благодарствую, — Джага сдержанно кивнул в ответ и поморщился, заметив, что голос Клауса исходит не изо рта, а из отверстия в трахее. – Вас мучают крысы? Термиты? Вас обокрали сороки?
— Нет, нет, — успокаивающе прошелестел Клаус. – Мы кое-что потеряли.
— Я могу найти любую вещь при подробном её описании. – Джага вскинул подбородок с видом человека, которого преследует слава, и тут же, спохватившись, добавил: — Ну и если эта вещь в городе, конечно. Моя сила ограничена городской чертой.
— Вы ищете вещи? Часы, браслеты, кольца?
— Ну да. Вы описываете вещь, говорите как она выглядит, пахнет и всё такое. Выкладываете все подробности, а я их запоминаю. Затем я иду спать и во сне ищу ваше барахло. Оно мне должно присниться. Понимаете, о чем я? Я вижу во сне, где искать…
— Стоп, стоп, — забеспокоился Клаус, и, пошептавшись о чем-то со Старостой, продолжил: — А как Вы вычисляете… не вещи,… а, скажем, Крысиных Королей в стае из ста тысяч крыс?
— Так же. – Джага понял, что настал момент саморекламы. — Я вижу Крысиного Короля во сне, затем просыпаюсь и стреляю в него без промаха. Умерщвляю корень проблемы, так сказать. Кстати, с термитами справляюсь тем же образом: стреляю сквозь стену или пол – и все, омлет Царице. Без неё термитник чахнет, знаете ли. Люди говорят, что я вижу как рентген – сквозь стены там, пол или потолок. Нет, это не так на самом деле. Я вижу только во сне и только то, что происходит в городе.
— Замечательно, — облегченно выдохнул Клаус. – Мы потеряли одного человека — женщину, и один… как это… одушевленный предмет. С женщиной что хотите, то и делайте. Нам нужен только предмет. Видите ли… Это… — Клаус замялся и раздраженно щелкнул пальцами, подбирая подходящие слова. — Как бы объяснить попроще… Мы позаимствовали этот предмет у одного существа…
— Взяли в аренду с отсрочкой платежа, — подсказал Джага.
Староста натужно всхрапнул и скрипнул раскладушкой, переворачиваясь на бок.
— Точно! – просвистел Клаус. — Случится скандал, если хозяин узнает, что его собственность находится у нас и выступает в нашем цирке. У Квартала столько проблем! К чему нам лишние разборки?
— О, так это циркачи, — заинтересовался Джага. – Никогда не имел дела с людьми искусства.
— Да, это циркачи. Вот, взгляните, — Клаус протянул обрывки афиш.
— Хи… ль… да. Фла… мин… го, — запинаясь, по слогам прочитал Джага. – Симпатичная тётя. Кусается, наверное. Бэ Ка, а это ЧТО?
Джага брезгливо развернул афишу, на которой свирепствовал Помойный Клён.
— Это интересующий нас предмет… – Клаус профессионально поймал взгляд собеседника и, не давая ему уйти в недоверие, добавил: – Живое, в смысле ходячее дерево. Когда мы его нашли, оно было бессловесно и безумно. Но во время последнего шоу что-то произошло. Представляете, оно заговорило!
Джага сосредоточенно потер виски:
— Что-то крыша едет у меня… Если это и впрямь так, как Вы говорите, то уродство актера всем заметно. И соседям, и прохожим. Нельзя ли просто спросить у людей на улице: куда побежало живое дерево?
— Не все так просто! – болезненно усмехнулся Староста, поднимаясь на ноги. – Наши циркачи сбежали, наломав дров на всю оставшуюся жизнь. Разнесли наш цирк как шалаш из папирос. Посмотрите на это!
Староста указал в окно, за которым, путаясь в якорных цепях, висели доски и обрывки брезента. Выглядело это как неудачный улов, попавший в невод на месте кораблекрушения. Джага восхищенно присвистнул. Староста, яростно брызгая слюной, прервал его наблюдение звенящей речью:
— Список ущерба толще, чем Житие Блаженного Короля, но мы, Банкроты, старательно считаем деньги. И циркачи знают это! Бесплатная работа до конца дней, вот, что их здесь ждет! Они не бегают по улицам! Они залегли на дно, и уж поверьте, у них нет ни одной причины показываться…

20. Кастрация откладывается

— …Как видишь, у нас нет ни одной причины показываться, — Хильда сделала паузу, отдышалась и продолжила наступление: – По твоей вине я потеряла работу, домик в Квартале Банкротов, девочку из церковного хора, живущую по соседству, — кто теперь утешит бедняжку? – и, наконец, самое важное — репутацию актрисы… И не смей возражать! Ведь это ты обрушил купол?
— Мгновение! – встрепенулся Иеремия. – Я всего лишь залез на веревочную лестницу. Кто знал, что она сорвется вместе с куполом?…
— Короче, ты его сломал, — Хильда перечеркнула пространство ладонью, подводя итог. — Чем тебе мешал этот балаган?! – девушка склонилась к Иеремии и гневно сдула муравьев с его лица. — Прости, мутант, но при таком раскладе я ещё почаёвничаю у тебя. Не забывай, что я уже знаю, где ты живешь. Кто тебя интересует в моем лице: телохранитель или налетчица?
«В моем рискованном предприятии пушечное мясо будет очень кстати», — подумал Иеремия и вежливо ответил:
— Телохранитель, но на определенных условиях…
— Слушаю внематочно.
— Во-первых, никакой предоплаты, расчет в конце месяца, плачу шоколадом…
— Идёт, — неохотно согласилась Хильда.
— Во-вторых, ты оденешься. Твой кожный узор привлекает прохожих…
— На себя посмотри! Ладно, с этим тоже согласна.
— В третьих, тебе придется исполнять мелкие бытовые поручения. Например, ходить по магазинам. Сам я с такой рожей туда не пойду.
— Плюс двадцать пять процентов и согласна.
— По рукам!
«Посмотрим, дотянешь ли ты до зарплаты», — подумал Иеремия и перешел к поручениям:
— Сейчас же оденься и купи газет. Нам надо знать всё, что происходит в городе. Денег много не понадобится, возьмешь их у меня… Думаю, ты уже знаешь, где они лежат.
— Хорошо. – Хильда направилась к двери и, скрываясь в полумраке коридора, обронила: — Я сломала в дверном замке твой кухонный нож, так что не вздумай запираться.
Дверной проем моргнул, выпуская её бледные ягодицы, островки лопаток и блик обнаженной шашки. Иеремия поспешил к почтовому ящику, ломившемуся от корреспонденции.

21. Странные вести издалека

Первое сообщение из жандармерии: Иеремию уволили за прогул. «Гнусно, но не страшно», — подумал Иеремия, вспоминая свое отражение в зеркале. Шантаж мажордома Хаспи лопнул вместе с потерей работы.
Второе сообщение из охотничьего клуба: череп королевского пингвина ещё не найден. Интересно, сколько они провозятся с лемуром?
Пять анонимных сообщений, содержащих один и тот же текст:
Птица запуталась в ветвях! Птица запуталась в ветвях! Птица запуталась в ветвях!
Я коронован ветвями, подпирающими небо. Огибая горизонт, они восходят к зениту – густые и космически черные, волнистые пряди, обрамляющие безупречный лик Козырной Дамы, перевернутый в стратосфере как песочные часы.
Она преисполнена математических загадок. Глаза — мозаичные узоры, сложенные из чайных призм. Тонкий язык изгибается над подбородком, словно завиток алого тумана, в котором сверкают зеркальные многогранники – капельки слюны. Кончики ушей остры не меньше, чем уголки глаз.
Камея и Мех: вокруг геометрически правильного лица, покрытого стратосферным загаром, вьются волосы — густые и космически черные, волнистые пряди, сбегающие к земле для того, чтобы стать ветвями и врасти в мою голову.
— Да это же мой почерк! – изумился Иеремия.
— Мой, но очень, очень грубый, – успокоившись, добавил он. — Как будто я писал карандашом размером со столб. – Иеремия внимательно осмотрел свои пальцы, мощные, как древесные коренья. — Взгляну-ка на обратный адрес.
Адресом отправителя значился «г. Калечин, Гномий Маяк». Решив заглянуть туда вечером, Иеремия продолжил изучение почты.
На дне почтового ящика лежала бандероль от Мажордома Хаспи. Отдуваясь от настырных муравьев, Иеремия сорвал печати и высыпал на кровать шоколадные плитки – расчет за первую неделю работы.
— Наконец-то хорошая новость! – воскликнул он и сунул руку в пакет, ожидая приятных сюрпризов.
Кроме шоколада Хаспи прислал пачку фотографий – старых до сходства с патиной, и сопроводительное письмо. Вот что в нём значилось:

Дорогой друг!
Называя Вас «дорогим», я нисколько не преувеличиваю: Вы обходитесь мне недешево, а положительных итогов расследования я покамест не заметил.
Начну с ответов на Ваши вопросы.
Первое: нет, мне не нужна книжка доктора Алоиза, так как в моем доме хранятся его рукописи. Занимайтесь своим делом, милейший; коммерция – моя, а не Ваша стезя.
Второе: признаться, я не знаю, где сейчас стробы жандарма Шарки. Мне удалось проконсультироваться кое с кем, и вот что я узнал: в момент смерти жандарма его гипнотическая власть над стробами закончилась. Стробы – их было пятеро, – оказались на свободе. Видимо, стробоскоп они забрали с собой. Скажу вам больше: мы и машину-то не нашли! Стробы бросили тело хозяина и скрылись на его паромобиле. Так что если Вы нашли паромобиль жандарма Шарки, то осмотритесь повнимательнее: стробы должны быть где-то рядом. Но будьте осторожны! Я видел этих существ – негодяи, каких поискать. Зомби со взглядами насильников.

…Иеремия нахмурился, припоминая обстоятельства, при которых он обнаружил паромобиль жандарма Шарки. Муравьи деловито сновали по его сосредоточенному лицу.
— Я нашел машину возле дома Шарки, — задумчиво промолвил он.
— Но эта машина была без экипажа. А вот чуть поодаль, возле саквояжа, который я так удачно оставил на улице, лежали трупы…
Иеремия осторожно потрогал ветки, торчавшие над головой и, с горечью убедившись, что они всё еще на месте, продолжил рассуждения:
— Но машина не могла подъехать к дому сама по себе, верно?
Утвердительный кивок самому себе.
— Стало быть, возле саквояжа покоились стробы жандарма Шарки. Как сейчас вижу: они лежат по сторонам света… Стоп! Было четыре трупа, а стробов… — Иеремия торопливо перечитал записку мажордома Хаспи. – А стробов-то пятеро! Где пятый строб?! Это же уникальный свидетель…
Разобрав плюсы и минусы полученной информации, Иеремия понял, что минусов больше: стробы мертвы за исключением одного, который, вернувшись в человеческий облик, неотличим от других горожан, гуляющих по улицам.
— Так, читаю дальше.

Вообще, я считаю избранный Вами путь расследования весьма перспективным. Уверен, мимо покойного Шарки не прошло то, что все убитые имели общий интерес к Мистериям Урея. Да, да! Доктор Алоиз работал не один! Думаю, Вам не помешает небольшой экскурс в историю нашей семьи.
Видите ли, мы издавна поставляем шоколад всем, кто в нём нуждается и почти даром. Конкуренты, конечно, волнуются, но куда им до нас! Мы умеем рисковать тогда, когда другие дрожат в углу и просят потрепать их по плечу, когда все закончится.
Чтобы сбить себестоимость товара, мы варим шоколад своими силами. Я не раскрываю какую-то тайну, все об этом знают, – мы варим шоколад в городском гетто. Слыхали про Плешивое Гетто? Ни одна трусливая собака туда не заглядывает, поскольку это местечко пользуется дурной оккультной репутацией. Воистину дикое место — белое пятно в умах и картах жандармов. Население опустилось до первобытных привычек. Голодные племена обшаривают свалки в поисках пищи. Мужчины собираются для охоты на бродячих собак. На стоянках племен разбросаны кости, и некоторые из них человечьи. Шаманы камлают в развалинах многоквартирных домов. Но так было не всегда.
Видите ли, в далеком прошлом в гетто селились калечинские златоделы. Там каждый дом имеет печь для Долгой Варки*, перегонные трубы торчат из пустых окон, а ртуть до сих пор сверкает в переулках, словно мартовский лёд. Много было златоделов! Пальцем в небо попаду, если скажу, что каждый занимался Тайной Наукой на свой кособокий лад. Делов наделали – спокойно не пройти…
Представляете, ночью на Вас может напасть живой фосфоресцирующий кал! Ещё там водятся воробьи, которые сбиваются в стаи для охоты на крыс. Если крысы успевают спрятаться, меню дополняется существами побольше. Ох, и странные же это воробьи! Они вылупляются не из яиц, а из семенных коробочек мака, пробивающегося тут и там среди булыжников мостовой. Их личинки напоминают мошкару, но со временем они вырастают как надо. Клювы взрослых особей размером с кусачки. Одного парня обглодали на моих глазах: он бежал, а мяса на нём становилось меньше и меньше… Впечатляет? Слушайте дальше!
Мусорные кучи дрейфуют с наступлением темноты. Иногда в их поползновениях чувствуется план и тактический замысел.
Опять же туземцы: они метят свою территорию мочой, смешанной с бульоном из потрохов тотемного животного (есть у каждого племени). Цивилизованному человеку или хоббиту этот запашок не учуять, но если ступил на чужую землю, – берегись! Знаете, эти ребята превосходно орудуют дисками от циркулярных пил, – брошенные уверенной рукой, они бесшумно проносятся в воздухе. Вполне реально шагнуть в лужу мочи и тут же потерять голову. Короче, без дробовиков и огнемётов мы на улице не показываемся.
Да что там туземцы и воробьи! В центре гетто лежит Плешь – это местная достопримечательность, отпечаток лапы размером с городской квартал. Слоеный пирог из обломков — мятых, словно картонки. Камни, арматура, все дела. Когда Плешь появилась, златоделы набили чемоданы сухими трусами и просверкали пятками на выход. Есть легенда, что Тайная Наука привлекла инфернального Муравьеда, который разорял многоквартирные дома словно муравейники, высасывая людей через окна их жилищ. Вокруг Чудовища клубились грозовые облака. Глаз у него не было, — они летали вокруг, разыскивая новую добычу, и лишь изредка отдыхали в сморщенных глазницах, рассыпанных по хребту чудовища. Жабры раздувались, поднимая пылевые бури. Молнии непрестанно били в мохнатый горб, сливавшийся с тучами. Понос заливал задние лапы, привлекая мух. Вообще, тот еще был урод.
Но сейчас его нет, конечно. Местные говорят, за ним охотились Дама и Валет, — какие-то безымянные герои. Дама заманила монстра в трущобы, где каждая лачуга была забита взрывчаткой, а Валет поджег фитили. Говорят, в тот день на Каменный Луг обрушился гром и ливень дымящихся потрохов.
По крайней мере, детей пугают этой сказочкой, а так ли было на самом деле, я не знаю.
Так мы и жили: расстреливали живой кал, оборонялись от наседавшего мусора, голодных туземцев, и слушали страшные легенды гетто. Шоколад варился исправно, а продавался и того лучше. Но однажды пришёл доктор Алоиз, – его ещё не выгнали из Университета, — и сказал: ребята, пойдемте искать кости драконов, у златоделов они табунами водились. Моя молодёжь фартуки побросала и бегом за этим чудаком, — чего-чего, а костей, конечно же, никто из них до этого не видал! Но покойник был порядочным хоббитом и оставил при себе только двоих. Увы, они и были убиты первыми. Вслед за ними отправился доктор Алоиз, а затем пришёл черед нашего общего знакомого – жандарма Шарки. Посмотрите на фотографии, которые я Вам прислал, и увидите несчастных…

Иеремия взглянул на фотографии.
Первая: проспект, сдавленный стенами домов, упирается в горизонт. Доски деревянного настила подняты, – стоят по сторонам, словно грязные идолы. В открывшейся канаве белеют позвонки, разбросанные по всей протяженности проспекта, и массивный череп, напоминающий птичий. Белые зубы сомкнуты, словно застежка-молния.
Над останками стоят хоббиты: пробковые шлемы, опутанные москитными сетками, грубые робы, патронташи, мушкеты – по два на голову, охотничьи ножи, грязные лопаты и заступы. Под ногами на мятых платках разложены кисточки, скребки, пузырьки с кислотой и анатомические атласы. Иеремия сразу угадывает доктора Алоиза, – он похож на близорукого, но бодрого знатока хиромантии. Бакенбарды торчат как лакированные. Молодые хоббиты: один хмур, словно портрет в тёмном углу, и сутул; второй только что перенес оспу. Ясно, что работниками они были никудышными.
Вторая фотография: хоббиты стоят на крыше высотного здания, — за парапетом темнеют архипелаги городских кварталов. Под их ногами торчит арматура, обрамляющая края огромной дыры. Сквозь дыру видно, что дом завален крупными яйцами… Страус? Крокодил? Несколько яиц извлечено на крышу, – они бледны, как пузыри кипящего сыра.
Третья фотография: хоббиты улыбаются. В руках доктора Алоиза свернулся молодой Гекко, — гибкий хвост свисает до самой земли. Молодые помощники косятся на опасную тварь, вцепившись в свои ножи. За спинами хоббитов громоздится клетка, сваренная из арматурных прутьев. Она задрапирована брезентом. В небольшой щели – прямо над головами хоббитов – блестит неподвижное око, рассеченное вертикальным зрачком.

«Всё понятно», — подумал Иеремия. – «Доктор Алоиз нашёл-таки своих драконов. Одно неясно: если хоббитов было трое, то кто же их фотографировал?» Иеремия сделал несколько предположений и, не удовлетворившись ими, вернулся к записке мажордома Хаспи.

Вас наверняка посетило недоумение: если Алоиз отправился на поиски драконов, то при чем здесь Мистерии Урея, с которых, собственно, я и начал своё письмо? Да при всем при том! Прочитайте его рабочие записки (прилагаю фрагменты, которые удалось найти) и догадайтесь сами.
Труп доктора Алоиза мы забрали, благодарствуем за участие и заботу. Тело уже пущено на удобрения по всем похоронным обычаям. Если желаете колдовать, воспользуйтесь трупом жандарма Шарки, — мы сдали его в городской морг.

К письму были подколоты исписанные блакнотные листы, походившие на дневник: текст разбит на куски, соответствовавшие календарным датам. Видно, что рабочие записки повреждены и не имеют ни начала, ни конца. Едва разбирая почерк, Иеремия продолжил чтение…

11-е.
С утра идет дождь. Вынуждены сидеть без дела. Убо гадает на костях дикой собаки, убитой в полнолуние над отражением в дождевой воде. Сплошь дурные предзнаменования. Ребята караулят по очереди.

19-е.
Убо говорит, что знает место, где водились драконы и готов нас туда отвести. Дорога будет нелегкой и опасной. Да и место это злое, Убо боится там появляться. Но он будет бороться со страхом, если я подарю ему мушкет и нашу фотокамеру. Я согласился. Убо говорит, что надо выйти к Плеши, то есть пересечь гетто до самого его центра… Храни нас Король! Что и говорить – рискую головой!

Остальные страницы дневника были сморщены, словно гнилые листья. Дрожащие строки исчезали в разрывах и пятнах грязи. Повествование напоминало пунктир…

…Убо прячется, когда появляются Змееловы, а появляются они каждые полчаса: сохраняя дистанцию, следят, что я делаю с особью Дк-20. Крошечный Гк-21 их совсем не интересует. Вероятно, они поняли, что Дк-20 плодоносящая особь, а Гк-21 её вспомогательный организм, — сталкер, автономный орган зрения и разведки…

…паралич. Я готов вырыть себе могилу голыми руками… О горе! Нам не спасти её…

На этом дневник закончился.
— Что же это нам даёт? Так много новой информации… – задумчиво произнес Иеремия.
— Всё очень неоднозначно, – твердо возразил он самому себе. – Нужно выбрать рабочую гипотезу. Ясно, что Арчибальд Алоиз был проклят и пережил какую-то катастрофу. Согласен, Уреане действительно «при всем при том». Боюсь, расследование заведет меня в Плешивое Гетто. Яйца об камень, где же мой ящер? Единственная живая душа, с которой я могу говорить, не боясь показаться дурачком, и та свалила из моей жизни… — Иеремия вскочил на ноги и направился в мастерскую. – Так, решено! Перво-наперво найду своего Гекко, а там посмотрим. – Иеремия утвердительно кивнул головой, соглашаясь со своими словами. – Итак, Гномий Маяк стоит под номером первым в наших текущих планах. Если я там был, то и Гекко должен обитать где-то неподалеку. Второй пункт – часовня в Квартале Банкротов. Было бы чудесно найти там Змеелова в тигровой маске – того самого, из дневника. Интересно, насколько Хильда заинтересована в своей работе? Пойдет ли она за мной в дикие кварталы гетто?
— Только за доплату, — резко ответила Хильда. – Кстати, что ты там забыл?
Иеремия смутился и неловко обернулся на звук её голоса. Девушка стояла в дверях совершенно преобразившаяся.
Под маской бледнело розовое пятно: шейный платок скрывался за лацканами угольного френча, сливавшегося с тенями. Серебряные галуны обтекали её силуэт, словно гаснущие фейерверки. Волосы лобка отливали металлом и закручивались, как пружины. Наряд дополняли обнаженная шашка, камея — нежная как моллюск, кожаный саквояж, лиловые чулки и туфли на высокой танкетке.
— Похоже, ты сделала всё для того, чтобы не выделяться в толпе, — съязвил Иеремия, указывая на крашенный лобок.
Шашка со стуком врезалась в деревянную промежность.
— Что ты имеешь против женского тела, мутант?! – в голосе Хильды смешались шипение и треск гремучей змеи. – С чего бы это я должна его скрывать?! – Клинок прошелся по щекам Иеремии, а саквояж полетел на кровать и раскрылся: наружу вырвалось механическое тиканье.
— Смотри, что я надыбала, — успокоившись, сказала Хильда.
Иеремия заглянул в саквояж и с треском опустился на кровать. Ветки на голове обречённо поникли.
— Я столько денег не давал. Где ты это взяла?
Саквояж был доверху забит карманными часами. Все они были на ходу – тикали и скрипели, словно рой металлических цикад.
— Зашла в ювелирный магазин, — небрежно бросила Хильда, разглядывая свою камею в зеркале. – У тебя не соседи, а стадо непуганых бизонов. В первый раз вижу, чтобы ювелирные магазины открывались без охраны… О, фотографии!
Иеремия протянул руку к фотографиям мажордома Хаспи, но поздно: Хильда уже завладела ими.
— Ух, какой страшный мутант, — выдохнула девушка.
— Что, ни разу не видела хоббитов?
— Это не хоббит, — возразила Хильда. – Это гоминид.
— Ой, да неужели? – деланно изумился Иеремия. — Давай-ка фотографии назад, они чужие…
С этими словами он выхватил фотографии и бросил их в ящик письменного стола. За мгновение до того, как закрыть стол и похоронить фотографии в его пыльном желудке, Иеремия бросил прощальный взгляд на фотографию доктора Алоиза. Ветви на его голове вздрогнули, словно шланги, в которые внезапно подали воду… поверх знакомых фотографий лежала карточка, которую он, видимо, не заметил или нечаянно выронил на кровать, когда листал дневник.
…Доктор Алоиз стоит на фоне равнины, выстланной кирпичной крошкой вперемешку с обломками каменной кладки. Кругом бетон и арматура – шерсть и чешуя опустошенной земли. На окраинах Плеши стоят многоэтажные дома. Солнечный свет нестерпимо ярок – обнаженные люди, лежащие на бетонных плитах, не отбрасывают теней. Рядом с Арчибальдом Алоизом стоит дикарь. Хильда права – это человек. На нём проволочные очки без стекол и ржавый стетоскоп, который он держит перед собой, прислушиваясь к воздуху. Выражение глаз таково, как будто он что-то слышит. Лицо покрыто топографическим узором, картой города, прописанной до мельчайших деталей. В волосах как на петушином кладбище – сплошь перья и кости.
Иеремия знает этого человека. Это помощник доктора Алоиза – Убо, но он знаком не только по страницам дневника…
Осаждая память, Иеремия хватает-таки скользкий образ: призрак Убо, облаченный в нефть и гнев, заглатывает его руку по локоть… грохочет выстрел, и торс чудовища лопается, словно пороховая бочка, объятая огнем.
— Чего это ты так напрягся, мутант? – поинтересовалась Хильда.
Иеремия вздохнул и выложил всё без остатка.

22. Сон Джаги

Джага крадется сквозь стеклянный лес и кружащиеся листья. Калории сгорают в мышцах, а те выжимают дыхательный ритм: вдох прижимает к земле, а выдох подбрасывает в воздух, играющий золотыми листьями и спутанными дредами*.
Выдох: Джага возносится к верхним этажам сыроподобных домов и любуется своим отражением в оконных стеклах…
Его голова прикрыта роскошным капюшоном из филе головоногого моллюска, упругие дреды колышутся, словно щупальца, а тело скрывается в изящной раковине, расписанной кислотно-оранжевыми полосами.
Слетая вниз, Джага кувыркается и бьется раковиной о стены домов, хохочет скрипящим басом зубатого кита, продираясь сквозь ругань ворон и грачей.
Мягкое приземление на дреды: Джага продолжает путь, перебирая щупальцами, как наутилус. Вытянув глаза, дрожащие на перламутровых стебельках, он всматривается в следы Хильды Фламинго. В теплых люминесцирующих отпечатках начинаются стройные лапы розовых птиц; каждый новый след открывает новый кадр анимационной ленты: разбегаясь, фламинго расправляет крылья и влетает в стеклянную витрину ювелирного магазина. Осколки и стеклянная пыль замерли в воздухе, словно вьюга, для которой остановилось время.
Прямолинейная девушка. Двери ей не нужны.
Следуя за фламинго, Джага протискивается в пробоину, и оказывается в магазине.
Товар выглядит так, как будто в магазине работали помпой для похищения атмосфер: золото вырвано из своих бархатных бутонов, бриллианты скрипят на полу, как галька. Фонтаны битого стекла остановились над стеллажами и витринами и блестят, как ледяные астры…
Следопыт разгребает завалы драгоценных камней и погружается в осмотр фантоматов*, обжигающих пространство сочным фосфеном*. Фантоматы, равно как и сны, рождены грезами людей, а что может сказать о людях больше, чем скрытая начинка ума?
Фантомат Хильды Фламинго подсаживает на витрину фантомат продавщицы; языки девушек, слившись, стекают золотым песком. Проползая мимо, Джага задевает их своей раковиной, и они беззвучно рассыпаются. Фантомат ювелира давит брюхом фантомат Хильды Фламинго, — её пятки выставлены в потолок, а икры напряжены до сходства с освежеванными кошками. Лоб ювелира сочится золотым песком. Обогнув композицию, Джага видит, что спина ювелира покрыта полосой тигриной шерсти, завершенной толстым хвостом, который сплетается с фантомным хвостом Хильды Фламинго. Яйца ныряют как противолодочные мины в чернильных волнах; золотая пена стекает по внутренней поверхности бёдер. Подползая к композиции, где Хильда кончает, выгнувшись дугой, а ювелир удерживает её зубами за холку, Джага слышит тревожный шорох и втягивается в раковину, закрыв вход в неё надежной мясной бронёй. Сквозь перламутровые складки он видит, как спина ювелира взрывается под натиском вязкого, как жидкое стекло, позвоночного столба. Изгибаясь, как хилый побег, позвоночник падает на пол, хрустальный череп разлетается вдребезги, выбрасывая мозг, органы зрения и гортани на бриллиантовые россыпи.
— Я простой зевака, — предупреждает Джага, отползая в сторону.
— Зевай в другом месте, — отвечает астральный шпион, расправляя нервные окончания. – Здесь расследование идёт. Облава уже приближается.
Мозг барахтается в драгоценных камнях и подползает к окну, содрогаясь, как студень. Взгляд глаз, лишенных век и какого-либо выражения, остановился на мраморной полоске задымленного неба.
Последовав примеру астрального шпиона, Джага вскрикнул от изумления: над крышами домов замер фантомат могучего дерева. Вокруг его густой кроны парила жестяная птица; треугольные блики вспыхивали на её крыльях, — чистых, как зеркала.

23. Прыжок из гнезда

— …Развязка может состояться послезавтра, в Часовне Квартала Банкротов, — закончил Иеремия, воодушевленный тем, как по ходу рассказа менялось выражение лица Хильды Фламинго: от презрения к недоверию и от него к самому искреннему изумлению. – Однако до похода в Часовню я должен заглянуть на Гномий Маяк, — тут же, словно извиняясь, добавил он. – Видишь ли, я должен найти своего Гекко, мне дорога эта бессловесная тварь. Кроме того, там я надеюсь увидеть свою машину, свой револьвер и одну престранную вещицу, без которой, — со слов Клариссы, — я не подойду к Уреанам ближе, чем на дистанцию окрика.
— Я как телохранитель последую за тобой, — заверила Хильда, взвесив все за и против. – Заметь, я охраняю только тело. Вернее, я охраняю тело от посягательств со стороны других тел. От заклинаний и привидений во фраках из грязи я тебя закрывать не буду… Что это?!
В подъезде грянули литавры. Ритмичный грохот приближался к двери, — мощный, как видение подкованных мамонтов, исходящих бензиновым душком.
Хильда приникла к дверному глазку, щелкнула засовом и тут же бросилась прочь. Саквояж со звоном захлопнулся, вслед за этим девушка стиснула деревянные пальцы Иеремии.
— Это Ржавые Генералы, бежим, — прошептала она, испуганно оглядываясь на дверь.
— Что, отозвались часики, — пробурчал Иеремия.
Гул железных шагов стих у порога.
Удар! Дверь выгнулась, как пружинный матрас под весом толстухи, и скрылась в облаках известняковой пыли.
— Именем закона, откройте! – приказал незваный гость. Голос звучал так, как будто он кричал через подушку.
Окончание фразы потерялось в механическом лязге, с которым ожили городские часы. Под окном вспыхнули золотые навершия рыцарских шлемов.
— Окно! – догадался Иеремия. – Бежим!
Хильда, опережая призыв, вскочила на подоконник и, клацнув набойками, прыгнула на спину золотого коня. Иеремия последовал за ней. Изваяние лошади взвизгнуло под его весом: передние копыта оторвались от сверкающих рельсов, крепежные болты брызнули, словно сорванные бусы. Хильда возмущенно вскрикнула, когда Иеремия, восстанавливая равновесие, схватил её за колени.
Золотая процессия тронулась. Квадрат портала, выходящего на улицу, надвигался на глаза. В лазурном проеме мелькали беспокойные птицы. В окне, оставшемся за спиной, вскипела струя пыли, в которой пронеслось что-то широкое и тёмное…

24. Головы героев растут в цене

…Кованый башмак сработал как поршень: дверь влетела в квартиру, словно игральная карта, получившая щелчок. Дверной проем выглядел так, словно в нём взорвалась пудреница.
У порога замерли Ржавые Генералы, — кубические и свирепые.
Спины Генералов упакованы в броню, нависающую над головой, обтекающую плечи справа и слева. Слой металла отделяет их от агрегатов бензинового двигателя, наваренных прямо на броню. Двигатель вращает гибкий вал, а тот, в свою очередь, роторы бюндель-мушкетов системы «Назгул»* – по одному орудию на каждую руку. Этими пушками можно гравировать сейфы и брить дубовые рощи. Попадание в живую цель оголяет душу быстрее, чем пламя доменной печи. Под сенью железа блестят стекла противогазов, морщатся плащи и гофрированные трубки, бледнеют оловянные ордена. Дыхание Генералов надрывное и сиплое.
Для кровавых междусобойчиков заточены Острия Чести – мясницкие ножи, переделанные в шпаги ровно настолько, чтобы к практичности первых прибавить изящество вторых. Каждый Генерал помечен цифрой — белой трещиной анонимности.
— Господа! Ворота пали, ловите преступницу! – призвал мелодичный тенор Генерала номер Один.
Генералы ворвались в квартиру, толкаясь, словно бронированные черепахи. Генерал номер Один шагнул за порог, и сорвал косяк перфорированной выхлопной трубой. Генерал номер Два повел связкой стволов и смахнул на пол великолепную коллекцию птичьих черепов, украшенных лубочной живописью.
— Сударь, да это мужское жилище! – воскликнул Генерал номер Три, заглянув в корзину с грязным бельем.
— Неудивительно, — отозвался Генерал номер Один. — Фламинго имитирует мужество с помощью штанов, подтяжек, и трусов с ширинкой.
Послышался звон битого стекла: Генералы расправлялись с зеркалами с истерией самоубийц. Генерал номер Два обрушил оба мушкета на зеркало в пенсне. Генерал номер Четыре лягнул зеркало с пушистыми усами. Генерал номер Пять протер зеркало в алом галстуке, поправил оловянную звезду у себя на груди и нанес отражению сокрушительный удар головой.
Генерал номер Один забросил мушкеты за спину, извлек Острие Чести и срезал лампочки, свисавшие с потолка.
— Сударь, посмотрите что я нашел! – прогудел Генерал номер Шесть, вытаскивая из мастерской позвоночник кита, изогнутый буквой S.
— Немедленно избавьтесь от этого, — предложил Генерал номер Один, сдавшийся на пути узнавания странных останков, — ЭТО может быть заразно.
Позвоночник кита врезался в стену и осыпался костяной мукой.
— Сударь, здесь скелет гориллы в гидрокостюме! – доложил Генерал номер Пять.
— Так обезглавьте же его во имя справедливости! – призвал Генерал номер Один.
Бронзовая шлем-маска свалилась с резиновых плеч и покатилась по полу, сверкая стеклянным глазом.
Хрустнуло дерево: Генерал номер Два вспарывал половые доски, орудуя Острием Чести как консервным ножом. Генерал номер Три зарылся в подушку: в облаке перьев мелькали его локтевые щитки, сверкал нож, трубка противогаза болталась, как хобот экстатичного слона.
— А Вам не кажется, сударь, что шпионы ошиблись, — произнес Генерал номер Три, отрываясь от вскрытой перины, — здесь ничего нет. Никаких следов Фламинго…
— Работайте, — отрезал Генерал номер Один. – Шпионы не ошибаются.
— Не понял, что за тон?! – встрепенулся Генерал номер Три. – Не смотря на мой номер, я такой же Генерал, как и Вы…
— Первый совсем зазнался, — поддержал коллегу Генерал номер Четыре.
Остальные Генералы сошлись к углям конфликта. Генерал номер Один почувствовал себя розовым и раздетым.
— Первый, огласи-ка оракул ещё раз, — потребовал Генерал номер Два, которому давно надоела его роль.
Первый обвел коллег запотевшим взором и пропел:
В зубастом пространстве часов, у основанья ветвей, рассыпаны птичьи перья…
Второй прислушался к органной музыке, лившейся из механизма городских часов.
— А почему ты решил, что речь шла о городских часах? – спросил Второй, поймав в музыке кончик беспокойной мысли.
— Есть варианты?
— Есть, — заверил Второй. – В этой берлоге тикают городские часы, но нет никаких деревьев. Заметь, оракул гласит: у основанья ветвей. Где ветви? Их здесь нет…
— Мудрое замечание, — усмехнувшись, вставил Первый.
— Постой… «Пространство часов» можно найти в более подходящем месте. Например, — Второй сделал триумфальную паузу, — прошу внимания, господа, — Второй принял позу победителя, — В САДУ ЗАВОДНЫХ ДЕРЕВЬЕВ!!!
Внезапное озарение вынесло Генералов на улицу. Разгромленная квартира истекала запахами машинного масла.
Городские часы завершили свою полуденную работу. У окна показалась процессия заводных рыцарей. Иеремия и Хильда сидели на золотом коне как варвары в окружении сверкающих стражей техно-культуры.
Иеремия забрался на подоконник и съежился в атмосфере погрома:
— Шило в зад тому, кто затащил чумных броненосцев в мою тесную жизнь.
— Нас ждут большие дела, — напомнила Хильда, пропуская реплику мимо ушей. – Гномий маяк и старый приятель Гекко…
…Через четверть часа Иеремия забил дверь гвоздями, сверху наложил половые доски и вышел на улицу, не оборачиваясь. Он знал, что прежним назад не вернётся.

Гремлин,
Сентябрь, 2006 г.

* Моноцикл – велосипед с одним-единственным колесом, излюбленный транспорт жонглеров.
* Аркебуза – ранний вид огнестрельного оружия; металлическая труба, заваренная с одного конца, в котором просверливалось затравочное отверстие. Аркебуза заряжалась с дульного конца ствола, в который засыпался порох, и закатывалась пуля (иногда засыпались гвозди и даже оловянные пуговицы). Выстрел осуществлялся путем воспламенения порохового заряда через затравочное отверстие, – в него вставлялся фитиль. Ни о каком прицеливании речи и быть не могло: в момент выстрела аркебузер отворачивался в сторону, чтобы уберечь глаза от искр; вероятность того, что оружие взорвется прямо в руках, была очень велика.
* Мушкель – деревянный молот, ударная часть которого представляла собой обрезок бревна. Изначально боевое оружие, позже – предмет хозяйственного инвентаря, большая киянка.
* Златоделы – ремесленники, практиковавшие алхимию. Долгая Варка – длительное кипячение, в процессе которого осуществлялось преобразование ртути в золото.
* Новорожденные Слитки – термин алхимии. Процесс изготовления золота описывается как вынашивание и рождение ребенка; удачная операция заканчивается извержением золота на поверхность кипящего вещества, которое вкупе с колбой для Долгой Варки есть ни что иное как материнское чрево.
* Дреды – тугие и длинные косички.
* Фантоматы – эффекты воображения, ведущие самостоятельную жизнь; «телесные мысли». Фантом + Автомат.
* Фосфеновый – цвет пятен, которые вы продолжаете видеть, отвернувшись от яркого света.
* Бюндель-мушкет системы «Назгул». Бюндель-система упоминалась в примечаниях к первой части Городской Истории. Напоминаю: основой конструкции является вращающаяся связка стволов, которые разряжаются один за другим, по очереди. Жандарм Шарки был вооружен бюндель-револьвером, работавшим на пружинном приводе. Бюндель-мушкет имеет неподвижную казенную часть и вращающуюся связку ружейных стволов. Естественно, такая конструкция тяжелее пистолетной. Для её работы требуется более мощный привод. Ржавые Генералы используют силу двигателей внутреннего сгорания (установлены за спиной). Назгул (почерпнуто из ВК) – развоплощенный властелин кольца, призрачный убийца, вестник катастрофы.