Город Маргариток

***
Солнце — красное, опухшее — очнулось вместе со мной и обнаружило себя на желто-зеленом небе — так выглядит порой старый синяк, а еще такой цвет был у пеньковых ложных опят — ядовитый…
Потягиваясь, я зачерпнул из старой консервной банки пучок мертвых цветов и направился к окну — без стекла и с раскрошенной свисающей рамой — несмотря и на это, было слишком нехолодно!
Ух! Цветы полетели вниз — на обломки бетонных перекрытий, прямо на кучу своих догнивающих предшественников…
Пора купить новые.
Купить — как это странно звучит!
Нас двое в Городе — я и женщина, продающая цветы — беззубая и безумная старуха… Она неизменно… сколько? — уже чертову прорву лет берет с меня по пять монет за букет — все равно каких монет — ведь ей же не с кем ими расплачиваться…
Что ж, каждый живет своими воспоминаниями…
Я раньше любил собирать грибы. Бредешь себе с палочкой по лесу, ковыряешь листву — и вот — россыпь неприметных поначалу бугорков оказывается колонией груздей, с их бесподобным горько-махровым ароматом, чем-то похожим, кажется, на хвою… Впрочем, я уже не помню. Конечно, удовольствие на любителя, но для меня в нем было что-то эротическое — как ласкать груди Риты, например.
Стоп! Я обязательно упомяну и об этом. А пока очень больно. И через столько лет. Хорошо, что в развалинах аптеки нашелся валидол — в алюминиевых столбиках, хоть и наполовину разложившийся. Таблеточку под язык — и становится легче …
О чем бишь я?
Да, как раньше грузди, маслята, теперь с той же палочкой каждое утро я выхожу в Город — и иду к развалинам банка — надо же чем-то заплатить за цветы. Переворачивая камешки, мелкие осколки стен, стекол и прочего мусора, отыскать монетку-другую — какая в этом эротика?
Раньше были бумажные деньги. И за эти бумажки с портретами каких-то людей… Нет! О Боже, какая странная была жизнь!
Рита — самое восхитительное существо, которое когда-либо порождал мир, — ведь мы хотели разойтись с ней из-за этих бумажек!
Ее глаза — мягкие, ягодные — и плакавшие-то, казалось, чистым фруктовым соком… И она: «Я выйду за того, у кого есть деньги! Хватит терпеть это!» А я молил ее подождать еще немного. Ританька…
Верю, даже непогребенная, ты заслужила самое лучшее место в раю. Ты была такая… Ты была единственная, кого я любил в этой жизни.
Мне не так жалко детей…
Черт возьми, считалось же раньше, что рождение близнецов — к великим бедствиям. Они родились сразу перед тем, как случилось Это. И мы еще не придумали им имена… Конечно, они были пухленькие, миленькие. Но, не будь их, Ритка, возможно выжила бы, как выжил я. Выжил! Я выжил. Зачем? Зачем? За что мне эти муки, ты, чертов ублюдочный бог? Зачем ты отнял у меня Риту? Мою Риту. Ри-ту… Моего Ритунчика… Зачем? Ри-ри-ри-ри…туленьку…

***
Да, деньги… Ах, деньги… Цветы?
Город сжимал меня с четырех сторон и шумел, шумел невообразимо. Погруженный в мысли о Рите, я шел чуть медленнее всех и прохожие обпрыгивали меня, поминая порой недобрым словом. Я был чужеродным микробом, а они — антителами, идентичными клетками — тысячи клерков в пиджаках всех оттенков серого цвета — единственное, пожалуй, их отличие — и сотни девушек в черном от головы до ног, неизменно работавшие секретаршами, — эти уж ничем не отличались друг от друга. Сверху эта масса, наверное, представляла собой огромную кольчугу с переливно двигающимися колечками — место продвинувшегося тут же заполнялось сзади идущим — и так бесконечно. Или, может быть, чешую гигантской рыбы, у которой я, в каком-то дурацком ярком свитере и затертых джинсах, служил единственным глазом, скованным глазницей, но все же более свободным, чем любая отдельно взятая чешуйка… Конечно, звучит это примитивно, но, в конце концов, я был только сторожем, охранявшим оставленные на ночь клерками конторы, да еще пытавшимся писать стихи — безусловно, плохие, но ведь это не преступление, правда? Рите, впрочем, они нравились… Я был влюблен! Любой из толпосоставляющих серопиджачных клерков, клонированная клетка общего сознания, назвал бы мои чувства ерундой… Сейчас-то моя правота очевидна, а тогда… Рите, еще не жене моей, а только объекту ухаживаний, было, казалось, на меня плевать. В ту пору она, наивнейший ребенок, была увлечена только одним — своей переквалификацией в business-woman. Сердце у меня тогда болело не меньше, чем сейчас!
В тот день я шел к ней — чтобы насладиться очередной толикой снисходительности: она бы открыла дверь, сказала «здравствуй» и пару слов из вежливости — обычно все происходило именно так — после чего я, наверное, пошел бы и выпил – водки с пивом — так мне стало бы повеселей…
На углу улицы толпа плавно обтекала, почему-то не захлестывая, маленький участок суши — метр на метр. Нет, не то чтобы в Городе было принято торговать на тротуаре — наоборот, это было крайне неожиданно!
— Молодой человек! Купите цветы!
Шел-то я, смотря себе под ноги, — это давняя привычка: задумываясь, опускать взгляд. Глаза мои сначала наткнулись на доисторические чеботы с заправленными в них венистыми ногами в шерстяных носках, а потом, в беге наверх, изумленно вняли и остальному: телогрейка, почти зэковская, с выглядывающим из-под нее толстенным, войлочным подолом, и серо-сиреневый головной платок с большой молевой червоточиной на макушке. Женщине было лет 4… Я не умел тогда (да, в общем, и не научился) различать возраст женщины за сорок — они меня просто не интересовали. Сорок, пятьдесят — пойди пойми: одна молодится, другая постарела раньше времени… Эта, впрочем, не молодилась, хотя выглядела и не безобразно: по крайней мере, две трети зубов у нее наличествовало.
Цветы, которые она предлагала, поначалу показались мне чересчур тусклыми, даже траурными. Ромашки, васильки, гвоздички — им полагалось бы быть полевыми, но для полевых в стоявшую засуху они были слишком сочными — выходит, их нарочно выращивали, но зачем?
— Но это же не розы, — тупо произнес я, пытаясь хоть как-то устоять на ногах, ибо ничего не видящие прохожие постоянно пытались меня сбить — я стоял против течения.
Торговка расхохоталась: «Эко ты заметил! Розы — городские цветы, сынок. А это — смотри какая прелесть! Пять монет — и твоя девушка будет в восторге…
…Городские цветы… Да розы были цветами этого города. Розы дарили своим избранницам все эти клерки в пыльных серых пиджаках… Избранницы эти были всегда в черных платьях, в черных же туфлях на огромном каблуке (каблуков я никогда не понимал). Красное к черному.
Цветы Города. Города, который в честь Риты я назвал Ритаград…

***
Это было так… После одной из чудовищных ночей, которая, как всегда, казалась последней: в смрадном воздухе будто роились невидимые гады – от их прикосновений по коже бежал нестерпимый зуд и еще они забивались в легкие и мешали дышать – после одной из таких ночей я пришел к торговке цветами, единственному, кроме меня, живому человеку в Городе и сказал, получая очередной букет:
— Я думаю, этот город следует переименовать. Отныне он будет называться Ритаград.
— У вас есть возражения? – как-то злобно всхрипнул я, а потом тихо добавил: — Это в честь моей жены.
Цветочница пожевала беззубыми челюстями.
— Ритаград? – переспросила она. – Хорошее название. Рита – это Маргарита? Знаете, молодой человек, раньше были такие цветы – маргаритки. Город Маргариток…
Я кивнул и пошел прочь. Следующей ночью я вдруг спросил себя: был ли у цветочницы человек, в честь которого она хотела бы назвать город? Скольких она похоронила в своей душе – этой лучшей и единственно доступной ныне могиле?

***
Ритка действительно очень обрадовалась цветам. Она умела ценить красоту. Эти цветы сблизили нас.
С тех пор, как мне нужен был букет (а я дарил их Ритке очень часто), я всегда находил эту торговку, стоящую на том самом пятачке, на пересечении двух центральных улиц, ждущую будто одного меня. Когда же я проходил рядом по каким-то другим делам, — я уже не встречал ее (может, ее просто не было), мешаясь с толпой, не замечающей никого и ничего.
В самом начале мая, когда лесные подножья заполнились цветущими медуницей, мать-и-мачехой, мышиным горошком, когда из земли полезли первые сморчки и строчки, — состоялась наша с Ритой свадьба. К белому платью моей невесты был приколот букет все из тех же полевых цветов, купленный за пять монет и выращенный цветочницей в какой-то немыслимой теплице… На следующее же утро я потащил упирающуюся супругу в лес – за грибами, мы нарвали целую корзину, а потом я собственнолично все сготовил и так же собственнолично съел: Рита брезговала немагазинной пищей…
Так прошел год. Я бросил было работу сторожа и стал бродячим торговцем, но денег это приносило не больше, а усталость от постоянного созерцания одинаково тупых клеричьих лиц и попыток впарить им сомнительные мясорубки и пылесосы была не в пример сильнее – и я вернулся на прежнюю работу. Рита забеременела. УЗИ показало, что у нас будет двойня: это было немного странно, ибо и в моей, и в Ритиной семье дети прежде предпочитали появляться по одиночке. По телевизору постоянно пугали какими-то ужасами… Мы все чаще ссорились и все реже мирились. Наконец, протикало положенных девять месяцев после зачатия – и мы вернулись в нашу съемную квартиру, каждый – с ребенком на руках. Мы не спешили давать им имена, решив, что сначала каждый из мальчиков должен проявить свой характер. И вот тут случилось То, о чем я дал себе зарок больше не вспоминать – зарок, который мне не удается сдержать…

***
— Береги малышей, — сказала Рита, — я скоро.
Мы поцеловались, одной ногой она стояла уже за порогом. Я по привычке нежно погладил рукой ее полуоткрытую грудь – и тут же виновато отдернул: забыл, как они болят, набухшие от молока и искусанные беззубыми деснами. Она улыбнулась.
— Ну, пока…
…И я вернулся к малышам…
…Они спали…
Я сел рядом с их кроваткой. Мне было скучно. Маленькие дети, на взгляд папаши, зрелище так себе… Я думал о чем-то неважном, моя голова склонялась все ниже, и, наконец, я заснул, уткнув лицо в одеяло, покрывавшее моих сыновей.
Во сне я ощутил нечто ужасающее – будто каждую клетку моего тела пронзила ядовитая игла. Эта внезапная казнь была столь мучительной, что я не смог проснуться, а напротив – упал в забытье более глубокое, без ощущений и сновидений.
Когда я открыл глаза… Глаза, будто набитые толченым стеклом… Нет, не то, что я увидел, причинило мне ту боль, от которой я на несколько часов превратился в статую, — не то, что я увидел, но то, что я ПОНЯЛ.
РИТА!!!
Стекол не было, не было половины потолка: огромная бетонная плита, став гипотенузой, образовала со стенами треугольник на расстоянии всего лишь пальца от меня. Воздух превратился в густую суспензию, в нем кишели частицы чего-то мерзкого и инопланетного, а небо, которое я едва видел из разрушенного окна, было ядовито-зеленого цвета! Я выжил
один! – я заорал бы это, если бы мог шевельнуть мышцами глотки. Я выжил один! – достаточно было посмотреть на детей, чтобы понять.
РИТА!!!
Если бы на свете остался кто-то живой, он не поверил бы в то, что видел я! Дети, эти безымянные малыши, превратились в кашицу, бледно-зеленую слизь, похожую на сопли, с торчащими, оплавленными пластмассовыми костями скелетов. В это нельзя было поверить и невозможно было не верить… Дети… Я уже сказал, черт с ними, с детьми, главное было – РИТА!!! Я не мог кричать, не мог шевелиться, мысли тоже уходили от меня, и постепенно передо мной сгустилась чернота.

***
Но она выжила! Выжила ТАМ. Она приползла оттуда, где ничто не могло выжить – и это загадка значительно более странная, чем мое существование!
Неизвестно, сколько я был без сознания, — наверное, около суток. Я очнулся оттого, что в дверь кто-то слабо стучал. Оказалось, я вполне способен шевелиться. Я, еще неуклюже поднырнув под заградившую вход плиту, понесся в прихожую. Вся квартира была в руинах, а вот входная дверь почему-то была целехонька. Я отворил ее…
Я, конечно, узнал Риту… Конечно, узнал… Лицо и вся кожа ее были в страшных язвах, только глаза, из которых струилась кровь, были живы. Рита очень маленькая… На свете очень немного было таких маленьких, изящных женщин… Но все же я подумал, что рост ничего не доказывает… Подхватив ее на руки, я еще сомневался, что это она. А она шептала мне, кашляя кровью, как целые сутки ползла по разрушенному Городу, чтобы увидеть детей, и каких трудов стоило ей заползти на наш второй этаж. «Они живы?» – спрашивала она, и я качал головой в ответ. Она хотела их увидеть. Я качал головой. Внезапно она начала кричать. А я носил ее по комнате, укачивал и кричал вместе с ней, и слезы мои падали на ее ужасное и прекрасное лицо… Она еще ссохлась, была почти невесомой, и ее сердечко билось прямо в моей правой ладони – все слабее и слабее. Крики ее затихали, и перед смертью Рита лишь шевельнула губами; мне показалось, она хотела произнести: «прости меня…» И вот – мои ладони сжимали уже мертвое тело. Я медленно опустился на колени…

***
Земля за окном ярко светилась, будто горела адским пламенем. Она была проклята. Ни один мертвец отныне не обрел бы в ней покоя…
Я вновь взял Риту на руки. Я решил похоронить ее в детской, хотя ничего на свете уже не имело значения…
Наша с Ритой кровать была погребена под рухнувшей плитой. Оставалась колыбель. Но я не мог положить Риту рядом с… Заставить себя дотронуться не удалось. И тогда я наклонил кроватку и стряхнул слизь на пол… Поднял Риту и калачиком уложил ее на постель. Никогда прежде я не испытывал такой выворачивающей тошноты. Я еле выбрался из комнаты и захлопнул за собой – тоже целую, по странности, — дверь. Всю ночь меня рвало. Слава Богу, я был почти без сознания…

***
Когда я проснулся, солнце – красное и опухшее – уже качалось на небе цвета застарелого синяка. Ночь я провел на полу, и вся спина моя была изранена осколками, выбитыми из стен. Я прекрасно помнил и осознавал все случившееся. Я подошел к окну и взглянул на Город. Душу мою переполняли злобные ругательства, и я шептал, созерцая последствия Судного дня:
— Долбаные, гребучие мудаки! Скребаные, сраные уроды! – почему-то я не мог заставить себя выругаться в полную силу…
— Трахнутые недоумки, — шептал я. – Вы все-таки сделали Это! – я, впрочем, не знал, было ли случившееся делом рук людских, и злость моя вдруг обратилась Туда, наверх:
— Ты, е…й Бог! Для чего ты оставил меня в живых?! Зачем?! Зачем я жив?! О, Боже… — и всегда-то склонный к истерике, в тот день я просто катался по полу и рвал на себе волосы…
А вам бы, останься вы в живых, не показалось бы странным, что я, единственный, был здоров и целехонек, без единой язвы на теле? И сколько во мне было этих поганых сил! Я четверо суток не ел и не пил, но ослабел лишь чуть и не мучился ни голодом, ни жаждой…

***
На улицу меня вывел не голод и не любопытство, а какое-то странное чувство долга: мне, все потерявшему в жизни, для чего-то было нужно побродить по руинам, посмотреть, что осталось от столь ненавидимого мною раньше Города. Я бессмысленно повторял свой обычный дневной маршрут. Трупов почти не попадалось, за исключением, кажется, двух: под покосившимся навесом магазина спорттоваров я вдруг углядел знакомую зеленую слизь… В целом, Город напоминал не поле боя, а скорее отрытые из-под земли останки древнего государства.
Провиант обнаружился довольно скоро: на подземном складе супермаркета. Ради интереса – есть мне не хотелось — я саданул консервной банкой о выступ бетонной стены. Вывалившееся мясо показалось мне вполне съедобным… А рядом – я знал – было еще и бомбоубежище, тоже, должно быть, набитое припасами на случай войны…
Я пошел дальше. Город был абсолютно тих; только в ушах немного гудело, словно где-то далеко совершал свою работу мощный водопад. Я подавлял желание вскрикнуть что-нибудь вроде: эге-гей или отзовитесь – внутренним чутьем я знал, что живых не осталось, а нарушать тишину не хотелось.
И вдруг – я заметил движение. Я приближался к тому самому пятачку, где всегда покупал цветы. Помню, я выругался – так грязно, что под конец на моих глазах появились слезы. Торговка! Она стояла на своем излюбленном месте с букетом в руках. И я двинулся к ней, как мог, ускорив шаги.
— А вот и вы, молодой человек! — сказала она, — Купите цветочки!
Мне показалось, что я сошел с ума. Свихнулся. Мне захотелось вдруг смеяться и вслед за тем – рыдать, чем я немедленно и занялся…
— У меня погибла жена, — сообщил я торговке, — И дети… Впрочем, черт с ними — с детьми… Мне некому теперь покупать цветы.
— Сочувствую, — сказала она, — Ну тогда купите просто для себя. Всего пять монет.
Я удивленно посмотрел на нее.
— Зачем вам деньги?
Торговка улыбнулась.
— Все на свете имеет цену, сынок, — ласково произнесла она. – Пять монет – и букет твой.
Я смотрел на нее и изумлялся: она будто пребывала в каком-то особом мире, и все происходящее ее не касалось. А между тем Случившееся наложило на нее свой отпечаток: лицо и руки цветочницы были бледно-синего цвета, руки, к тому же, еще и тряслись, глаза запали, а когда она открывала рот, видно было, что десны ее воспалены и кровоточат.
— Иди поищи денег, — прошамкала она, улыбаясь, — и по краям ее улыбки побежали багровые капли.
Я кивнул и направился к ближайшему магазину.
Дверь завалило, и, заглянув в проем тоже заваленного окна, я передумал заходить внутрь: магазин был полон людскими останками. В аптеке мне повезло больше, и скоро я уже подходил к торговке, сжимая в руке несколько обжигающих металлических кругляшей. Цветочница протянула мне букет – сегодня он был у нее единственным – и, спрятав монеты в карман своей телогрейки, медленно побрела вниз по улице – туда, где раньше располагался частный сектор.
— Где вы живете? – крикнул я вдруг, но она не обернулась. В моей потной и пыльной ладони были зажаты несколько слабеньких стебельков, увенчанных разноцветно-тусклыми головками…

***
Рита была вне себя. Брошенная тарелка брызнула осколками рядом с моим правым ухом.
— Я не могу больше жить в нищете! Ты издеваешься надо мной!
Я, как всегда, пытался оправдаться.
— Почему же в нищете? Мы сыты, нам есть где жить, и дети наши не умрут от голода. Я же не умер, хотя мы с матерью жили ничуть не богаче…
— Это было совсем при другом строе! Кроме того, почему я должна жить так, как ты жил со своей дурацкой матерью? Я хочу большего, я хочу всего! Какая же я была дура, когда выходила за тебя замуж! – Рита садилась на пол и плакала, обхватив голову руками, становясь вдруг такой маленькой, что ее можно было принять за продуктовую сумку. Еще мгновение – и она позволит мне сесть рядом и обнять ее. И она, положив мне голову на плечо, будет продолжать:
— Я разведусь с тобой. Разведусь. Хватит терпеть. Выйду за того, кто сможет обеспечить мне достойную жизнь. Мне двадцать три года, а я еще ни разу не была за границей…
— Зачем нам заграница? – искренне недоумевал я, — Давай лучше поедем в деревню: будем выращивать кур, свиней…
И Рита тяжело вздыхала:
— Боже, какой ты кретин…

***
Этим утром мне вдруг сильнее обычного захотелось открыть дверь комнаты, где лежит Рита, и посмотреть на нее. До этого я ни разу не нарушал ее покоя. Меня постоянно преследует мысль: а вдруг она жива? Вдруг я ошибся тогда, приняв за смерть лишь временную остановку сердцебиения? И, хотя я знаю, что это не так, меня одолевает безумное желание зайти в комнату… и проверить. И тогда, чтобы уберечь свою голову от неизбежного взрыва, я выкидываю старые цветы и иду покупать новые.
Я остановил себя в тот момент, когда моя рука уже поворачивала ручку запретной двери. «Нет!» – убедил я себя, — «Это может и подождать. Сходи-ка лучше и проведай старую цветочницу…»
Вчера у нас с ней состоялся интересный разговор.
— Как вы думаете, в других городах еще остались живые люди?
Она флегматично пожала плечами, давая понять, что этот вопрос ее нисколько не занимает.
— Может быть, имеет смысл поискать?
Торговка подняла на меня глаза.
— Тут у меня есть хоть один покупатель. А там… — она повела головой, как бы подводя итог пространству позади себя, — найду ли я их?

***
Я шел и смотрел по сторонам. Глаза мои искали, где еще я мог бы разжиться монетами. За эти годы я, кажется, перетаскал торговке содержимое касс всех магазинов. Массивнейшее строение банка рухнуло очень неудачно, не оставив доступа к своим хранилищам, да я, со своим житейским профанизмом, и не знаю, честно говоря, много ли хранилось в банках металлических денег. Кое-что, правда, найти удалось…
В это утро мне повезло. На вытертой вывеске, висящей на пристроенном к жилому дому бункере, я вдруг прочитал: «Зал игровых автоматов». Его содержимое обещало обеспечить меня цветами на год вперед. Настроение мое подскочило вверх, и я даже начал насвистывать какую-то давно забытую мелодию…
Так, насвистывая и глядя по обыкновению под ноги, я приближался к месту наших постоянных встреч. Шагов за сорок до заветного пятачка я поднял голову и тут же затряс ею в неверии: старухи не было! Вот так номер! Я остановился, раздумывая, что делать дальше. Ждать было бессмысленно – я понял это сразу. Раньше, когда я приходил за цветами, торговка всегда оказывалась на месте, какое бы время суток ни было: между нами на этот счет, должно быть, установилась прочная телепатическая связь. И вот теперь она разорвалась. Что это значило? Старуха умерла? Заболела? Или, задумавшись над моими вчерашними словами, подалась в другие края? Или, может быть, она не смогла вырастить очередную порцию цветов? Где она их там выращивала? Иногда мне кажется, что эти цветы были всего лишь галлюцинацией, примерещившейся старухе и в которую я поверил. Ну в самом деле, где сейчас можно вырастить цветы, если вся земля мертва и долгие годы из нее не вылезало ни одной, пусть даже мутировавшей, травинки?
И куда мне теперь податься? Домой почему-то не хочется. Да и можно ли назвать домом закуток в три с половиной стены, по соседству со склепом? Может быть, недаром вспомнил я вчера о других городах? Может быть…
Я и не заметил, как тронулся с места. Ноги сами несли меня все дальше по улице. Скоро центр Города сменится окраиной, а там… А там наступят такие места, куда я (не считая прошлой жизни, конечно) никогда еще не выбирался. И я пойду… пойду вдоль железной дороги, вернее, того, что от нее осталось. На пути мне встретятся другие города, которым я смогу дать имя Своей Любимой… Да, это светлая мысль.
Думаю, Господь не случайно оставил меня в живых. Свято место пусто не бывает – и когда-нибудь разумные существа вновь прилетят заселять нашу планету. Обыскав весь шар и вдоволь поужасавшись руинам, они наконец найдут единственного жителя. И тогда они спросят: «Тот ли это мир, что обозначен в наших Звездных каталогах именем ИАРТ?» И я отвечу им, улыбаясь: «Вы все напутали. Не ИАРТ. РИТА…»