ЭКЗАМЕН
Учительница русского языка и литературы Вера Ивановна была большой женщиной. Переваливающейся походкой и вторым подбородком она напоминала важную индюшку. Вера Ванна — так, чтобы особо не напрягать язык, звали ее ученики. Между собой мы называли ее просто Ванна. В школу «училка» обычно приходила в зеленом кримпленовом платье. На высокой груди всегда лежали какие-нибудь дешевые бусы. Именно лежали, а не висели. Это было постоянной темой наших шуток. Ванну мы побаивались, но уважали. Она не скупилась на «двойки», но рассказывала интересно и любила тех, кто просто учил ее предмет.
Кроме того, Ванна смешно картавила: «Это пьяизведение мы будет изучать подъёбно (подробно)». Мы тихо давились от смеха. Но когда она указкой водила по списку, думая, кого бы вызвать к доске, класс переставал дышать. Самые трусливые сползали со стульев под парту.
«Итак, к доске-е (не то, что муху – комара было слышно в классе ) пойде-е-ет (господи, не дай ей меня вызвать!), — и, набрав воздуха, громко, — Ваня Чащухин!». При этом ее указательный палец летел вниз, как у Глеба Жиглова: «А теперь Горбатый! Я сказал Гор-р-батый!». «Счастливец» понуро плелся к доске.
Той весной нам предстояло сдавать экзамен по литературе. Вечером перед испытанием мне неожиданно позвонила Ленка Сидорова: «Светка, ходят слухи, что завтра на экзамене мы должны будем читать наши любимые стихи. Я кроме «Наша Ванна громко плачет…» ничего не помню».
Моими любимыми тогда были собственные стихи — про смысл жизни и безответную любовь. Ни Барто, ни мои «творения» под любимые стихи явно не подходили.
Обзвонив своих друзей и решив особо не напрягаться, мы выбрали то произведение, которое проходили последним в школьном программе — «Стихи о советском паспорте» Маяковского.
Кое-как вспомнив что-то про «краснокожую паспортину» и надеясь, что всех все равно не спросят, наша компания отправилась гулять.
Утром, красивые и нервные, мы пришли на экзамен. На неизменной зеленой груди Веры Ванны красовался праздничный аксессуар — огромная пластмассовая брошь со множеством разноцветных облезлых шариков.
Экзамен протекал спокойно. Пока очередь не дошла до Вовки Арсеньева. Невнятно рассказав что-то про Тургенева, парень выжидающе смотрел на Ванну.
«Ну-с, Владимий, с Туйгеневым ты явно не дьюжишь. Может быть, тогда ты почитаешь нам свое любимое стихотвойение?»
Вовка кивнул и бодро начал: «Я волком бы выгрыз бюрократизм…». Его уверенности хватило на первые несколько строчек. «Я достаю из широких штанин…». Вовка замолк и с мольбой посмотрел на класс. Парни, пытаясь подсказать ему, стали делать какие-то пасы руками. Но показать на пальцах слово «дубликат» — это все равно, что станцевать слово «паспорт».
«Ну что ты там достаешь из шийоких штанин, Володя?», — Вера Ванна устало потерла переносицу. Класс хихикнул. Наконец, прочитав по губам одноклассника нужное слово, Вовка радостно дочитал стихотворение до конца.
Следующей была моя подруга Юлька. Отбарабанив про женские образы в романе «Герой нашего времени» и получив похвалу Ванны, она удовлетворенно направилась к выходу.
«Постой, Юлия, пойядуй-ка нас своими любимыми стихами», — учительница откинулась на спинку стула, предвкушая удовольствие, которое, по ее мнению, должна была доставить отличница.
«Стихи о советском паспорте», — промямлила подруга.
Ванна удивленно вскинула брови: «Что за всеобщая любовь к Маяковскому? Ну ладно, давай».
Юлька кое-как пробубнила про «пурпурную книжицу», впрочем, ни разу не запнувшись. Ванна только качала головой.
Когда я, «спортсменка, комсомолка и просто красавица», начала «выгрызать бюрократизм», Вера Ванна не выдержала: «Вы что, издеваетесь?». Брошь запрыгала на вздымающейся груди.
В это время в класс заглянул директор. Еле сдерживая гнев, Ванна съязвила: «Пьедставляете, Александый Васильевич, оказывается, все ученики пьёсто обожают Маяковского. Дьюгих поэтов у нас нет».
«А что вы имеете против Владимира Владимировича, Вера Ивановна? Это хорошо, что наши дети выбирают таких талантливых личностей. Я тоже люблю Маяковского. Какой слог! Какой напор! Я волком бы выгрыз бюрократизм…»
Потом нам говорили, что наш хохот был слышен на другом конце школы.