Дядя Кеша

— Ну, тёзка, давай за тебя. Уххх… Хорошая водка. Настоящая. А помнишь, как мы всякий фуфел пили? Такую ж гадость, как только живы остались? То ли дело эта. Нечего коситься на меня. Всего вторая стопка, норму свою не превышаю. Не боись, не сорвусь больше. Не сопля же я тебе! Тогда ведь Нинка померла, простительно. Так пусто без нее стало, эх, Кешка! Жить не хотелось, нет, не хотелось. Коля с Люсей тогда поддержали – хорошие люди! Дочка тоже не забывала, забрать к себе хотела. Да только на что мне ее Москва, чего я там не видел? Здесь работа, на пенсию рано еще. Чё смотришь? Конечно, ты меня тоже удержал. Как, думаю, Кешка там без меня будет? Так что нормально все – две рюмки свои выпью, а больше не буду. А эти две – священные, ты их не трожь! Для аппетиту и штоб спалось лучше, да…
О чем это я говорил? О мальчонке. Повел его вчера в магазин. «Чё, — говорю, — купить тебе? Машинку какую или еще чего?» «Робота», — говорит. Пошли роботов смотреть. Уроды-то какие, Кешка, не поверишь! И взрослый испугается, не то, что дитё. А Саньку ничего, нравится. Выбрал одного урода: «Вот, человека-паука мне купи». Ну, купил я, а он весь аж светится. «Не было, — говорит, — у меня игрушек. Мамка не покупала». Даже упаковку выбрасывать не захотел: «Это его домик будет». Ну, бля, хотел я сказать про его мамку, да сдержался еле-еле. Н-да, человек-паук… Смотрел я кино про него, по телеку показывали. Чушь собачья, скажу тебе, Кешка. У него паутинки из рук вылетали. Ага, как же… Знаешь, откуда у пауков паутина вылазит? То-то и оно. Надо им снять продолжение – «Настоящий человек-паук». И взять на главную роль эту, как ее, Лопес. Дааа, Кешка… Знатный жопес у этой Лопес. Мне б такую бабу! Да ладно, шучу. На кой мне такая курвятина? Вон, Лидкой одной сыт по горло. Чё смотришь? Ну, хорошая баба, ничего не могу сказать. В постели заводная. Дык только вот в постели-то все время не будешь валяться! Из нее и вылезти иногда охота. Чтоб пожрать, хотя бы… А она неряха, эта Лидка. И вообще… Не хочу, чтобы она здесь жила, и пусть обижается сколько влезет! Это Нинкин дом. Помнишь Нину, Кеш?
— Ниночка.
— Ниночкааа… Боженька-то самых лучших к себе забирает. Эх, добрая была, понимающая. Помнишь, Кеш, какая она была? Еще бы не помнить. Никогда не пилила, всегда выслушает, утешит. Жалко ее, Кешка, как жалко-то! Как она хотела второго ребенка родить, а? Четыре выкидыша подряд. За что её так, а? Я думаю, это её и подкосило. Не зря ведь говорят, что все болезни от нервов. Такая же подлянка, рак этот… Нет, Кешка, лучше не вспоминать, а то напьюсь. А мне теперь нельзя в запой уходить, никак нельзя. Мальчонка-то вон как смотрит! Глаз не сводит. Как меня называет! А какой из меня, бля…
Я ж тебе не рассказывал, как мы с ним познакомились. Страшная история, Кеш, как вспомню – аж трясёт. Слышал – на той неделе сирены в соседнем дворе выли? Пожар там был, в подвале горело. При мне и началось. Иду я, значит, с работы. Вдруг, в том доме, где Лидка живет, окно подвальное кааак вылетит! Я к Лидке и шел, кстати, мириться. Бабу-то хочется иногда… Дык вот, окно вдребезги, а оттудова пламя – бах! И крики, и мат тоненькими голосками. Матерятся и маму зовут. Я туда. Прям в окно полез. Огонь-то полыхнул и унялся вроде, будто взрыв маленький был. Залез – дымом все затянуло, ни чорта не видать. Только тени мечутся, воют, кричат. А на полу костер полыхает и бутылка растворителя разбитая. Тюбики от клея «Момент» валяются, пакеты плавятся, вонища… Бомжата обнюхались и огнем забавлялись. «Ну, — ору, — выблядки! Совсем мозги пронюхали? Сюда все, к окну бегите!» Хватаю ближайшего за шкварник – и к окну. Пихнул его под зад, вытолкнул на улицу. Подбежали, обступили. Ну, им-то высоко, я подсаживаю. Потом ящик пододвинул, велел самим выбираться. Схватил одного, постарше, говорю: «Вытягивай этих», а сам по подвалу рыскаю. Сидит один сучонок, башка в пакете. Сдергиваю пакет – он ржёт. «Ну и мультики», — говорит. Тьфу, сволочь. Дал ему подзатыльника – и тоже к окну. Кто-то в дверь ломанулся, сами выбрались. А в подвале уже совсем гибло – ветошь в углу занялась. Обошел круг – вроде, никого больше. Пора, думаю, а то сам угорю. Дышать-то совсем нечем. Вдруг об мягкое что-то спотыкаюсь. Глядь – мальчонка. Совсем мелкий, на вид лет пять. Я его хватаю – и в дверь. Несу его, хоть бы выжил, думаю. Лицо все синее, одежда тлеет. Легонький такой, все ребрышки наружу… Держу его и не знаю – чё делать? «Ну, бля, скорую кто-нибудь будет вызывать? И этих, как их, пожарников?» Вокруг народ-то собрался, рожи тупые. Бабки охают, башками качают. Одна девка молодая была, мобильник схватила, давай набирать. Я сел на лавочку, а мальчонку боюсь отпустить. Смотрю на него – вроде не обжегся, просто мурзатый очень. Вдруг он глаза открывает, серые такие, светлые… Посмотрел на меня и спрашивает: «Дядь, ты ангел?» Я ржу, больше от того, что он жив оказался. «Ангел, — говорю, — ага. Дядей Кешей зовут». Ангел… и где только слов таких наслушался? А он серьезный такой, ничего не сказал, опять глазенки закрыл. Ну, скорая приехала. Запихнули его в драндулетину, а я следом. Не хотели пускать, да я говорю: «Бля, должен же я знать – вылечат мальца или чё…» В реанимации на каталку его положили и покатили. Я сзади бегу, спрашиваю: «Жить-то будет?» «Будет», — отвечают. Ну и ладно, будет так будет.
В ту ночь мне Нина снилась. Смеялась, ласково что-то говорила, да не помню что. Хороший сон, просыпаться не хотелось… День прошел, другой. А я все думаю – как он, говнюшонок этот? Оклемался или что? ну и поехал туда, в больницу. Поспрошал всяких сестриц-докториц. «А того угоревшего сразу из реанимации перевели. Ничо с ним страшного, очухивается». Выяснил палату. Пускать не хотели. «Кто, – спрашивают, — родственник?» «А как же», — отвечаю. А они: «Как же звать мальчонку?» Я им: «Пошли вы нах, суки!» Еле прорвался. Прихожу – тот архаровец уже намылился. Я говорю: «Тебя чё, выписывают?» Другие пацаны за него отвечают: «Неа, сбегает». И ржут. А он молчит, смотрит на меня во все глаза, как остолбенел. Потом говорит: «Я тебя видел… там. Ты меня на крыльях из ада унес». «Ну и дурак, — отвечаю, — ты бы меньше всякой хрени нюхал. Дядя Кеша я – забыл?» А он взял меня за руку и говорит: «Пошли». Серьезный такой. Ну, вышли мы, я и спрашиваю: «Как звать?» «Санёк». «Папка-то с мамкой есть?» «Мамка есть, — говорит, — пьяная все время. Я от нее ушел». «И чё, не ищет?» «Нет, у ней новый хахель, так она сама меня и гнала». Короче, обычная история – сирота при живой матери. Хотел я эту мамашку обложить, уже рвалось. Потом глянул на Санька – личико чистое такое, светлое. Ну и язык не повернулся… Чуть не спросил, куда собирается. Куда он, бля, может собираться? К сученятам этим пронюханным? «Пошли, — говорю, ко мне». Пошел, ничё… «Сколько лет?» — спрашиваю. «Восемь». «Да брешешь. Пять, ну шесть, не больше». «Сам ты брешешь, — обиделся, — я в шесть лет уже курил». Во, бля, взрослый какой, ёпт… Ну, а потом ты знаешь. Удивился, небось, новому жильцу, а, Кешка?
Не боись, мальца-то я прокормлю. Зарплату щас платят, и хорошую. Жаль, Нина не дожила до этой зарплаты. Всё ремонт хотела сделать… Вон, помнишь, время было – по полгода не платили? Сосиськи как праздник. Сидели на пшёнке. Тебе-то хорошо, а нам с Ниной? То-то же. А щас нормально. Санек подрастет, я его токарем учиться отправлю. Возьму к себе на практику. Токаря хорошие – они ж всегда нужны. Это одно время все бросились в юристы-аферисты. Вон их, как мусора. А токарей-то и не осталось! Вот я и скажу тебе, Кешка, только не смейся. Я, если со сверхурочными считать, больше нашего юриста получаю. Чё смотришь? Кто заводу больше нужен? Ясно дело, токарь. Так что, мы с Саньком не пропадем! С кадровичкой договорюсь – мы ж с ней уже скоро тридцать лет на заводе. Завод, он, Кешка, был, есть и будет. Хозяева меняются, а завод себе работает.
Знаю, о чем ты думаешь. Да, я старый дурак. Поверил ему. Знаю, может убежать, обокрасть. Шляться-то уже привык. Уличный… Но хочется верить, Кешка, хочется! Как он смотрит! Ангелом считает, дурачина, господи, прости его… И я должен держаться, чтобы не обмануть. Ты не думай, я с ним строго: «Ты пострел, — говорю, — знаю вас, уличных. Не жди, халявы не будет! Пойдешь в школу – и так сколько времени пропустил! Никакого курева и дружков. Баловать не буду, так и знай. Ну, а если украдешь чего…» А он говорит: «Ну что ты, дядь Кеш! Ты же ангел». И на полном серьезе. Ну, что с ним делать?. Ходит же за мной по пятам, помогает. На работу его взял – так и не вытащить теперь оттуда. Вон, наши крановщицы его опекают. Думают, что он мой племянник троюродный из деревни. Каждый день вкусненьким угощают. Он уже и морданю наел немного. А то ж совсем прозрачный… Не знаю, что будет. Но не зря же Нина мне тогда снилась. Кивала, улыбалась. Всё, мол, правильно делаешь, Кеша. Если уж кто и ангел сейчас, то она. Никто больше нее в ангелы не подходит. Чё смотришь? Ну прости, про тебя забыли. Ты ж один у нас тут крылатый. Ну-ну, расчирикался! Мальца мне не разбуди! Пойду, гляну, как он там… Спит. Ишь, пятки торчат, жарко ему, что ли… Накрыл всё равно. Ну, сказал бы что-нибудь, Кеша.
— Кеша-дурак…