Твейтту было пятнадцать лет. Он был высокий, худой, с длинными руками и ногами. Он немного сутулился, и от этого казалось, что руки у него длиннее, чем они были на самом деле. Он еще не брился и с завистю всегда смотрел на своего старшего брата, который каждый день садился перед маленьким зеркальцем и с сосредоточенным выражение лица сдирал до крови кожу на этом самом лице. Твейтт не верил брату, когда тот говорил, что бриться-его самая ненавистная обязанность. Твейтт очень хотел бриться и то и дело поглаживал уже заметный пушок над верхней губой, на подбородке и скулах, и вопросительно смотрел на брата.
-Тебе еще рано,- говорил тот, и отец был полностью согласен с ним. Твейтт тогда со вздохом уходил в сторону.
Твейтт был очень подвижным и обычно много говорил, заставляя окружающих при этом затыкать уши, но Твейтт не обижался: он мог говорить даже тогда, когда его не слушали. Было делом обычным видеть, как он скачет по квартире, бормоча что-то себе под носом по поводу и без повода. Но в обеих случаях никто не спрашивал, что привело его в такой дикий восторг. Устав от его стремительных перемещений по маленькой довольно-таки квартире, все, и особенно старший брат, кричали ему:
-Сядь, почитай что-нибудь! Или ты хочешь остаться неучем?
Но Твейтт отвечал, что не хочет ни читать, ни успокоиться. Тогда ему довольно грубо советовали пойти во двор и не мешать старшему брату заниматься. Именно поэтому почти все свое свободное время(т.е. все время!) Твейтт проводил во дворе или на улице. Это привело к тому, что Твейтт перенял весь обширный дворовый жаргон и уличные повадки, и старший брат сказал однажды, что его тошнит от замашек Твейтта. Но на слова старшего брата Твейтт,”нахально смотря прямо в глаза” (наблюдение старшего брата), сказал, что все те книги, которые брат читает по две штуки в день, не внушают ему, Твейтту, особого доверия, что настоящая жизнь—вне дома, на улице.Свенсен, старший брат, подумал, что у Твейтта филосовский склад ума, и обещал не приставать больше к младшему брату.
На том и порешили. Свенсен(ему было 20 лет), все время сидел дома, рсширяя свой кругозор за чтением всяких толстенных книг, а Твейтт это делал на улице, и, как оказалось потом, он рсширял не только кругозор, но и объем своих мышц в многочисленных дворовых битвах. Свенсен одного лишь не мог понять: как при таком положении дел Твейтт хочет поступить в Медицинскую академию(сам он учился на журфаке университета).Свенсен спросил об этом Твейтта, но тот ответил, что Свенсен может не беспокоиться за него. Свенсен тогда решил, что на плечах Твейтта сидит довольно-таки небестолковая голова, и действительно перестал беспокоиться; родителям же, которым никак не удавалось укротить Твейтта сказал:
-Оставьте его в покое. Он знает, что ему делать.-Родители верили Свенсену.
Свенсен считался в семье уже взрослым мужчиной, серьезным(не бегал за девчонками в филфак), и много читающим молодым человеком. У него была подружка, звали её Холли, и Свенсен говорил, что она-на всю жизнь, что она и есть его будущая жена. Твейтт пожимал плечами и удивлялся, что же Холли нашла в его брате, в котором кроме обширного носа, ничего не было интересного. “Лицо его самое стандартное,-размышлял Твейтт,-если не посчитать его носа, похожего на флюгер. Внутри у него тоже не бог весть что: там ты ничего не найдешь, кроме нескольких плоских цитат из прочитанных книг. И вест Свенсен какой-то вялый, медленный; он даже и драться нормально не умеет. Если его не трогать, он весь день может пролежать на диване, и ему будет лень даже пойти на кухню, чтоб поесть что-нибудь…
И тогда Твейтт засомневался в умственных способностях Холли, которая выбрала себе такого неинтересного друга(боже, неужели мужа?!).
Свенсен учился на журфаке не ахти как, но твердо решил стать хорошим и честным журналистом, а потом(если бог даст и если у него окажется талант), стать писателем. Он подражал Эрнесту Хемингуэю, портрет которого висел у него в комнате. Когда Свенсен заходил в свою комнату, он почти всегда подмигивал портрету, говоря в уме “Привет, Хем!” Свенсен говорил Холли, что старик Эрнест был неплохим парнем, правда, слишком много пил. Сам же Свенсен придерживался на счет спиртного иного мнения, что и неслыханно радовало Холли, у которой отец был алкоголик.
Что до родителей наших братьев, то их огорчало то, что Твейтт любил Свенсена больше, чем Свенсен любил Твейтта. Они огорчились и тогда, когда увидели, что положение выровнилось, установилось равновесие, ибо дело было совсем не в том, что старший брат стал любить младшего больше, а совсем наоборот.
2
Был теплый августовский вечер. Твейтт сидел во дворе с двумя-тремя соседскими парнями приблизительно одного с ним возраста и говорил о разных разностях. Когда стемнело, они разожгли костер, и от огня им стало жарко. Несмотря на это, они подбрасывали в огонь больше веток и обрадовались, когда, наконец, огонь взвился очень высоко и почти коснулся листьев тутового дерева. Твейтт с друзьями долго сидел так вокруг костра, и всем было хорошо от того, что никого не зовут домой.
-Наверное, всем виден наш костер,-сказал Твейтт.
-Да. Такой костер всем будет виден,-сказал один из его друзей.
— Послушайте, а если подумают, что пожар?-спросил самый маленький среди них и бросил в огонь ветку.
-Вряд ли. Им видно, что это просто костер и что мы сидим вокруг него, и, значит, пожара нет.Послушай, Санто,-сказал Твейтт самому маленькому,-пошел бы ты домой, уже поздно.
-Нет. Не хочу. Что я буду делать дома? А здесь-костер.-Маленький Санто улыбнулся.-И вы все.
-Ладно,-сказал Твейтт,-пойдем домой вместе. Вот немного посидим и пойдем.
-А жаль, что старшие все куда-то ушли, правда? Мы пригласили бы их к костру,-сказал Риги, близкий друг Твейтта.
-Да. Старшие все куда-то ушли.
-А я знаю, куда они ушли!
-Вот и молчи,- строго сказал Твейтт,-потому что Санто с нами.
Из-за деревьев послышался какой-то шум. Твейтт повернулся, и в это время из темноты вышло несколько взрослых парней. Твейтт знал их: они были с соседней улицы. Твейтт также знал, что согласно Соглашению, устоновленному между старшими обоих дворов и улиц, никто не имел право соваться на территорию другого, а, значит, прийти вот так в чужой двор было верх наглости. Твейтт знал все это и почувствовал пустоту где-то в животе.
-Одна мелкотня,-со смехом сказал один из только что пришедших.-А где старшие?
-Они куда-то ушли,-ответил Твейтт.
-По бабам, что ли?
-Язык попридержи, у нас здесь ребенок.
-Ничего, не помрет. Ему это полезно. Знаете, что? Уходите-ка вы отсюда, а мы посидим у костра и подождем старших, у нас с ними дела.
-Идите, ждите в своем дворе.
-А нам здесь больше нравится.
-Как же Соглашение.
-О нем забудь, мальчик. Его не существует.
— Почему?
-Потому что наш двор теперь сильнее вашего. А в этом случае никакие соглашения нам не нужны. Сам посуди.
Пустота поднималась все выше и выше и уже дошла до горла и крепко сдавила его. Твейтт нагнулся и шепнул:
-Санто, иди домой. Тебе лучше пойти домой.
Но Санто лишь помотал головой.
-Эй, я вам говорю!-крикнул один из чужаков.-Идите домой.Малышам надо рано ложиться спать.
-Это наш двор,-сказал Твейтт,-и мы не уйдем.
Чужак выругался
-Я тебе, кажется, уже говорил, что у нас здесь ребенок и не надо при нем ругаться?-сказал Твейтт.
Чужак опять ругнулся, и Твейтт врезал ему в челюсть. Пошла свалка. Во время драки Твейтт облегченно заметил, что Санто нет с ними, он убежал. “Наверное, пошел звать кого-то на помощь…” Твейтт с удивлением подумал еще, что никто до сих пор не угодил в костер, и тут почувствовал страшный удар по голове, и потом его стали куда-то тащить, причем тащили не друзья. Прежде, чем потерять сознание, Твейтт посмотрел на освещенные окна четвертого этажа и ясно увидел, как в окне брата мелькнула тень и занавеска зашевелилась. Потом он потерял сознание. Его тащили в соседний двор…
3
Свенсен сидел за своим письменным столом, пил холодный чай и читал книгу. Сквозь тонкие, вызженные солнцем занавески он видел свет от костра, и знал, что Твейтт там, внизу, во дворе. Свенсен находился в отличнейшем настроении. Поговорив полчаса назад с Холли по телефону, он теперь наслаждался ледяным напитком. Кроме того он читал очень хорошую книгу и часто поднимал глаза на портрет писателя Эрнеста Хемингуэя и говорил в уме:”Эрнесто, а книга действительно очень хорошая. Ты читал?” Хемингуэй, крнечно же, не мог ответить с портрета, но Свенсен знал, что Хемингуэй читал”Великий Гетсби”.
Свенсен читал и параллельно думал, что хорошо бы написать такую вещь, и обещал себе и портрету на стене, что напишет когда-нибудь очень хороший рассказ(о романе он и не мечтал).
Потом Свенсен услышал какой-то шум, доносящийся со двора. Сначала он решил,что это его не касается, потм, прочитав еще один абзац, вспомнил, что Твейтт во дворе, а именно оттуда доносились шум и крики. Свенсен очень медленно закрыл книгу, также медленно подошел к окну и осторожно отодвинул край занавески. Он увидел, как пятеро незнакомых ему парней волокут Твейтта, и вдруг ему показалось, что Твейтт поворачивает голову и смотрит прямо на него. Свенсен отскочил в сторону. Первое, что пронеслось в голове, было:”Я ничего не видел. Это был не Твейтт.” Через полчаса он уже поверил своей лжи и стал ждать, когда вернется домой Твейтт. Каждый день, каждый вечер, когда Твейтт возвращался со двора домой, он первым делом заходил в комнату Свенсена, просто так смотрел на брата(словно желая удостовериться, что брат дома и с ним ничего не случилось) и уходил. Когда заходил Твейтт, Свенсен никогда не поворачивался к нему, даже очень часто довольно грубо приказывал Твейтту закрыть дверь с обратной стороны и не мешать. Свенсена раздражало, что Твейтт каждый раз бестолку сует свою дурацкую голову в дверь и смотрит на него. Но в тот день все было по-другому. Свенсен ждал, что вот сейчас откроется дверь и к нему войдет Твейтт, пусть даже для того, чтобы врезать ему. Но Свенсен так и не дождался этого. Он услышал, как пришел Твейтт, услышал испуганные крики матери, но Твейтт так и не зашел к нему в комнату и никогда больше этого не делал. А когда Свенсен сам вышел из своей комнаты, Твейтт не повернулся к нему.
Твейтта на “скорой помощи” отвезли в больницу, и Свенсен всю ночь и весь следующий день остался там, в больнице. Вечером же, придя домой, он подошел к портрету Хемингуэя.
-Я вчера свалял дурака, я струсил,-сказал он.
Хемингуэй ничего не ответил, но Свенсен знал, что тот с радостью бы пристрелил его. Свенсен лег в постель и хотел, чтоб Хемингуэй пришел и пристрелил его. Он хотел этого до самого утра, когда, так и не уснув ни на минуту, сел за писменный стол и одним духом написал свой первый в жизни рассказ. Отпечатав рассказ на машинке, Свенсен понес рассказ Твейтту в больницу. Тот прочел, улыбнулся и сказал, что это настоящий рассказ. А Свенсен понял, что Твейтт уже никогда его не будет любить так, как прежде.
1992год.