Каждое утро ровно без пяти восемь, так что по нему можно было сверять часы, из дома 17 выходил человек не старый и не молодой, внешности вполне заурядной, одетый в черный, безупречной свежести, почти траурный костюм и начинал двигаться по улице в сторону увеличения чугунных номеров на фасадах домов светлых и чистых. У дома 19 он очень мило раскланивался с хозяином булочной, при этом улыбался печально, а булочник, отъетый как боров, улыбался радостно, с трудом растягивая пухлые губы. У дома 21 он проходил, не останавливаясь. Дом был мрачен и закрыт всегда на засовы. Он был похож на большую сову в ряду маленьких и пестрых птичек. Иногда ему казалось, что в недрах дома кто-то ухал или смеялся натужно, как от щетки. У дома 23 он с облегчением здоровался с благообразной седой старушкой, поливающей на клумбе яркие астры. У дома 25 он прикладывал руку к голове, как бы снимая несуществующую шляпу, и приветствовал старого почтальона. У дома 27 он останавливался, толкал стеклянную дверь и ровно в восемь входил в учреждение, на вывеске которого большими буквами было написано: ПОХОРОННОЕ АГЕНСТВО. Кроме него здесь работало еще два человека. Молодой черноволосый посыльный с голубыми глазами и пожилой грузный лысеющий директор с обрюзгшим лицом. Они между собой говорили редко и исключительно по делу. Каждый знал свое дело, и на лице каждого застыло выражение глубочайшей светлой печали. От того, что одеты они были почти одинаково, в конторе делалось особенно уныло. И даже настенные часы тут тикали уныло и чинно. Когда изредка в контору заходил клиент с воспаленными заплаканными глазами, он приглашал его к столу из черного дерева, садился за него и сам, надевал маленькие блестящие очки, со скорбным лицом выслушивал клиента, открывал толстый потрепанный журнал, заносил имя и фамилию, даты рождения и смерти усопшего, а также записывал сколько заказано траурных венков и из каких цветов, писал еще что-то, а затем соболезновал клиенту и отправлял его к директору. Он смотрел вслед сгорбленной фигуре и думал, что смерть не такая уж страшная штука. Сама по себе она не страшна. Страшной ее делает человеческое горе и страдание. А вобщем-то смерть так же банальна, как и жизнь. Всего-то две цифры на могильном камне. И только горькая тяжелая прожигающая гранит слеза делает зрелище смерти невыносимым. И он с удовлетворением думал о том, что у него самого никого нет – ни родственников ни друзей. И тогда он вглядывался в печальные лица директора и посыльного. Известие о его собственной смерти они примут печально, как должное, и ни один мускул не дрогнет на их застывающих равнодушных лицах. С директора и посыльного он переводил взгляд на окно, в которое был виден кусок их чистой и узкой улочки. Почему-то ему вспоминались старый почтальон, благоообразная старушка с лейкой, толстый булочник. К ним ко всем когда-нибудь должна была заявиться смерть. И как хорошо, что никто из них не знал, когда ждать гостью. Пусть каждый из них, да и он сам, втайне лелеет надежду, что смерть забудет к нему заглянуть или перепутает чугунный номер на стене и посетит кого-нибудь другого. Пусть каждый знает лишь дату свего рождения, но не смерти и считает сколько лет прожил, а не сколько осталось жить. В таких размышлениях, или почти таких, проходили часы, недели, годы. Когда вечером закрывалась дверь конторы, он шел не торопясь домой, обремененный своими думами, правда их не замечающий, печально кивал закрывающимися почтальону и булочнику, седой чистенькой старушке. Когда-то они его приглашали к себе в дом, звали, обижались, но он никогда не принимал их предолжений, ссылаясь на какие-то несуществующие дела, и думал, что когда-нибудь и их имена он занесет в свой потрепанный журнал. Когда он проходил мимо таинственного дома 21, то испытывал смутную тревогу. Он спрашивал себя:” С чего бы это? “ Но ничего не мог себе ответить. Однажды даже ему показалось, что в одном из окон из окон мелькнуло лицо, длинноволосое, раскрашенное яркими красками по белому толстому слою грима. Видение это короткое, страшноватое не давало ему покоя. Уже сидя в своем тихом пустом доме, устроившись уютно в кресле и почитывая газету или какую-то книжку, он вновь припоминал мельком виденное лицо. На него находил какой-то мистический страх, и ему думалось, что лицо это не могло принадлежать никому кроме смерти.
Однажды он возвращался из конторы особенно поздно. Сумерки уже изрядно сгустились. Почта и булочная были закрыты, и даже старушка уже не копалась в своей клумбе. Он проходил мимо дома 21 и остановился пораженный. Дом светился голубыми и красными неоновыми огнями, дверь его была распахнута настежь, и из его чрева на тротуар лился сильный влекущий свет. От стены оторвалась женская фигура. На лице ее, обрамленном распущенными волосами трупными пятнами лежал неоновый свет.
Ты чего так побледнел, дорогуша?– хрипло засмеялась она.
Она подошла близко. Очень близко. Прижалась к нему. Она показалась ему костлявой и холодной. Она взяла его за руку. Он почувствовал прикосновение цепкой кисти. Она повела его туда, где полыхал холодный красно-синий огонь. Они сидели за круглым столом, покрытым белой, как саван скатертью. Человек из-за стойки поставил на стол бутылку красного вина и два прозрачных бокала.
Ну разливай.– Засмеялась она.
Смех ее показался ему неприятно резким. Казалось он исходил из истлевшего горла, точно воздух слетавший с ее уст отталкивался не от упругой плоти, а от обнажающейся кости. Он протянул руку к бутылке, налил доверху оба бокала. Ему даже удалось почти не пролить. Всего одна капля сорвалась с зеленого полупрозрачного горлышка на белоснежную скатерть. Но эта капля… Она была, как кровь. Она взяла свой бокал, поднесла к лицу. И вдруг посмотрела на него сквозь этот бокал огромным, воспаленным, кровавым глазом.
– Ну?– она уже не смеялась,– я могу почти все. Я смогу исполнить любое твое желание, любую прихоть.
Он понимал, что должен что-нибудь сказать. Но не мог. Не мог найти подходящего слова. Все слова, которые он когда-то знал позабылись. Да и о чем с ней говорить, он тоже не знал. Он беспомощно огляделся. И вдруг увидел, что здесь таких столиков, как этот много. За ними сидели люди. Люди эти ему были знакомы. Вон директор похоронного агенства. Он ему улыбается и почему-то грозит пальцем, должно быть в шутку. Авон булочник о чем-то шепчется с почтальоном и украдкой оглядывает его. И даже благообразная старушка здесь. Она почему-то смотрит на него печально и осуждающе качает головой. А вон и черноволосый посыльный. И вдруг он заговорил довольно уверенно, сам удивляясь своей дерзости:
– Почему из всех этих людей ты выбрала именно меня?
Она осушила бокал. Один ее единственный глаз сразу сделался маленьким масленым. Она подалась вперед, так что стали видны ее тощие груди и немного даже обиженно произнесла:
– А что? Ты мне нравишься, а их я уже слишком хорошо знаю. Они все давно мои. Только не строй из себя недотрогу. Неужто за всю свою жизнь ты не мечтал обо мне тоскливыми вечерами? Наконец я пришла и к тебе. Ну, проси о чем мечтал!
Ну хорошо, костлявая, сделай что-нибудь такое, чтобы кровь закипела в жилах. Дай власти такой, чтобы весь мир можно было обнять, да так, чтобы из него брызнула его бледная жидкая кровь. Дай золота искрящегося желтого ввергающего в сумасшествие. Дай любви, настолько чистой, на сколько может быть чиста земная плоть. Можешь мне дать все это? Говори!
Она ненадолго задумалась. Потом вяло и равнодушно произнесла:
– Могу конечно. Но все это мечты. Когда они сбываются, то все равно остается лишь разочарование. И только грезы о смерти не разочаровывают.
Он поднялся сникший, подавленный. Из кармана своего черного костюма достал горсть мелочи. Ее не хватало, чтобы рассчитаться за бутылку вина. Она опять засмеялась плотоядно и нахально, неловким пьяным движением она смахнула мелочь со стола и вдруг произнесла:
– Платить надо по счету, человек.

***
Утром, когда в окне ночного ресторанчика забрезжил бледный рассвет, высвечивая верно и трезво его не очень чистое нутро, между человеком за стойкой и вульгарной девицей простоволосой и хмельной, происходил разговор следующего содержания:
– Ну и ночка была. Когда полиция наехала, перепугалась же я. Откуда же я знала, что этот псих застрелится? Откуда я могла знать, что у него пистолет?
Человек за стойкой сначала молчал, протирая стеклянные бокалы. Потом все-таки спросил:
– А о чем же ты все-таки с ним говорила?
Она посмотрела на него без всякой мысли, в ее круглых пустых глазах вновь полыхнул красно-синий огонек, но тут же погас. Она поднесла к глазам платок, стараясь утереть слезу, давно высохшую черным страшным подтеком на белой коже и произнесла:
– Да не помню я. Много чего я ему говорила. Напилась я вчера. Не помню…