Марк Котлярский
Эссе
В каждой шутке есть доля правды;
и даже в той шутке, которая сотворена… ради шутки.
Впрочем, вот вам сама шутка:
в самом начале девяностых годов в апрельском номере одного из многочисленных советских (тогда еще советских) изданий появилось исследование, посвященное Александру Блоку. На полном серьезе в нем доказывалось, что на самом деле никакого Блока не существовало, а маска его, образ —
— заметьте! —
были созданы женщиной… А какой именно — это, дескать, исследователям предстоит еще выяснить.
Первоапрельская шутка не сработала.
В редакцию посыпались письма, требующие опровержения или дополнительных доказательств.
Журнал, если я не ошибаюсь, даже выступил с разъяснениями: мол, извините, мы ничего такого не имели в виду, все это, дорогие товарищи, шутка…
А между тем шутка не удалась не потому, что была плоской или безвкусной; нет, она не удалась потому, что слишком смахивала на правду.
Так что же?
Может быть, Блока действительно не существовало, и, как говорят фривольные французы, \»шерше ля фам\»?
Позвольте, но я о другом:
не женщину ищите, которая создала Блока,
но женщину, которая была его аlter ego, оборотной стороной той медали, на которой вычеканен четкий блоковский профиль.
О чем это я?
Возможно, о той странной двойственности, которая \»заявлена\» жизнью и творчеством поэта.
Иннокентий Анненский как-то написал о Блоке:
Под бело-мраморным обличьем андрогина
Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.
Стихи его горят — на солнце георгина,
Горят, но холодом невыстряданных слез.
Андрогин — мифическое существо, по преданиям древних греков, давшее жизнь человеческому роду и соединявшее в себе черты мужчины и женщины.
Четверостишие Анненского — это, собственно говоря, отражение его же беглого поэтического замечания о внешности Блока:
— …Напечатанные на cart-postal`ях черты являют нам изящного Андрогина.
Двуполое существо, соединявшее в себе черты мужчины и женщины.
Вот — Блок, его странность, его загадка, его рок.
Впрочем, можно смело вынести за скобки то, что касается его \»мужской половины\»,- об этом известно многое:
об увлечениях, любовях и страстях, словах и поступках и даже о \»простой девушке с Карпат\», которая, по словам Надежды Павлович, \»ждала от него ребенка. Во всяком случае, образ Марии, девушки с Карпат, должен войти в пантеон женщин, связанных с поэзией Блока\».
Имеет ли значение эта биографическая поправка к творчеству поэта и проливает ли она свет на загадку его личности,- не знаю да и гадать не стану. Мне ближе другое мнение:
— Блок — самая большая лирическая тема Блока (Юрий Тынянов).
Нас интересует в этой теме — \»женское начало\».
Медленно в двери церковные
Шла я, душой несвободная,
Слышались песни любовные,
Толпы молились народные.
Или в минуту безверия
Он мне послал облегчение?
Часто в церковные двери я
Ныне вхожу без сомнения.
Падают розы вечерние,
Падают тихо, медлительно.
Я же молюсь суевернее.
Плачу и каюсь мучительно.
17 октября 1901 г.
Женщина? О нет:
девушка, скорее ангел с девичьим лицом, опаленный земной жизнью.
Девушка Александр Блок.
Мой любимый, мой князь, мой жених,
Ты печален в цветистом лугу.
Повиликой средь нив золотых
Завилась я на том берегу.
Я ловлю твои сны на лету
Бледно-белым прозрачным цветком.
Ты сомнешь меня в полном цвету
Полногрудым усталым конем.
Ах, бессмертье мое растопчи,-
Я огонь для тебя сберегу.
Робко пламя церковной свечи
У заутрени бледной зажгу.
В церкви станешь ты, бледен лицом,
И к царице небесной придешь —
Колыхнусь восковым огоньком,
Дам почуять знакомую дрожь…
Пред тобой — как свеча — я тиха.
Пред тобой — как цветок — я нежна.
Жду тебя, моего жениха.
Все невеста — и вечно жена.
26 марта 1904 г.
Листая записные книжки Блока, я не раз ловил себя на мысли, что попал:
в \»девичью\» —
так здесь все аккуратно и прибрано, так расставлено по своим местам — и так, словно шепотом, поверяются бумаге сокровенные мысли, как поверяет подруга подруге самое заветное.
16 июля 1903 года. Записи в книжке связаны с предстоящей свадьбой Блока:
Люба. Любочка. Любушка.
Если Люба наконец поймет, в чем дело, ничего не будет. Мне кажется, что Любочка не поймет.
У Любочки щечки побледнели. Глазки открылись. Волосики растрепаны. Ручки исцарапала. Совсем беспомощная — слабенькая.
У Любочки пушок на личике. Золотистый. Красное вечернее солнышко его насквозь проглядывает. Пушок золотой.
Из семьи Блоков я выродился. Нежен. Романтик. Но такой кривляка.
Будто бы и \»кривляка\»!
Нет, это \»кривляется\» женское начало в нем; и записи перед свадьбой:
странно — будто подруга пишет о подруге, тихо и с умилением.
Но подруги могут и ссориться!
Через семь лет в записных книжках мелькнет:
Люба довела маму до болезни. Люба отогнала меня от Людей. Люба создала всю ту невыносимую сложность и цтомительностъ отношении, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том цисле мою мать, то есть мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни и довела меня до того, что я теперь…
…Люба на земле — страшное, посланное для того, чтобы жучить и уничтожать ценности земные.
\»Женское\» постоянно вибрирует в Блоке.
Любопытна его запись в сентябре 1907 года:
…Женские песни, страсти, разврат, обрядовые игры, переряживанья (мужчин в женское платье, женщин — в мужское…)
Кстати, в этом же году (но в начале) — написано стихотворение \»Ее песни\».
Чьи? Его/ее…
Не в земной темнице душной
Я гублю.
Душу вверь ладье воздушной —
Кораблю.
Ты пойми душой послушной,
Что люблю…
Господи, да что это за напасть такая, что за наваждение? Что за \»женские страсти\», что за \»девичьи вздохи\»?
Что за \»девичья рука\» выводит эти строки в дневнике? —
Виденное: гумно с тощим овином. Маленький старик, рядом — болотце. Дождик. Сиверко. Вдруг осыпались листья молодой липки на болоте у прясла под ветром, и захотелось плакать.
Право, не ангел ли с девичьим лицом? Ангел, опаленный земной жизнью? Девушка Александр Блок.
Да, я изведала все муки, —
Мечтала жадно о конце…
Но нет! Остановились руки,
Живу — с печалью на лице…
Весной по кладбищу бродила
И холмик маленький нашла.
Пусть неизвестная могила
Узнает все, чем я жила!
…Тяжелый петербургский туман неспешно опускается на выверенную череду вытянувшихся, как по ранжиру, улиц. Вон у того окна чей-то профиль проглядывает сквозь молочную завесу — кто это? Не разглядеть.
Только звук какой-то приближается, неясный, щемящий,
будто хочет прикоснуться к тебе,
прошептать что-то вещее,
поведать о чем-то неизбывном и вечном.
Мой милый, будь смелым —
И будешь со мной.
Я вишеньем белым
Качнусь над тобой.
Зеленой звездою
С востока блесну.
Студеной волною
На панцирь плесну.
Русалкою вольной
Явлюсь над ручьем.
Нам вольно, нам больно,
Нам сладко вдвоем.
Нам в темные ночи
Легко умереть
И в мертвые очи
Друг другу глядеть.
Но:
пропало наваждение;
или — туман скрыл внезапное видение;
или — и не было его вовсе,
а: был лишь обычный променад по Офицерскому проспекту, туда, к Пряжке-речке, на берегу которой притулился дом, где долго-долго жил Блок.
Гулкая парадная, прохладные стены, лестница, уходящая из-под ног;
время словно застыло здесь раз и навсегда.
Странно:
оказывается, в этом же доме жил когда-то Иннокентий Анненский. Жил еще до вселения Блока.
Как знать, о чем говорят тени двух великих поэтов, сталкиваясь здесь, на лестничной площадке?
Может быть, они говорят о любви?
Может быть, они читают друг другу ненаписанные любовные стихи или спорят до рассвета о том, о чем не успели доспорить когда-то?
— Полноте, Александр Александрович! — говорит Иннокентий Анненский,- да есть ли вообще любовь в ваших стихах?
Разумеется, есть.
Но, право, какая-то она непривычная, вселенским холодом веет от нее, \»холодом невыстраданных слез\», как справедливо изволил заметить господин Анненский.
Любовь у девушки по имени Александр Блок — поистине астральное чувство, и вряд ли мы сможем познать его;
разве только — почувствовать нестерпимый, обжигающий холод, идущий ниоткуда.
Ниоткуда с любовью.
…И встречаю тебя у порога —
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем Бога
На холодных и сжатых губах…
Ниоткуда с любовью.
\»…Пойми, пойми, ты одинок,
Как сладки тайны холода…
Взгляни, взгляни в холодный ток,
Где все навеки молодо…\»
Так! —
ибо любая попытка любви обречена:
В час рассвета холодно и странно,
В час рассвета — ночь мутна.
Дева Света! Где ты, Донна Анна?
Анна, Анна! — Тишина.
ишина. Никого на лестничной площадке. Только холодный ветер ввинчивается в зияющую пустоту лестничного пролета.
Медленные ступени вниз, словно строчки из дневника, ведущие за собой, но не открывающие тайны.
Если бы знать, чьи это строчки,
чьи? — его/ее?
…Утром розы от Л. А. Дельмас и маленькое красное письмо, любящее и мудрое, каких не бывало еще…
..Вечером была у нас Катя Манасеина, сидела долго, болтала весело, хорошенькая, особенная.
..Ночью — разговор с Любой о приближающейся старости.
…Одиночество — больше чем когда-нибудь. Все-таки им уловить меня не удастся, я найду способ от них избавиться.
…Вчера вечером был Женичка. В понедельник 23-го мая буду его венчать.
Откуда, откуда этот нежный девичий тон, откуда эта трогательная девичья заботливость о близких и друзьях,
откуда эта \»слезинка\» в голосе?
Петербургские сумерки снежные.
Взгляд на улице, розы в дому…
Мысли — точно у девушки, нежные,
А о чем — и сама не пойму.
И — взгляд на фотографии: девичий;
и улыбка — сродни улыбке Джоконды:
чему улыбается? кому? Поди разгадай!
Но не эта ли улыбка чудится нам, когда \»медленно, пройдя меж пьяными. Всегда без спутников, одна. Дыша духами и туманами, Она садится у окна…\»?!
Не \»женское\» ли Я выводит на прогулку в этом стихе поэт, чтобы сквозь шуршание шелков и слегка вздымаемую дыханием вуаль вдруг подтвердить близость с этим Я, даже странную близость, и воскликнуть ничтоже сумняшеся: \»В моей душе лежит сокровище, и Ключ поручен только мне!\»
Это второе Я следовало за ним неотвратимо, жило в нем, вело его за собой днем и ночью; склоняясь над постелью, напоминало о себе:
Но не ели, не тонкие ели
На закате подъемлют кресты,
То в дали снеговой заалели
Мои нежные, милый, персты.
Унесенные белой метелью
В глубину, в бездыханность мою, —
Вот я вновь над твоею постелью
Наклонилась, дышу, узнаю…
Я сквозь ночи, сквозь долгие ночи,
Я сквозь темные ночи — в венце.
Вот они — еще синие очи
На моем постаревшем лице!
В твоем голосе — возгласы моря,
На лице твоем — жала огня,
Но читаю в испуганном взоре,
Что ты помнишь и любишь меня.
Но странно:
чем ближе надвигалась трагическая дата в истории России —
— я говорю об Октябрьской революции, —
тем тише и глуше становился \»девичий голосок\» и исче-цее роковое слиянье его с \»мужским голосом\», исчезая, эвно истончало зыбкую почву творчества Блока. Стихи практически перестают появляться из-под его пера;
и — если Пушкина убило отсутствие воздуха,
то Блока — умершее женское началов нем.
С фотографий последних лет глядит на нас совсем другое осунувшееся и невероятно переменившееся. И неотвязные просятся на ум строки —
те, в которых он словно предчувствует смерть своего alter ego:
Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей — довольно:
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена — все больно.
И стихотворение вроде бы о другом, — скажет проницательный читатель, — и — тема другая, и — вообще…
Все так.
И все было бы так, если бы это написал другой поэт.
Засим закончим наше скромное повествование о странном и загадочном человеке, в ком столь причудливо соедились черты мужчины и женщины,
и произнесем еще раз благоговейно имя этого человека:
АЛЕКСАНДР БЛОК.
Как человек, кое-что понимающих в колбасных обрезках, заявляю: великопное исследование и подано мастерски! Ставлю за него полновесную десятку!