Детские истории не для детей.

«Если Партия скажет- надо!
Комсомол ответит – есть!»
коммунистический призыв 80-х

Алга* Комсомол*!

После окончания новосибирского государственного медицинского института, большую часть студентов ожидало, так называемое — рапспределение или ин-тернатура. В основном это были регионы Сибири и Зауралья, куда Государство в мягкой силовой форме направляло свежеиспечённых врачей, временно залаты-вая кадровые прорехи в глухих ЦРБ*. Никто из бывших студентов, теперь уже так называемых — интернов, не был от этого в большом восторге, но и отчаиваться так же не было больших причин, ведь обязаловка длилась только три года. А новенький тёмно-синий диплом, и красно-бордовый ромбик вызывали пьянящую эйфорию, в уже труднопьянеющем теле, как следствие повы-шенной резистентности* и хорошей тренированности пе-чени, от бурных празднований по поводу окончания учёбы.

*алга (казах.) – вперёд
*комсомол сокр. – коммунистический союз молодёжи
*ЦРБ сокр. – центральная районная больница
*резистентность (лат.) – сопротивляемость, устойчивость

3
Эх, знать бы тогда, что шeсть лет учёбы в институте, всего лишь легкая, вводная часть к той, настоящей учёбе жизнью которая ждёт… Но об этом потом.
Из рассказов бывалых коллег, было известно о маленьких зауральских, не совсем привлекательных больничках, в кои угодить, считалось не совсем искусным. Про одну из таких больниц, ходил следующий анекдот:
«А знаете, что тех, кого распределяют в П… ЦРБ, к будущему месту работы, прямо из областного отдела Здравоохранения, доставляют на вертолёте. Вертолет летит, летит, часа два летит, подлетает к больнице, и зависает над её территорией. В это время, услышав пронзительно-хлёсткий шелест лопастей, и треск мотора, из больницы выбегают молодые люди в белых халатах, пристально вперяют взгляд в сытое, тёмно-зелёное брюхо геликоптера, начинают махать руками, и радостно прыгать. Вертолёт медленно снижается, но не садится, а прочно зависает на высоте три метра от земли. В этот момент пилоты распахивают двери вертолёта, и без всяких китайских церемоний начинают сбрасывать молодых врачей-интернов вниз.»
У слушателей возникает невольный вопрос:
«А почему вертолёт-то, собственно, не садится? Болота там что ли, или топи?! Ведь три метра-то высоковато будет.»
«Да нет, — продолжает рассказчик, на трёх метрах зави-сает, чтобы прошлогодние интерны в вертолёт не запрыгнули…»
4
Следуя фирменным поездом — \»Алма-Ата-Москва\» до зауральского областного центра — города Курган, я и не ведал, что судьба приготовила мне распределение в центральную районную больницу города «П». Да, да, того самого, из анекдота — города «П».

Скорый поезд мчал меня в далёкое Зауралье. Путь сле-дования звучал несколько поэтично:
«Талды-Курган – Курган».
Родом я был из южного Казахстана, а учился в Сибири. В 70-х годах, большинство выпускников средних школ Казахстана уезжало учиться в российские ВУЗы. Сибирский регион: Томск–Омск-Новосибирск был особенно популярен, в следствии высокого уровня преподавания, и зачастую более простого поступления туда, чем в казахстанские институты.
Я лежал на верхней полке, смотрел в окно, и любовался залитой солнцем степью. Её своеобразная красота могла восхищать только истинного казахстанца. Трудно представить, чтобы степь пленила взор жителю Сибири или представителю милионной метрополии. Скорее всего после двух-трёх часов созерцания на лаконичную декорацию за окном они начали бы просто-напросто тихо сходить с ума.
Звенящий зной сменила долгожданная вечерняя прох-лада. Жёлтая равнина продолжала нестись вместе с поездом, упираясь где-то там за горизонтом, в бордовый солнечный шар.

5
По радио одиноко звучала двухструнная домбра*, гармонично обрамляя картину степи своей колдовской вязью. Нельзя было представить, какой–либо другой музыкальный инструмент в качестве сопроводительной музыки. Виолончель, саксофон, да и симфонический оркестр, звучали бы здесь абсолютно не кстати.
Мысли были эйфорично-светлы, всё было просто клас-сно. Но чем ближе приближался поезд к пункту — «Б», тем сильнее нарастало мутное чувство дискомфорта в эпигастральной* области. Я всё отчётливее представлял моих первых пациентов, естественно, они надрывно кашляли и задыхались, их лихорадило, у одних начина-лись судорожные подёргивания, других усыпала неведомая, яркая сыпь… Диабетики из сопора* мед-ленно заваливались в кому*, аллергиков душил отёк Квинке*, а один пацан, как нарочно аспирировал* детальку от детского конструктора, он синел, пучил полные страха глаза, протягивая ко мне за помощью тонкие ручки. Я отбивал натиск как мог, мысленно курируя одышки, колики, припадки, и коматозные состояния моих воображаемых пациентов. Бегло «перелистывал» в голове анатомический атлас

*домбра (каз.) — двухструнный музыкальный инструмент.
В качестве струн использовались сушёные бараньи
кишки
*сопор (греч.) – оцепенение, сон
*кома (греч.) – глубокий сон, безсознательное состояние
*эпигастральная область. (гр.)–верхняя половина живота
*отёк Квинке–аллергический отёк мягких тканей лица
*аспирация (греч.)-попадание инородных тел в трахею
на вдохе
6
Синельникова, фармакологию Харкевича, вспоминал профессорские лекции…, но мысли, и идеи были совсем слабенькие, — мысельки с идейками какие-то. Я понял, что загоняю себя в угол, и нужно срочно переключиться. Спасение пришло неожиданно само, один мужчина вызвался рассказать анекдот на «железнодорожную» тему, мы все в купе оживились, уставились на рас-сказчика, и он начал:
«Садится в поезд один командировочный снабженец, запаренный весь от бесконечных поездок по огромной стране. Показывает проводнице билет, и просит при этом, разбудить его в три часа ночи, так как он выходит в Клину.
-Ладно, ладно, сделаем , — говорит проводница.
Мужик не успокаивается:
-Вы уж, пожалуйста, не забудьте, в три часа, у меня завтра важная встреча в Клину, никак нельзя пропустить.
-Да не волнуйтесь Вы, разбудим!, — несколько раз-дражённо отвечает проводница.
Мужик опять:
-Понимаете, я так крепко сплю, что не слышу будиль-ника! А если меня будят, то я сопротивляюсь, от-махиваюсь, ужасно ругаюсь, сквернословлю, и даже вру, что я передумал выходить, мои планы переменились, лишь бы спать дальше.
Да, вот такая у меня странная, и длительная фаза пробуждения, так что Вы, пожалуйста, учтите всё это,

7
и в три часа ночи меня, и мой чемодан, как говориться: «на пинках — за шиворот» высаживайте на перрон, какое бы яростное сопротивление я Вам не оказывал.»
Проводница смерила мужика с ног до головы не совсем добрым взглядом, и почему-то по английски заверила:
-О-кей!
Командировочный идёт в своё купе, и заваливается спать. Проходит неопределённое временя, он просы-пается, сладенько зевает, потягивается, и открывает глаза. Через несколько секунд его полусонный мозг начинает регистрировать, что вокруг светло, и никак не может быть три часа ночи. Соседи по купе сидят, мирно пьют чай, завтракают значит. Глядь, на часы, — время пол девятого! Что здесь началось! Командировочный изверг такую сквернь, затронув гене-алогическое дерево проводницы до седьмого колена. Рафинированный мат буквально парализовал мирно завтракающих попутчиков. Одна женщина попытылась утихомирить смутьяна, — не вышло. Тогда она выскочила из купе, и побежала жаловаться к проводнице.
«Пожалуйста, сделайте что-нибудь! У нас дети, а этот не-нормальный командировочный матерится, как сапож-ник», — взмолилась женщина.
Проводница высунула на половину из служебного купе своё крепкое, туго обтянутое тёмно-синим служебным костюмом тело, некоторое время прислушивалась к неослабевающей брани снабженца, и равнодушно заключила:

8
«Этот разве матерится?! Вот мы сегодня с Люськой, –сменщицей моей, одного мужика, в три часа ночи, в Клину высаживали, вот тот действительно матерился, так матерился…»
Анекдот был хорош, но заснул я всё равно с тревожными мыслями. Завтра в курганском отделе Здравоохранения я получу моё первое распределение. Куда распределят меня?, и как всё сложится?, буду ли я хорош на деле? — все эти вопросы терзали меня.
Утром следующего дня я стоял на вокзальной площади города Курган. Вокзал — естественное место, где концен-трируются приезжающие, и уезжающие. Необычным по-казалось большое число людей, пользующихся вспомо-гательными средствами для хотьбы: костылями, тростя-ми, инвалидными колясками. Маленьких больных детей носили на руках. Всё это несколько тяготило. Одно дело, когда такое скопление больных видишь в больнице, а другое — свободно гуляющих по городу. Позже я узнал, что местные жители называют Курган: «хромой город». Причиной тому был — илизаровский ортопедический Центр, имевший всесоюзную и мировую известность.
В середине дня я с лёгким волнением бродил по эта-жам Облздравотдела в поисках секретариата главного педиатра Зауралья. Процедура распределения длилась не долго. Меня вежливо пригласили в кабинет, и пред-ложили на выбор две больницы, в районных центрах: Шумиха и Петухово. Оба слова звучали смешно, но Петухово как-то милее. И выбор был сделан — Петухово!

9

Prognosis dubia.
лат.–сомнительный прогноз.

Картонный билетик с дырочкой,
В.И.Ленин, и собачья стая.
(абсолютно бредовый заголовок, но это то,
что мне в тот день запомнилось )

Звонко клацая по рельсовым стыкам, снова мчал меня поезд теперь уже к исходному пункту моей врачебной биографии.
«Хорошо, что не будут с вертолёта вышвыривать», -шутил я сам с собой, но тут же ехидно заметил:
«А что, если поезд в Петухово не останавливается, а только немного сбрасывает ход?…»
Не всё складывалось в тот день гладко. Первые ше-роховатости, связанные с необычностью названия города, возникли уже при покупке железнодорожного билета. Моя очередь медленно, но неизбежно прибли-жалась. Люди покупали билеты во все концы нашей необъятной страны, громко и гордо оглашая:
«Два до Москвы, пожалуйста. Мне на Владивосток, один.
До Челябинска, три …»

10
Называемые города звучали солидно и ясно, не то что „Петухово“. И вот моя очередь. Пытаясь скрыть дурацкое волнение, я поправляю очки, двигаю узел галстука на-право, налево, потом складываюсь перочинным ножём на девяносто градусов, потому что только так, можно было достичь узкой амбразуры в толстой стеклянной пе-регородке, служащей одновременно переговорным устройством и товарно-денежным шлюзом, между кас-сиршей и клиентами, и очень вежливо, несколько заис-кивающе молвлю:
-Здравствуйте, мне бы хотелось эмм…, один билет до станции Петухово, пожалуйста.
Кассирша то-ли не расслышала, то-ли решила поиз-деваться на до мной, выкрикнула с обратной стороны в амбразуру:
-Куда?, до Петуховки?
Всё, приплыли!, я разоблачён, теперь очередь всё услышит.
-Нет, до Пе-ту-хо-во, — уже не своим, а каким-то меха-ническим, и сникшим голосом повторил я.
В очереди за моей спиной кто-то прыснул, и звонко прошептал:
-Студент до Курицино едет, а может в Птицино ему надо?…
Я чувствовал как вспыхнули, и покраснели мои уши. Самое неприятное было периодически переламываться, и нагибаться к амбразурке, поддерживая речевой контакт с бестактной, тугоухой кассиршей.

11
Со стороны я походил наверное на цаплю, тыкающей свой клюв в болотную тину. Через пару минут я получил маленький картонный билетик с дырочкой по середине, и поспешил на посадку. Ждать пришлось не долго, благо, что проходящие поезда шли каждый час, как-никак — «Транссиб».
Городок с милым пернатым названием я достиг к полудню. На небольшой площади железнодорожной станции было тихо, жарко, и чуждо. Торговки семечками наперебой объяснили мне как достичь центра города. Определившись в местной гостинице, расположившейся на первом этаже одного многоэтажного дома, я решил познакомиться с городом, и самое главное, — взглянуть на больницу.
Трёхэтажная больница была выстроена в виде буквы «П», несколько растянутой вширь. Позади основного корпуса находилось ещё одно одноэтажное здание, — инфекционное отделение. В тот момент я ещё не ведал, что увижу совершенно такие же больницы и в Казах-стане, и в Поволжье, и даже на далёком острове Сахалин. Перефразируя автора фильма «Ирония судьбы, или слёгким паром», можно было сказать так:
«Врач из центральной районной больницы, чувствует себя как дома, в любой другой центральной районной больнице нашей страны.»
Первые впечатления о городе особого восторга у меня не вызвали. Всего лишь несколько высотных панелек жа-лись друг к другу, в одном-единственном многоэтажном

12
микрорайоне, окружённых ободранным, серым частным сектором. Последний явно доминировал и многоэтажки представлялись мне стадом беззащитных, грациозных жирафов, обложенных со всех сторон злыми волками и гиенами. Только две дороги в городе были покрыты асфальтом, да и те латаны-перелатаны, а некоторые дыры, и трещины в них были просто засыпаны щебнем. Улицы частного сектора бугрились кучами хлама и мусора, над которыми, звонко жужжа, кружились тёмно-синие и зелёные мухи, блестя своими туго набитыми брюшками. Куры и собаки степенно дефилировали по кривеньким улочкам, не обращая особого внимания на редких прохожих.
На площади литейного завода я увидел очень необычный памятник вождю мирового пролетариата. Собственно, в то время, в центре каждого города стоял памятник Владимиру Ильичу, да и центральная улица как правило тоже носила его имя. Что могло здесь быть необычного? Товарищ Ленин не застыл в позе спринтера, стартующего низким стартом. Он не держал в руках весло или диск, на коне он тоже не сидел. А стоял, как всегда, с вытянутой правой рукой, указывающей нам путь к «Светлому».
Вся нелепость памятника заключалась в его размере. Бронзовый вождь не был двух-трёх метровый как обычно, и не был исполнен даже в натуральную ве-личину, а являл собой статую высотой в один метр двадцать сантиметров. То-ли у литейщиков бронзы не хватило, то-ли автор скульптуры так интерпретировал образ кормчего?…
13
Смеркалось. Прилично уставший я побрёл к гостинице. Внезапно нащупал в кармане брюк железнодорожный картонный билетик с дырочкой. Извлёк его, прищурился, и приложив к правому глазу, взглянул на багровое солнце. В прицеле оказался Ленин–карлик. Силуэт бронзового творения трепетал в бликах заходящего солнца, и казалось, что Ильич машет мне рукой, то-ли назидая, то-ли прощаясь.
На обратном пути я установил, что в городе имеется даже светофор, правда один-единственный.
«Центральный перекрёсток», — зло съязвил я сам себе, в манере анекдотов про Штирлица.
В этот момент, игнорируя сигналы светофора, через перекрёсток пронеслась лихая стая бездомных собак, обдав меня лёгким клубом дорожной пыли. Тупое отчаяние охватило меня.
«Почему именно я угодил в эту дыру, почему мне не удалось остаться в приличной клинике, не пролезть в ординатуру…, не поехать домой в Казахстан к маме с папой?!», — начал поднывать я, чувствуя при этом, что вот-вот жалобно завою.
Вдали показался знакомый железнодорожный вокзал, бывший для меня в те минуты, — единственным гарантом связи с цивилизацией…

14

A limine
лат. – с порога

Вхождение в „Реку“.

Утром следующего дня я шагал по уже знакомой мне дороге в сторону ЦРБ. Войдя в здание районной больницы, я почувствовал пронзительный запах хлор-содержащих моющих средств, коими больничные санитарки не скупясь надраивали стены, и полы. Этот запах будет преследовать меня долгие годы, он будет моим неотъемлимым атрибутом, моей обонятельной ви-зитной карточкой. Родные дети будут определять по нему, что папа уже пришёл с дежурства домой, а уличные собаки, почуяв хлор, пугливо шарахаться в стороны.
Администрация больницы встретила меня приветливо, улавливался правда в глазах руководителей один вопрос: «Как долго задержится в нашей больнице, этот юный доктор?»
Определили меня под начало главного районного педиатра, врача высшей категории — Альбины Андре-евны, женщины хрупкой, небольшого роста, и с очень выразительными, красивыми глазами.

15
Казалось, что пополнение в рядах детских врачей, и тем более предстоящая со мной ознакомительная экскурсия по больничным коридорам, Альбину Андреевну никаким образом не радовало, а скорее тяготило. Ведь был понедельник, а значит уйма работы: выписка больных, осмотр вновь поступивших, обход по всем детским отделениям больницы, приём в поликлинике, медсовет…
Взгляд у неё был какой-то отсутствующий, она наверное представляла всю канитель, связанную с моими первыми неуклюжими шагами, а может уже: «видела во мне конкурента», — льстил я сам себе.
Начался наш ознакомительный экскурс с детской поликлиники — передовой линии фронта. Именно здесь начиналась профилактика, и жестокая борьба с мно-гочисленными болезнями. Поликлиника состояла из регистратуры, трёх приёмных кабинетов, прививочной, изоляционного бокса, и малюсенькой подсобки.
Сердце поликлиники, — регистратура. В ней хранились сотни карточек с информацией о развитии детей. Начиналась карточка с короткого описания протекания беременности мамы ребёнка, потом данными о самом ребёнка при рождении: вес, рост, охват головы, и груди, а так же количество пунктов, набранных при рождении по шкале Апгар. Оценивался новорожденный сразу же после появления на Свет, сам того не ведая по особен-ной шкале. Американская врач–педиатр, Вирджиния Апгар, разработала в своё время простую и, естественно, гениальную таблицу для оценки клинического состояния

16
новорожденных по пяти критериям: мышечный тонус и сила крика, частота сердечных сокращений, частота и характер дыхания, цвет кожных покровов, и сила защитных рефлексов. Больше набранных пунктов – зна-чит больше шансов на здоровое, счастливое детство. Меньше пунктов – соответственно меньше. Поэтому мамам и папам я бы советовал спрашивать не только о весе, и росте новорожденного, но и сколько баллов набрал малыш по шкале Апгар.
По мере развития ребенка в карточку заносились данные о том, как протекало заживление пупочной ранки, когда появились первые зубы, контролировалась динамика веса тела. Каждый месяц тщательно рассчитывались таблицы питания. Необходимо было своевременно добавить в питание куриный желток, творог, овощные соки, и протёртое варёное мясо. Прививать детей от полиомиелита, коклюша, дифтерии, туберкулёза, стол-бняка, гепатита, и сезонных энцефалитов, так же входило в обязанность участковых педиатров. Плюс лечение всяких мелких болячек, не требующих госпитализаций. Вся проделанная работа регистри-ровалась в детских карточках, отчего некоторые распухали до парадоксальных размеров. Карточки старательно подклеивались медсёстрами, и служили дальше, и дальше, до тех пор пока ребёнку не испол-нялось четырнадцать лет.

17
Помню в конце восьмидесятых, когда грянула «Пере-стройка», и с бумагой в Стране стало очень напряжнно, карточки делали даже из грубой обёрточной бумаги, в которую в тогдашних гастрономах заворачивали тог-дашнюю «еду». Иногда попадались листы не только с имплантированными опилками, но и с щепками, отдирать которые не рекомендовалось, так как образовывались дыры, заклеивать которые было нечем. Карточка в тридцать листов из такой грубой бумаги, напоминала скорее массивный древний манускрипт времён Кирилла и Мефодия. Работа с карточками кропотливая, требующая предельной точности, и скорости. Да, да, именно скорости, ведь в периоды эпидемий гриппа, на приём приходило до пятидесяти–шестидесяти больных детей. Такая нагрузка была бы под силу современному компьютеру, но о компьютерах в те времена ведать не ведали, а его роль выполняла очень проворная медсестра Люба, зарабатывая при этом около вось-мидесяти рублей в месяц.
Следующим объектом нашего посещения был роддом, с его отделением новорожденных. Перед тем как войти в родильное отделение, по строгим правилам гигиены необходимо было: раздеться, помыться в душе, одеть на тело стерильную спецодежду, на ноги бахилы — подобие тряпошных сапог, маску, колпак на голову. Руки полагалось мыть специальной маленькой, жёсткой щёточкой, после чего погрузить их в тазик с дезинфи-цирующим раствором не менее чем на пять минут.

18
Всё это никак не входило в утренние планы Альбины Андреевны. Предстоящее мытьё, маскарадное пере-одевание, а в заключении ещё и руки со свежим ма-никюром в тазик с дезраствором, не менее чем на пять минут… Проигнорировать предписанные гигиенические процедуры, явив тем самым дурной пример смене, районному педиатру не позволялось по чину. То, что в следующий момент проделала моя шефиня, забыть трудно. Первым делом, поняв что влипла, она беззвучно выругалась, по моему даже идеоматическим выра-жением. «Опять потеря драгоценного времени», — говорили её округлившиеся, напряжённые глаза. На принятие решения ушли считанные секунды.
«Ладно, смотрите доктор, как Вы будете делать в следующий раз», — решительно заявила она, и начала рассказывать, и показывать жестами, как соблюсти строгие гигиенические правила. При этом включая и выключая душ, открывая и закрывая шкафчики с необходимой одеждой, сунула даже брезгливо пальцы в таз с дезинфекционным раствором, похлюпав там ими несколько секунд. Под конец ловко нажала ногой на маленькую металическую педальку, приведшей в движение незатейливый механизм, в свою очередь открывший крышку круглого бикса, в котором были сложены стерильные маски, как блинчики с творогом. Выхвалила из высокого металического стакана длинный пинцет, ткнула им в открывшийся бикс, и извлекла от-туда сероватого цвета маску.

19
-Понятно?, — почти строго, спросила АА.
«АА» – сокращёно Альбина Андреевна. Так медсёстры, «за глаза» называли свою шефиню. Я это уловил случайно, когда одна из медсестёр нарочито громко прошептала своей сменщице: ««АА» ёщё с пол часика с новеньким по больнице погуляет»)
-Да , понятно, — скрывая улыбку, ответил я.
Накинув на хрупкие плечи огромный, неопределённого цвета халат для посетителей, АА извлекла из кармана своего халата личную маску, повертела её, и, определив по следам от губной помады, где лицевая, а где изнаночная сторона, приложила её к лицу, завязав на затылке только верхние тесёмки. Затем прыгая как девочка-школьница играющая в классики, поочерёдно то на левой, то на правой ноге, натянула на ноги ещё сыроватые бахилы. Я проделал то же самое, только маска досталась мне новенькая, вернее чистенькая, так как об одноразовых масках, и халатах можно было только мечтать. Всё это годами циркулировало через прачечные, и автоклавные, теряя свежесть, цвет, и форму. Поэтому медицинские работники, заполучив новую маску, или сами её сшив, пользовались ей неделями, а то и ещё дольше. Некоторые вышивали даже на них крестиком, или гладью свои инициалы.
Переодевшись мы вошли в родильное отделение. АА довольно резво ринулась по коридору в сторону палаты новорожденных.

20
От скорости, накинутый на её хрупкие плечи огромный халат, развивался, как бурка на скачущем всаднике. Я же длинный, и худой, больше походил на средне-векового, придворного шута. И заслугой тому были бахилы, оптически делавшие мои стопы длиннее на десять сантиметров, и ненакрахмаленный, бесхозный длинный колпак, атонично* свисавший с моей головы до правого уха. Завершающим аксессуаром на наших лицах болтались микробо-непробиваемые, восьмислойные мар-левые маски. Доставшаяся мне маска была такого огром-ного размера, как будто её шили на акромегала. Она свисала с подбородка, напоминая мешок с овсом, который подвешивают лошадям на шею.
Если бы мы в таком виде ворвались не в роддом, а в сберегательную кассу, — добыча была бы гарантирована. Через двадцать лет мне предоставиться возможность по-бывать в детской клинике итальянского города Миран. Врачи и медсёстры одеты там были цветно, и радостно, прямо как на карнавале. Да и само детское отделение напоминало скорее игровые комнаты, чем больницу. Палитра наших больничных декораций, одежд пер- сонала, и особенно пациентов в те времена была предельно однообразной, и мрачной.

*атония (греч.) – вялость, отсутствие тонуса

21
Палата новорожденных была просторной и светлой. По правую и левую сторону стояли детские кроватки на вы-соких ножках, у окна стоял большой пеленальный стол, шкафы с медикаментами и бельём завершали обстанов-ку. АА попросила сестру подготовить детей к осмотру.
Распеленованные детишки почувствовав свободу, начали хаотично выписывать в воздухе никому непонятные кренделя своими маленькими ножками, и ручками.
Кто–то сладенько зевал, кто-то складывал губки трубоч-кой, а кто-то пронзительным криком, как бензопилой «Дружба», методично «разрезал» роддом на части. За годы учёбы у студентов вырабатывается профессиональ-ная, я бы даже сказал: «навязчиво–болезненная» при-вычка выискивать у пациентов, и просто у окружающих граждан всяческие подозрительные симптомчики. В общественной бане студент-медик моментально выявит посетителей с паховыми грыжами, и варикозно-рас-ширенными венами, не утаятся от его цепкого взгляда кистевые контрактуры Дьюпиутрена, и плоскостопия.
Гипертоник будет моментально разоблачён по одутлова-тому красному лицу, а астматик по своей «бочкообраз-ной» грудной клетке», и пальцам в виде «барабанных палочек». Шлёпающая, «петушинная» походка, и неспо-койный блеск глаз выдадут в строгом, и прилично одетом партийном работнике, — хронического алкоголика.
В данной ситуации эта привычка сыграла хорошую службу. Малыш которого мы начали осматривать первым сладко зевал, производя очень милое впечатление.

22
-Ну, что Вы можете сказать, Доктор? Можно выписывать нас домой?, — очень мягко, и доброжелательно спросила АА. Хорошо, что она так деликатно, даже немного робко спросила, как будто почувствовав, что строгих экза-менаторов я не люблю.
-Зевает часто, может гипоксия* мозга у него?, — ответил я не задумываясь.
-Ну, что уж Вы, так сразу, — гипоксия. Нет у нас никакой гипоксии, мы просто хотим домой, нам здесь скучно, —
за себя, и за ребёнка, сюсяво заключила райпедиатр.
-Валя, этого готовь на выписку, — как отрезав, обратилась к медсестре АА.
Следующий ребёнок вытягивал губы трубочкой, а при прикосновении к нему вздрагивал, разводил ручки в стороны, складывая при этом пальцы вместе, как будто держа в них щепотку соли, через пару секунд начинал плавно опускать руки и разжимать пальцы.
-Ваше мнение, доктор?, — уважительно спрсила меня АА.
-Вздрагивает как-то странно, как при спазмофилии, кальция видимо в организме не хватает. Вот и губки хоботком делает,- стараясь как можно спокойнее, и солиднее ответил я.
Я чувствовал через маску, на лице райпедиатра одоб-рительную улыбку. Мой первый, практический мини-экзамен я сдал успешно.
-Да, здесь пожалуй Вы правы, надо будет направить его в область на консультацию к невропатологу, — одобрительно согласилась АА.

23
На пути в детское соматическое отделение разговор наш оживился, АА не была уже как мне казалось столь скептична, и сурова ко мне. В дальнейшем я часто замечал элемент «недоверия» у женщин-педиатров к педиатрам-мужчинам.
Обьяснить это можно природной сутью женщины: она вынашивает и рожает ребёнка, выкармливает его, чувствует во сне его каждое дыхание, — она Мама. А тут является какой-то дядя, заявляет, что он — педиатр, что он имеет понятие как надо обрабатывать пупок, как излечивать молочницу, лучше любой бабки знает в каких травах надо купать дитя, какие заваривать при кашле, какие при поносе. Что при насморке можно прогреть нос, катая по нему варёное, тёплое куриное яйцо. Мягкий творожок изготовить, опустив марлевый мешочек со сметаной в кипяток, а при болезненном прорезывании зубов надевать на малыша бусы из янтаря…
Все эти важные мелочи ведали только опытные мамы, и из мужских уст слушать такие познания было довольно-таки необычно.
Для сравнения можно представиь обратную ситуацию:
Суббота, тёплый солнечный день. Гараж. На верстаке вместо скатёрки газета, на ней кусок копчёной колбасы, хлеб, луковица, банка с солёными огурцами, и естественно бутылка водки, а может и две. Три мужика планируют, как им проще вытащить поршневую систему из жигулёнка. Достойная пера художника — идиллия:
«Три мужика, гараж и жигулёнок».

24
Тут к ним подходит какая-то домохозяйка, и начинает умничать, что поршня мол, проще вытащить через верх. Для этого необходимо слить моторное масло, лучше при горячем двигателе, снять поддон, потом открутив самоконтрящиеся гайки удалить бугеля с коленчатого вала, и вытолкнуть поршня на верх, предварительно сняв головку блока. Как далеко, и в каком направлении три механика пошлют бедную бабу, — догадаться не трудно. Ведь каждому миру: женскому и мужскому при-сущи свои характерные атрибуты, свои трудно-объяснимые тонкости, свои правила. Поэтому всякое вторжение противоположно-полых особей принимается ревностно, и право на существование в «чужом» ревире приходится завоёвывать.
Даже в институте между студентами сквозила опреде-лённая степень иерархической градации, степень «кру-тости» между факультетами: стоматологов, терапевтов, и будущих детских врачей. Педиатрам, как правило при-ходилась роль – «младшего брата». Помню в лек-ционном зале, на одном из откидных столиков, рьяный будущий терапевт нацарапал:
«Рыба — не мясо, курица — не птица, педиатр — не врач.» Было обидно. Но «Наша» нигде не пропадала. Сколько раз видел я оцепеневших терапевтов, стоящих перед разрывающимся от крика больным грудничком, не зна-ющих с какой стороны к нему подойти, какие медика-менты и куда вводить, а понятие о головоломочных детских дозировках равнялось абсолютному нулю.

25
Зато ни один детский врач никогда не спассует перед задыхающейся от астмы бабушкой, или в обморок рух-нувшим дедушкой.
На нашем курсе педиатрический факультет состоял из трёхсот человек, из них ребят было — около пятидесяти, поэтому педиатр-мужчина, явление изначально редкое. А если учесть, что после пары лет работы детские врачи-мужчины терялись в административных структурах, то практикующий педиатр — явление просто уникальное.
Детское отделение мы достигли в половине десятого. Работа кипела. Первая половина дня всегда была очень интенсивной. Начинался рабочий день с утреннего обхо-да, и заключался в детальном клиническом обследова-нии пациентов, просмотра лабораторных анализов, опре-делении правильности тактики проводимого лечения.
Не все дети лежали в отделении с мамами, поэтому мам распределяли по палатам так, чтобы в их поле зрения было ещё два–три маленьких пациента. Толковая ма-маша присматривала за чужими детьми, облегчая работу сменным сёстрам, а, самое главное, — информировала лечащего врача о клиническом поведении ребёнка в течении ночи, или воскресного дня. Важна была всякая мелочь, взять к примеру — кашель.
Какой кашель у ребёнка, сухой или влажный? Какого рода кашлевые толчки? Не серия ли это частых, и коротких кашлевых толчков на затяжном выдохе с последующим хордальным писком на вдохе…

26
А может кашель напоминает петушинный крик, или он беззвучный? Когда кашляет ребёнок, днём или ночью? Кашляет ли он преимущественно когда лежит, или нахо-дится в вертикальном положении? Если например лежа кашляет, то у ребёнка скорее всего ринит*, при котором воспалитетьный экссудат* затекает в гортано-глотку, и вызывает мучительный, непродуктивный кашель. Знание таких симптомов позволяло избегать бомбардировки ор-ганизма антиботиками, и лечить банальный, запущенный насморк более простыми, и гуманными средствами. Бывают кашли не связанные вообще с заболеванием бронхов или лёгких, а обусловлены патологией цен-тральной нервной системы. Профессиональная диаг-ностика определяла, на каком уровне, и как сильно поражено бронхо-лёгочное дерево, позволяла судить об эффективности проводимого лечения, не давая тем са-мым перейти болезни в затяжную, или хроническую форму. Опытные педиатры часто ставили абсолютно точные диагнозы ещё не видя больного ребёнка, а только слыша, как он за дверью кашляет.
В медицине нет мелочей, – всё предельно важно!
По конечному материалу который производит желудочно-кишечный тракт, можно написать коло-ритный, а вернее сказать — калоритный опус. Не зря учёные заимствовали терминологию у кулинаров.

*ринит (греч.) – воспаление слизистых оболочек носа
*эксудат (греч.) – воспалительная жидкость

27
Судите сами: малиновое желе, мармелад, рубленые яйца, шоколадная паста, варёный шпинат, пенистый мус, слизистый отвар, творог, кофейная гуща, просто вода , – да из этих компонентов прямо хоть пирог печи, после чего короновать его красным прозрачным комочком, как венчают праздничный торт — коньячной вишенкой «Мон шери». Все эти «полуфабрикаты» характерны для различных кишечных расстройств и инфекций: дисбактериозов, сальмонеллёзов, энтеритов, и колитов. А красный слизистый комочек, не что иное, как форма стула при терминальной стадии дизентерии, он так и называется – «дизентерийный плевок». Каждый конеч-ный продукт источал только ему присущий миазм. Поэтому маститые педиатры-инфекционисты, наверное в прошлой жизни служивщие сыскными собаками, выставляли диагноз поражённого инфекцией кишечника по запаху, и виду пелёнок.
Развивать тему дальше, описывая детские аллер-гические сыпи, и чем они отличаются от инфекционных сыпей при ветрянке, кори, и скарлатине. Вриации ла-бораторных анализов крови при сахарном диабете, и надпочечниковой недостаточности, феномене Артюсса и реакции Джонсона, и сотни, сотни других заковырок наверное неуместно. Проще обзавестись популярной ме-дицинской энциклопедией, и почитывать её на досуге.
В то время для меня все эти важные знания были до-вольно-таки абстрактны, я когда-то читал…, где-то ви-дел…, от кого-то слышал…

28
Итак, я – босоногий, осторожно ступал первый раз в «реку-профессию». На поясе болтался спасательный круг, накачанный институтскими знаниями. От вяло на-дутого круга тянулась тоненькая спасительная верёвочка в сторону Альбины Андреевны, которая бесстрашно бо-роздила неспокойную «реку» на надёжном, и проворном эсминце.
«Да, бурная мне досталась река. Острые камни на дне, покрытые толстым слоем тёмно-зелёного, скользкого ила, невидимые в мутной воде коряги, водовороты и перекаты. А кто-то из моих сокурсников бултыхается сейчас в цивильных бассейнах с подогревом, и подсветкой», — думал я о себе, и о своих коллегах, оставшихся в солидных областных клиниках.
После окончания первого рабочего дня, я шагал в гостиницу не так бодро. Устал, но был счастлив. Меня приняли на работу! Я грезил о первых успехах, о признании коллег, и уважении пациентов. О своей пер-вой, пусть даже равной авансу слесаря, — зарплате.

29

Ab ovo.
лат.–с яйца, c самого начала.

Дни последующие .

После моего появления в больнице, ничего в ней гран-диозного не изменилось. Я работал, вернее врабаты-вался, под небросающимся в глаза контролем, и вскоре был послан в «хромой город», на месячную специали-зацию по неонатологии, в клинику где выхаживали не-доношенных, и тяжело больных новорожденных детей. Опять я оказался один-единственный «мужчинка» в кли-нике. (мужчинка — именно так, уменьшительно-обзыва-тельно называли меня областные коллеги. Привыкли наверное с молекулами недоношенными сюсявить…) Ну какой нормальный мужик добровольно согласится рабо-тать с недоношенными, весящими порой пятьсот грамм детьми. То ли дело – хирургия, кардиология, или экспериментальная ортопедия, звучит понятно и круто. Но мне нравилось. Склонный с детства всё время что-то курочить, лепить и даже шить, я быстро оказался вне конкуренции по обслуживанию кувезов, — больших плексиглазовых инкубаторов, в которых при опреде-лённой температуре и влажности выхаживали, и дора-щивали детей.
30
Ювелирная работа со всякими маленькими катетерами, масками, иголочками, шприциками, зондиками, пинце-тиками, и щипчиками, была больше похожа на инте-ресную игру для девочек. Специализация давала воз-можность научиться достаточно уверенно обращаться с беспомощными, маленькими существами: поднимать их,
переворачивать, и ловко держать на одной руке, рас-топырив большой и указательный пальцы, отчего малыш лёжа на животе, свисал с ладони как большая гроздь винограда. Умение ловко манипулировать руками не причиняя вред ребёнку, было определённого рода исскуство. Ведь одно грубое движение могло привести к повреждению суставов или, того хуже, — повреждению шейного отдела позвоночника. Освоил стандартные ме-тоды лечения, и овладел приёмами оживления детей, родившихся в асфиксии. На профессиональном языке оживить или реанимировать ребёнка означало: «раз-дышать или завести» его. Да, да именно «завести», как мотор. Если через полторы минуты после появления на свет, новорожденный не начинает самостоятельно ды-шать, то необходимы неотложные меры, такие как искусственное дыхание, и закрытый массаж сердца. От эффективности этих мероприятий зависит в какой мере пострадает самый чувствительный к кислородному голоданию орган человека — головной мозг.
Детишек «раздыхивали» специальными дыхательными мешками, прикладывая ко рту и носу крохотные резиновые маски.

31
Правильность проводимой вентиляции лёгких заклю-чалась в том, чтобы необходимая порция воздушно-кислородной смеси оказалась в лёгких, а не в желудке, и сила подачи этой смеси не травмировала нежную легочную ткань.
Массаж сердца у новорожденных проводится очень осторожно, нажатием на грудину указательным пальцем. Излишнее усердие повреждало рёбра или селезёнку, а то и само сердце. Много раз доводилось вставлять тонень-кие пластиковые трубочки — катетеры в пупочные вены, вначале на обрезанных пуповинах, а потом уже, несколько раз и по-настоящему. Катетеризированная пупочная вена зачастую являлась единственной возмож-ностью ввести ребёнку спасительные медикаменты прямо в кровеносное русло, и этим достигался максимальный лечебный эффект.
Права была моя бабушка, утверждая, что любые позна-ния, и навыки полезны. Приобретённые умения в кур-ганской неонатологической клинике, будут долгое время одной из козырных карт в арсенале моего профес-сионального статуса.
Вернувшись через месяц, в теперь уже родное Петухово, мне вверили в распоряжение роддом, точнее, — отделение новорожденных. Скепсис детских сестёр прошёл быстро, как только они убедились, что «мазать детям пупки», и «раздыхивать» их при тяжёлых родах я мог не плохо.

32
Всё потекло относительно гладко: утренние обходы, ру-тинная писанина, совместные планёрки, приёмы в поли-клинике, клинические конференции, политинформации…
Иногда мне доставалась бутылка шампанского, или плитка шоколада, приносимых папами в роддом к вы-писке сына или дочки. Такса при выписке детей, была стандартная: шампанское плюс конфеты, или шоколад. Следилось за «данью» очень строго. Если попадались непонятливые папаши, или таковыми прикидывающиеся, то беспардонные акушерки напоминалиим им открытым текстом:
«Пока шампусик не принесёшь, дочку не получишь!»
Я ближе знакомился с больницей, оборудованием, медикаментами, и с моими первыми коллегами. С детства я помнил фильм \»Коллеги\», не понимая тогда прямого значения этого слова, оно ассоциировалось в моём детском понятии с какой-то высотной конструкцией из стекла и метала, причём чёрно-белого цвета, как и сам фильм. Теперь же я быстро привык, как привыкают быстро ко всему хорошему, и охотно отзывался на слово -«Коллега».
Я чувствовал поддержку, и доброжелательность, но понимал, что меня всего лишь «натаскивают, и пристреливают», как молодую охотничью собаку, позво-ляя ей трепать плюшевые игрушки, «Бух»-ая при этом из ружей холостыми патронами, тем самым приучая чтобы она при первой встрече с настоящим зверем, и выстреле дуплетом, не обезумела, и не дала стрекача.

33

Dura necessitas .
лат.–жестокая необходимость

П/к, в/м, в/в.

Лекарственные препараты вводились в нездоровые организмы различными методами: с помощью инга-ляций, втиранием в кожу, глотанием таблеток, введением свечек, закапыванием в нос, орошением зева, и подкладыванием под язык.
«П/к, в/м, и в/в» –являлись инвазивными путями введения медикаментов, и относились к разряду более серьёзной медицины. Это были уже не айболитовские, «понарошечные» пилюлки, травки, или примочки с припарками. Спросите любого медика:
«Что означает: п/к, в/м, и в/в ?»
И он Вам ответит, удивившись простоте и нелепости вопроса, что это – всего лишь обозначения методов введения медикаментов: П/к обозначало – подкожно, в/м, соответственно – внутримышечно, а в/в – внутри-венно.
Что означает для музыканта диез, бемоль или бекар?, да ничего особенного, — это обычные знаки нотной грамоты.

34
Для медиков: п/к, в/м, и в/в, тоже обыкновенные закарючки в листах назначений, но вот для больных детишек это имеет серьёзное значение. И означает это, — степень важности и болезненности предстоящих про-цедур, а также опасность и тяжесть самого заболевания. Назначены «в/м» и «в/в» прцедуры, значит дела обстоят серьёзно, значит медикамент должен оказаться в кровяносном русле, как можно скорее, и эффективнее оказать своё действие. Все эти инвазивные манипуляции проводились в процедурном кабинете, и выполнялись они сестрой архи-высокой квалификации, – сестрой процедурной.

35

Ex professo .
лат.–со знанием дела, профессионально.

К тёте Вале.

Процедурную сестру звали Валя. Она была среднего возраста, стройная, аккуратно и скромно одетая. Сдержанная в разговоре, с пронизывающим, серьёзным взглядом. Руки сильные, но ни в коем случае не грубые. Правильная вся. Когда Валентина собиралась в отпуск, детское отделение начинало тихо лихорадить, все понимали чего лишаются на пару недель. Она обладала феноменальным даром находить венки, которые и видеть-то не видно, и прощупать-то никак нельзя. Тыкала иглы, как бы «на обум», но тут же из просвета иглы показывалась капелька крови, а если таковая не появлялась, тогда Валя брала стерильную ватку, скру-чивала и вытягивала её в тоненький усик, затем засовывала этот усик в основание иглы и победоносно вынимала слегка окровавленную ватку. Наверное во время войны (Ну, что я болтаю!), Валя была бы превосходным снайпером, являя собой реальную смертельную угрозу вражескому командному составу.
Больным детям и так в больнице не сладко, а если пред-ставить ещё не очень умелую процедурную сестру, так процесс лечения покажется пыткой.

36
После долгих лет работы с детьми, я убеждён, что детское сознание воспринимает многие больничные процедуры, как неизбежное наказание, да ещё и не- известно за что. Работая на острове Сахалин, уже в качестве детского реаниматолога, нам однажды доста-вили пятилетнюю девочку, которая упала с пирса в воду, и была извлечена из под воды через несколько минут. У неё развилось тяжеленное воспаление лёгких, ослож-нённое почечной недостаточностью. Выхаживали мы её недели две. Когда кризис миновал, и дело пошло на поправку, при одном утреннем обходе она разревелась, что называется – навзрыд, и начала просить у меня прощение!?:
-Дяденька, простите меня, я больше не буду!
-Что ты больше не будешь, маленькая?, — не сразу сообразил я.
-В воду падать!
Я понял, что всё наше лечение, манипуляции, включая болезненные уколы девочка восприняла, как наказание за то, что она, заигравшись, оступилась с пирса и угодила в воду.
Начинался и, собственно, состоял Валин рабочий день из различного рода манипуляций и инъекций. Су-ществовали определённые правила и последова-тельность их проведения. В первую очередь обслужи-вались самые маленькие, и самые больные пациенты. В назначенное время перед процедурным кабинетом выстраивалась очередь «обречённых».

37
Дети подходили к порогу ненавистного кабинета, и назы-вали свои фамилии. Сестра находила в журнале назна-чений, какой именно медикамент и каким образом он должен быть введён. После этого ребёнка заманивали, или силой затаскивали в кабинет, и осуществляли соот-ветствующие процедуры. Если не брать во внимание спасительный и, естественно, гуманный смысл всех этих процедур, то очередь, состоящая из больных детей не имеющих реальных шансов на побег, производит угнетающее впечатление.
Образ высоко-профессиональной медсестры Вали, в соз-нании больных детей, был к сожалению — одиозным, а громкая команда по-утрам:
«Кто к тёте Вале?, — становись!», — сжимала детские сердца ледяной клешнёй страха.

38

Salus aegrot –suprema lex .
лат.–Благо больного–высший закон.

ПУХОВ

Фамилия персонажа не изменена. Господина Пухова прошу
меня извинить за разглашение врачебной тайны.

Однажды в детской поликлинике я принимал малень-ких пациентов. Моя замечательная участковая мед-сестра — Надежда Андреевна кропала в больничных кар-точках данные осмотров, перепроверяла прививочные планы, подклеивала новые листы, и составляла план по-сещения больных на дому для следующей недели. Пациентов было мало и на приёме, и в больнице. Не сезон видимо. Казалось бы радоваться надо, дети не бо-леют, значит мы хорошо работаем. Но для больничной статистики — это было просто губительно, страдал важ-ный показатель, так называемый «Койко-день», — ста-тистическая единица загруженности больницы, по кото-рой составляют расчётную смету на следующий год. Проще говоря: мало пациентов в этом году, – соответственно больница получит меньше денег в следующем. Спасали ситуацию классическим, «чичи-ковским» методом.

39
Вылечившихся детей отпускали домой, именно отпус-кали, а не выписывали, а «больные души» продолжали ещё несколько дней числиться в стационаре. Был ещё один расхожий трюк: если ребёнок лежал в отделении с мамой, по причине своей малости, то у мамы обязательно находили какую-нибудь пустяшную, а зачастую — мнимую «болячку», вроде мигрени или хронического тонзиллита, и оформляли её, соответственно, как терапевтическую больную. Даже лечение проводили! Мамаша три раза в день получала кругленькую витаминку, и посещала физио-терапевтический кабинет, где ей облучали зев кварцевой лампой.
Я думал, что такое странное канцелярское определение:
«Койко–день», могут выдумать только наши бюрократы, и не встечу таких нелепостей больше нигде. Каково же было моё удивление, когда в клиниках Германии я услышал определение: «Belegungstag», по смыслу оз-начавшее наш родной — «Койко-день»!
Внезапно дверь кабинета открылась, и к нам ворвалась АА, озабоченно выпалив:
«Доктор, закладывайте отделение, у нас две палаты пустые!»
Сказано–сделано. Заложить отделение было не сложно. Мамам предлагалось пролечить их детей в стационаре, аргументируя надобность госпитализации тем, что бо-лезнь коварна, и может драматически осложниться. Обычно некоторого сгущения красок было достаточно, чтобы сбить мамашу с толку, и получить её согласие на

40
госпитализацию. Для больного это вовсе не означало, что его — бедного будут без надобности интенсивно лечить и «закалывать уколами». Ах!, эти расхожие, леденящие душу определения: «заклывать уколами», «уколы в голову», или ещё ужаснее: «…врачи отсосали ребёнку спинной мозг». Они меня всегда сильно возмущали, они сводили значимость, и сложность нашей работы на уровень коновалов – самоучек.
Да!, детям делают инъекции в поверхностные вены головы, которые выгодно отличаются своей хорошей фиксацией под кожей и хорошей видимостью, что позволяет с минимальной травматизацией детской пси-хики и самого сосуда эффективно произвести внутри-венное введение лекарственных средств.
Да!, больным с подозрением на воспаление менинге-альных оболочек проводят диагностическую пункцию канала спинного мозга, или пунктируют с лечебной целью, снижая тем самым давление ликвора на головной мозг. Пункцию производят на безопасном для спинного мозга уровне, никаким образом не касаясь, и не повреждая его. Процедура выполняемая профессиона-лом, не представляет никаких драматических послед-ствий для больного ребёнка.
В течении трёхчасового приёма я «выудил» для госпитализации пару пациентов. Среди них был один из моих первых больных, – трехлтний мальчик, который на вопрос:
-Как тебя зовут, малыш?

41
сложил губы трубочкой, и как-то грустно, нараспев ответил:
-Пу-у-хов.
Есть люди которые всем своим обликом невероятно точно гармонируют со своими фамилиями, Пухов относился к этой категории. Он был пухленький, с круглыми, мягкими щёчками. Светло-голубые, немного грустные глаза, выдывали его спокойный, кроткий нрав. У ребёнка был бронхит, который безуспешно пытались вылечить дома. Я сразу представил как дома маленького Пухова при-нудительно отпаивали горькими травяными отварами, держали его – дико кричащего всем семейством над кастрюлей с парящей картошкой, накинув при этом сверху толстое одеяло. Парили ноги в тазике с горчицей, натирали грудь и спину мёдом с редичным соком. Ничего не помогло!
Пухов мучительно кашлял, венки на его шее вздувались, лицо при этом краснело, глаза округлялись, взгляд становился тревожным… Небольшого роста, немного-словная мать, сдерживая слёзы, извинялась перед нами, и перед сыном за позднее обращение к врачу:
-Вы уж извините, хотели как лучше, думали сами справимся …
-Да, немного запоздали Вы, — с напускной строгостью ответил я.
Было ясно, что у Пухова «махровый», запущенный бронхит, и без курса антибактериальной терапии здесь не обойтись.

42
Назначу-ка я ему антибиотик внутримышечно три раза в день; бронхо-разжижающие ингаляции и отхаркивающие микстуры; плюс пару витаминок для общего укрепления и через семь дней будет наш пациент снова как огурчик.
Пухова госпитализировали одного, без мамы. Лечение напоминало конвейерное производство, где больной являлся заготовкой из которой по плану через неделю должна была получиться сносная деталь. Звучит не совсем этично, но это в принципе так. Больного поили микстурами, ингалировали, и три раза в день вместе с другими больными он покорно стоял в роковой очереди к тёте Вале. Проводимое лечение оказалось весьма эф-фективным, через неделю у моего маленького пациента нормализовалась температура, он начал хорошо кушать, а при прослушивании лёгких я слышал редкие, остаточные хрипы. Собой и Пуховым я был доволен. Болезненные, внутримышечные инъекции антибиотика были отменены и оставались только безобидные физиопроцедуры, да пара кисло-сладких витаминок.
После очередного утреннего обхода я сидел в фойе детского отделения, и записывал в истории болезней данные проведённых осмотров. Рядом со мной нахо-дились две мамаши, занятые весьма важным и полезным делом. Они перетирали, как перетирают одежду с за-сохшей на ней глиной, каждый квадратный сантиметр детских ползунков, только что полученных из боль-ничной прачечной. Засохшей глины на ползунках ко-нечно же не было, наоборот, они были идеально чисты,

43
но «стояли колом» от хлорки, и утюженья прессом. Поэтому перед использованием ползунки тщательно перетирая подпушивали, и выворачивали на изнанку, так как „махровая“, внутренняя сторона штанишек напоминала собой — крупнозернистую наждачную бумагу.
В нескольких метрах от меня стояла очередь в про-цедурный кабинет. Одетые в одинаковую, больнично-лагерного типа одежду, невесёлые дети стояли молча, сосредоточенно поглядывая на тётю Валю. И тут, я уви-дел в очереди моего Пухова, он был не в группе сопро-вождения, (дети часто из солидарности сопровождали друг-друга в процедурный кабинет), а стоял конкретно — «к тёте Вале за уколом». Я лично отменил ему все инвазивные процедуры, и был на сто процентов уверен в этом.
«Что же делает мой Пухов в очереди?»,- недоумевал я. Оставшись на своём месте, я продолжал тайком на-блюдать за пациентом, и в случае недосмотра со стороны сестры, «спасу» его, от уже отменённой, болезненной процедуры. Подошла очередь Пухова, он подошёл к порогу процедурки, и потупившись вниз, нараспев, тихо произнёс:
«Пу-хов».
После чего развернулся к медсестре спиной, и слегка нагнувшись вперёд, приспустил вниз штанишки. Валя прищурилась, пробежала взглядом журнал сверху — вниз и, убедившись, что уколы действительно отменены, объявила Пухову строгим тоном:

44
«Тебе уже уколы отменили, иди в палату».
На лице Пухова застыла тревога и недоумение. Он замер, несколько секунд раздумывал, потом медленно зашагал в неопределённую сторону, и выписав по больничному коридору синусоиду, к моему удивлению, встал опять в очередь!
«Точно как Семён Семёнович Горбунков из «Брил-лиантовой руки», пройдя таможенный досмотр, наслю-нявил пальцы и стёр со своего чемодана нарисованный мелом отметку-крестик, после чего вновь встал в очередь, не веря, что досмотр уже позади.», — мелькнула в моей голове траги-комичная ассоциация.
Я снова продолжил наблюдение. Ждать пришлось не долго, Валя работала не только предельно точно, но и быстро. Опять подошла очередь Пухова. На этот раз с отчаянием и горечью, он повторил значительно громче:
«Пухов!»
Медсестра машинально ткнулась взглядом в журнал… Возмущённый Пухов стоял на пороге процедурного кабинета, и, задрав голову, смотрел на Валю влажными глазами. Здесь я уже не выдержал, подошёл к нему, взял на руки, и попытался на уровне трёхлетнего ребёнка втолковать, что уколы отменены, и всем его мучениям конец. Малыш крепко вцепился в меня, как коала-сын в коала-папу. Сзади на мою шею капали тёпленькие слезинки. Пухов плакал. Я чувствовал своей грудью, как быстро бьётся его маленькое сердце…

45

Qui bene diagnoscit–bene curat.
лат.–Кто хорошо ставит диагноз,тот хорошо лечит.

Василиса прекрасная и Вор .

Произошло это не давным-давно, и не в тридевятом царстве, а в нашей районной больнице, на одном из моих первых самостоятельных ночных дежурств. Около полу-ночи в нашу маленькую больницу ввалились цыгане. Табором — не табором, но с десяток их было. Мы цыган не заказывали, причин веселиться ночью в детском от-делении не было. А случилось вот что: цыгане ехали на поезде в только им ведомое направление. Вместе с ними была маленькая девочка, которая в дороге так сильно разболелась, что пришлось высаживаться на станции, где имелась мало-мальская больница. Маленькую цыга-ночку нёс на руках большой дородный цыган. Его боль-шие, тёмные на-выкат глаза, заволокла мутная поволока страха и беспомощности. Он шёл впереди в распахнутом белом овечьем тулупе, с длинными вьющимися волосами и богатыми смоляными усами. Девочка лежала на его ру-ках неподвижно, как неживая. Увидя меня, цыган больше не отрывал от меня взгляд, смотрел пристально, как-то по особому вкрадчиво, наклоняя голову то вправо, то влево, пытаясь ещё глубже заглянуть в мои глаза.

46

«Доктор, брат, давай спасай, всё сделай, умоляю. Я жить не буду, если она умрёт… , — выпалил он.
Маленький табор подошёл ко мне вплотную, главный цыган удерживал меня своим магическим взглядом, как полуживого карася на безнадёжно крепком кукане. Пёстрая и хаотично двигающаяся толпа цыганок галдела наперебой каркающими голосами, при этом касаясь моих рук и плеч своими цепкими, в кольцах и браслетах руками.
Наверное за всю свою жизнь я не выслушал столько лестных эпитетов в свой адрес, как за эти несколько секунд. Я был: «дорогим», «нашим умным», и «нашим хорошим», «соколиком ясным», «человеком добрым», «знающим, как надо делать», и кончно же «родным».
Вот оно и случилось, то, чего я подсознательно боялся и ждал как роковую неизбежность: больной ребёнок в полубезсознательном состоянии, и я с багажём моего трёхмесячного практического опыта, и пока ещё све-женьких институтских теоретических знаний. Я пребывал в непозволительной прострации, причитающий галдёж цыганок слился в монотонную какофонию, которую изредка, откуда-то из далека, дополнял низкий, как раскат грома, бас цыгана.
На помощь пришла Надя, дежурная ночная сестра. Она выскочила маленькому табору наперерез, подняла руки вверх, и как квочка звонко заголосила — закудахтала:
— Так, а ну-ка тихо, тихо здесь! Кто у нас мама?

47
Цыган, державщий девочку, послушно замер, наконец-то отвёл от меня свой парализующий взгляд, перевёл его на Надю, и громко заявил:
— Ну я, я папа.
— А мать где, где мать-то? Папа, ты наш!, — не унималась сестра.
«Да какая к чёрту разница, папа или мама, ребёнок-то почти присмерти, надо быстро и чётко действовать»,-с этой мыслью я окончательно вернулся в реальный мир. Мы отрезали цыгана с ребёнком от табора, и оказались в процедурном кабинете. Матери в составе странствующей группы действительно не было. Со слов отца-цыгана: она осталась дома с малыми детьми, сам же он толком ничего рассказать не мог:
«Болеет последнее время, слабая стала, а сегдня сильно, совсем заболела, смотрите сами…»
Вот и вся предистория. Спрашивать его с каким весом девочка родилась?, как набирала вес в первый год?, чем болела?, была-ли по графику привита?, и проводились-ли вообще какие-нибудь лабораторные исследования?, — было пустым. Отец бережно положил дочку на кушетку, расправил спину, бегло оглянул нас тяжёлым взглядом, и неожиданно для всех заявил:
«Ну ладно, мы поедем, когда будет здорова, мы нашу красоту опять заберём…»
Такого оборота дел мы не ожидали, но исчезновение на-вязчивых цыган у дежурной смены протеста не вызвало,
а скорее наоборот — некое облегчение.

48
Табор исчез так же быстро, как и внезапно появился. Вмиг стало тихо, слышно было только как шумно дышит ребёнок. Девочка дышала действительно странно, глу-боко вдыхая и выдыхая, с правильным, несколько учащённым ритмом, как некая машина. Слабенький, быстрый пульс тонкой ниточкой бился под моими пальцами на её запястье. Кожа была сухая, и красная, спёкшиеся губы готовы были вот-вот треснуть. Она открывала свои красивые тёмно-синие глаза, плавающим взором оглядывала комнату и вновь терялась, продолжая странно дышать:
«Хы-ы-ы Ши-и-и, Хы-ы-ы Ши-и-и, Хы-ы-ы Ши-и-и…», — зловеще шипело в воздухе.
В роковой час смертельно раненому князю Болкон-скому, перед глазами проносились лучшие минуты его жизни, передо мной же мельтешила карусель карт морских боёв, по которым мы резались с другом Серёгой на лекциях. Приколы и бесконечная травля анекдотов сокурсниками; сонная атмосфера читалок; заимство-ваные у девчёнок затрёпанные тетради с конспектами; зубрёшки ночами в зачётную неделю, и знания от этих зубрений, — задерживающиеся в голове пару десятков часов, почти бесследно растворяясь после сдачи зачётов в пивных парах, сигаретном дыму и аккордах гитары — шумной общежитской пирушки.
Я опять впал в секундную прострацию. К жизни меня вернул странный запах, было ощущение, что кто-то из сестёр вздумал стирать лак с ногтей…

49
«Ацетон!, точно – ацетон», — мелькнуло в голове. Никто конечно же и не думал наводить маникюр в этот ответ-ственный момент, странный запах исходил от девочки. «Ацетоном отравилась или отравили», — слабонервно за-ключил я.
«Думай!, думай!», — приказывал я сам себе.
Полушария мои ворочались медленно и нехотя, как два большие, каменные мельничные жернова, выдавая под глухой скрежет старую каменную пыль, а не хоть какую-нибудь, пусть даже самого низкого сорта мучицу. Как назло в отделении не было пациентов с подобной симптоматикой, а значит нечем будет поживиться в чужих историях болезней, и лечения не скатать. Пауза непозволительно затягивалась, я чувствовал как нарас-тает напряжение, и слышал уже убийственный, но ещё непроизнесённый сестрой вопрос:
«Что делать-то будем, доктор?»
Надо было действовать, «промедление — смерти подоб-но», рассуждая по-ленински, поторапливал я сам себя. «Кислород, давайте быстрее кислород!» , — распорядился я. Санитарка быстро принесла пузатую прорезиненную подушку с кислородом, и слегка приоткрыв краник у основания, направила отходящую резиновую трубочку ребёнку в открытый рот, предварительно обмотав конечную часть трубки влажным марлевым бинтиком. Мне нужен был хотя бы минутный тайм-аут, вос-пользовавшись которым, я бы смог занырнуть в спаси-тельный шкаф с книгами, наконец попытаться позвонить

50
по телефону в областную клинику, и проконсульти-роваться с коллегами. Мир рушился на моих глазах. Острое чувство беспомощьности, и собственной никчём-ности сменилось истеричным отчаянием, плавно пере-шедшим в апатию, и дурашливую эйфорию. Секунды расплылись в часы…, слова зависли в воздухе…, жизнь стала утрачивать свой смысл… Вдруг предательское оце-пенение лопнуло мыльным пузырём, и я почувствовал, как голова стала лёгкой, дыхание свободным, а конеч-ности снова послушными. Включился совершенно спон-танно некий внутренний автопилот, о существовании которого я и догадываться до сих пор не мог.
Как играет скрипач на скрипке, не глядя на струны, самозабвенно закрыв глаза; как изящно, с кажущейся лёгкостью танцует балерина; как базарный шашлычник колдует над мангалом, одновременно манипулируя тремя десятками шампуров, — всё это благодаря долгому, кропотливому труду, а выработанный при этом авто-матизм и есть — автопилот. Больше труда, больше созна-тельных стараний, значит круче твой автопилот. Мой же был вовсе не автопилот, а новорождённый автопилотик на жиденьких, покачивающихся ножках. И он дал мне первый импульс-приказ:
«Собрался быстренько!, и начал, как учили!»
И я начал, как учили. Первое — анамнез, сбор инфор-мации о развитии ребёнка, о начальных симптомах заболевания, возможно имеющихся сопутствующих заболеваний, исключения наследственных патологий,

51
возможность аллергеческих реакций. Данные анамнеза — абсолютный ноль, мы даже не знали дату рождения больной, торопящиеся на поезд цыгане улетучились очень быстро. Известно было, что девочке три года, и зовут её Василиса.
Второе, святая-святых — детальный осмотр. Важно вых-ватить при осмотре пациента симптомы заболевания, как отмыть мелкие крупинки золота из бадьи речного ила. Намоешь больше крупинок, — дороже будет цена; рас-познаешь больше симптомов, — точнее будет диагноз. Я начал предельно внимательно, и в то же время быстро. Девочка очень вялая, сонливая, на манипуляции реагирует не адекватно, стонет. Кожные покровы сухие и горячие. Язык сухой. Глазные яблоки мягкие. Пульс прощупывался на всех периферических артериях, он был «нитевидным» и учащённым, частота его совпадала с частотой сердечных сокращений, дефицита не было, это означало, что посланная сердцем порция крови дости-гала периферических тканей, снабжая тем самым клетки жизненно важным кислородом, и забирая отработанные продукты. Сердечные тоны были приглушёнными, а в области проекции митрального клапана я выслушал мягкий систолический шум. Легочные поля свободны от патологических хрипов, а при перкуссии – простуки-вании, я ничего подозрительного не выявил, только дышала девочка очень глубоко и часто, как будто компенсируя учащенным дыханием повышенную пот-ребность организма в кислороде.

52
«Так, так – хорошая зацепка», — воспрянул я, и про-должил дискуссию с самим собой:
«Легкие ты прослушал, — всё чисто, значит бронхиальное дерево и сама легочная ткань не воспалены. Отчего же такая сумасшедшая гипервентиляция*? Значит в организме что-то разбалансировалось, и нарушен кислотно-щелочной баланс… Да и этот странный запах ацетона изо рта…»
Прощупывая органы брюшной полости, проводя па-раллельно провоцирующие тесты, исключающие вос-палительные процессы в ней, я понял, что делаю это уже автоматически, думая совсем о другом. Всё моё внимание сконцентрировалось на странном, механи-ческого типа дыхании и запахе ацетона. Темрература моего головного мозга достигла предельной рабочей точки, а полушария из вялых, тупых жерновов превра-тились в две огромные ЭВМ-ные катушки с толстой лен-той, вращающиеся с бешенной скоростью, выуживая нужную информацию.
«Сейчас мои мозги закипят и начнут плавиться», — заволновался я. Больная продолжала шумно дышать, глядя уже почти безжизненными глазами в никуда.
«Ещё пара минут и она вообще перестанет дышать», — уже совсем остервеневший, и готовый малодушно сдаться подумал я. Но тут меня охватила некая аура осенения, предчувствие близкой победы…

*гипервентиляция (гр.)-учащённое дыхание

53
«Давай!, давай, ну же!», — подстёгивал, меня мой авто-пилотик. Внезапно я как бы увидел содержимое своей головы изнутри. Большое, пустое куполообразное по-мещение, чёрные матовые, слегка задымлённые стены, а в центре в миниатюрном виде – я сам.
«Всё, Склифосовский, поехал ты, вернее крыша твоя…», — недобро мелькнуло в голове. Я понял, что от пере-напряжения начинаю тихо трогаться. В это самое время, откуда-то сверху тёмного купола, на меня миниатюрного доброжелательным, лукаво-поучающим голосом, не то чтобы прозвучало, просто «свалилось»:
«Ацетона запашок – не высок ли сахарок?!»
Именно так мы каверкали и заучивали ведущие симптомы на занятиях в институте. Это была не золотая песчинка, это был крупный самородок! Замечательно, что существуют всякого рода шутливые, зачастую риф-мованные переделки строгих скучных правил и теорем. Именно они остаются на всю жизнь в памяти. Как я был благодарен бедолаге Жану – звонарю, головой сломав-шему фонарь; и Ивану, который родил девчёнку и велел непременно тащить пелёнку; и любопытному охотнику, желавшему знать, где сидит фазан; непутёвой дочке, не сидевшей ночью на печи, так как ей наверняка было уж замуж невтерпёж. Даже бегающие по геометрическим углам крысы, никак не исчезали из памяти.
Осмотр занял не более десяти минут, естественно, мне казалось, что прошла целая вечность. Необходимо было для надёжности заглянуть в справочник, сверить по

54
алгоритмам правильность моих рассуждений, а если данные анализов крови подтвердят мои умозаключения, то это победа, я влупил в самую десятку! Воспрянув духом и, не зная почему, в стиле «ретро» обратился к дежурной медсестре:
«Надюша, мы здесь имеем дело с сахарным диабетом, точнее – с его манифестом. Готовьте, пожалуйста, всё к капельнице, я сейчас буду.»
Надя очень серьёзно посмотрела на меня, и я понял по её взгляду, что мой рейтинг — уж во всяком случае не снизился. Оказавшись в ординаторской, я тут же распахнул книжный шкаф, извлёк от туда пособие по эндокринологии, и, найдя раздел «Диабетическая кома», начал не читать по страчкам, а жадно выхватывать информацию блоками в несколько квадратных сан-тиметров, проглотив за пару минут несколько страниц. Убедившись в правильности диагноза и составив в голове принципиальный план лечения, я вдруг понял, что удачная, правильная диагностика ещё не залог успешного исхода. Теперь мне предстояло справиться с практической частью моего первого, настоящего экзамена, а именно, провести спланированное лечение. Достаточно быстро мы подкололи в локтевом сгибе венку и, зафиксировав иглу половинкой марлевого бинта, сцедили несколько милилитров крови в пробирку для лабораторного анализа и подключили капельницу. На наши прцедуры цыганочка Василиса почти не реагировала.

55
«В кому заваливается», — некстати прокомментировала медсестра, и в голове моей снова завертелись катушки ЭВМ. Необходимо было снизить уровень сахара в крови, помочь клеткам его усвоить и переработать. Назначенная инфузия с содержанием инсулина принесла свои плоды: через несколько часов ребёнок стал дышать спокойнее, пульс перестал быть таким быстрым, и начал упруже наполнять периферические артерии. Василиса перестала безжизненно лежать на спине, начала ворочаться и, повернувшись на бок, свернулась калачиком, напоминая уже сладко спящего ребёнка.
После трёх часов ночи наши силы были на исходе, мы передвигались по отделению как сонные тетерева. Про-ведённый контрольный анализ крови подтвердил пра-вильность нашего лечения: уровень сахара в крови нес-колько снизился. Сопоставив лабораторные данные и клиническую картину на данный момент, я попросил На-дю ввести больной ещё несколько единиц инсулина под-кожно, в расчёте на то, что из подкожной клетчатки ме-дикамент будет всасываться в кровь медленно, и в пос-ледующие четыре-пять часов приведёт уровень сахара в должную норму. Гора начала сползать с моих плеч. Я чувствовал себя сильно уставщим. Осознание важности нашей работы уже не дисциплинировало, хотелось отдохнуть, забыться. В ординаторской уютно горела настольная лампа, было тихо, за окном летели снежинки.
Плюхнувшись на диван и откинув голову на спинку, я почти моментально провалился в сон «дежурного врача»,

56
в сон когда голова продолжает переваривать инфор-мацию, уши слышать все подозрительные звуки в отде-лении, а живот чувствовать ещё не раздавщийся теле-фонный звонок.
Прошло, наверное, около часа, как послышались то-ропливые шаги Нади. В тембре и скорости шага чувствовалось что-то недоброе. Мой живот вспыхнул жаром, как будто туда плеснули ведро кипятка, я сорвался с дивана, и ринулся навстречу к сестре. На пороге ординаторской мы столкнулись нос к носу.
— Доктор, цыганочке нашей опять плохо! — с отчаянием и обидой выпалила Надя.
Мы быстро зашагали в процедурку. Василису было не узнать, состояние её не то чтобы ухудшилось, оно кар-динально изменилось! Больничная рубашка была нас-квозь мокрая от холодного пота, кожа стала бледная и холодная. Ребёнок был неспокоен, при одновременной слабости. Игла вышла из вены, и наши попытки пункти-ровать новую вену на другой руке не увенчались успе-хом. Всё, что нам удалось — это добыть несколько капе-лек крови на контрольный анализ, показавший, что сахар давно уже ниже нормы. Получалось, что мы соб-ственноручно загнали больную из сахарной прекомы в её противоположность – гипогликемию, не менее грозное состояние, когда содержание сахара в крови критически низкое. Посмотрев на дежурную сес-тру, извиняясь при этом всем своим видом за неколлеги-альность вопроса, несколько расдосаданно спросил:

57
— Надя, ты сколько единиц инсулина ввела?
Она вытаращила на меня возмущённо-испуганные глаза и, часто захлопав ресницами, растягивая слова, отве-тила:
-Да, точно сколько Вы и сказали, сразу же и ввела внутривенно, я…, ей…, ну…, — сказала, и тут же «Ах» -нув, прикрыла рот рукой. Глаза её округлились ещё больше, выражая теперь уже только испуг. Всё столо ясно: введённый внутривенно, а не подкожно инсулин действовал в десятки раз быстрее и эффективнее, снизив уровень сахара до критического. На ругань, негодование, и отчаяние просто не было времени, да и смысла тоже. Нужно было спасать ребёнка, и как можно скорее поднять уровень сахара в крови. Самым простым было бы введение раствора глюкозы внутривенно, но у нас не было вены! Я ещё раз просмотрел кисти и стопы Василисы, натыкаясь на кровоизлияния от проколотых вен, и тоньчайшие ниточки венок, меньше по диаметру чем наши пункционные иглы фирмы «Рекорд».
«Эх, Валю-снайпера сюда бы сейчас, она бы точно подкололась…», — размечтался я.
Нам оставался единственный путь введения сахара в организм – естественный.
«Надя, неси быстренько всё сладкое из сестринской!»,- попросил я дежурную сестру. Та кивнула и мигом принесла несколько карамелек, пол банки клубничного варенья и сахар рафинад. Цыганочка, увидя конфеты, блеснула глазками и несколоько оживилась.

58
При всей своей вялости, за пару минут она поглотила принесённую карамель, от варенья напрочь отказалась, а сахарный кубик просто выплюнула.
«Конфеты?», — показывая на фантики, спросил я де-вочку. Василиса вяло кивнула.
Вопрос: «Где добыть в пять часов утра конфеты?», — был весьма актуален, и не прост. Оставалось только одно – «пойти на дело», и я пошёл. Осторожно приоткрыв дверь первой палаты, пригнувшись и тихо ступая, я направился к прикроватвой тумбочке одного из больных. Закусив зачем-то нижнюю губу и почти не дыша, потянул на себя выдвижной ящик, тот неохотно, с предательским скрипом поддался. Пошарив внутри рукой, и ничего сладкого там не обнаружив, приступил ко второй тумбочке. Потеряв всякий стыд или просто войдя в воровской азарт, я даже шарил осторожно под подушками у спящих детей, зная по своему детскому опыту пионерских лагерей, куда пацаны заныкивают конфеты и натёртые чесноком ко-рочки хлеба. Знание детских повадок дало положи-тельный результат. «Пошерстив» в пяти палатах, я набрал с десяток конфет. Воровал бы я эти сладости не по святой надобности, а так — самому полакомиться, окрестили бы меня уважаемые господа ЗэКа — не просто вором, а «волчарой позорной» или скорее всего, – «крысятником».
Больная, не смотря на свою вялость, уплетала сладости так судорожно-быстро, что мы едва успевали осво-бождать их от фантиков.

59
Управивщись достаточно быстро с добрым десятком конфет, взгляд нашей Василисы начал мутнеть, она стала зевать и довольно быстро заснула. Нам оставалось только молить Бога и надеяться на успешность нашей, «Ultima ratio* — терапии».
Было раннее утро, вместо утренних петухов тревожную тишь петуховской районной больницы начали взрезать крики грудничков из родильного отделения по принципу цепной реакции. Первые милые: «Мя-я», Вя-я, Уа-а» — тоны, затем погромче и поувереннее, а через пару минут надрывалось уже всё отделение новорожденных, са-мозабвенно закатываясь в вибрирующем крике, как австрийские тирольцы в Альпах на утренней распевке. Минутами позже, в терапии проснулись и поднялись древние деды, вместе со своими дремучими бронхитами, начав сотрясать больничные стены раскатистой кано-надой кашля. Зазвенели эмалированные «утки», начали лязгать дверки стеклянных шкафов и крышки метал-лических биксов, глухо загудели водопроводные стояки, заскрипели палатные двери… Больница просыпалась.
Я стоял у кровати нашей пациентки и следил за её дыханием. Надя собирала разбросанные, как отстре-лянные гильзы конфетные фантики, складывая их в карман своего халата.
Контрольный анализ сахара крови, проведённый утром, был в норме.

*Ultima ratio (лат.) — последние, крайние меры

60

Finem respise.
лат.– Предусматривай конец.

Лёха из пьяной деревни.

Сразу после новогодних праздников в детское от-деление нашей больницы из одной дальней, миром забытой деревни, участковый фельдшер привёз мальчика лет пяти. Деревня относилась к разряду — «пьяной». Так в административных кругах, да и в народе тоже назывались маленькие, нерентабельные дере-веньки, где домов-то несколько, а улица и вовсе одна. Мужики работали механизаторами или скотниками в близлежащих колхозных МТС и фермах. Досуг был предельно примитивен, — пили. Причём регулярно, «без просыху», начиная рано утром в понедельник и заканчивая поздним воскресным вечером. Районная администрация всегда с опаской выдавала месячные жалования, ведь мужики опять могли сорваться и уйдут в глухой, многодневный запой. А если посевная или сбор урожая?…
Диапазон алкогольсодержащих напитков с учётом на-родной смекалки был необъятно широк. Начинался он с сельповской водки в тёмно-зелёных, с коротким горлышком бутылках, ласково именуемых в народе —

61
«Чебурашками*». Далеко не тонкие марочные вина, в простонародье — «бормотуха» или «слёзы Мичурина*», разливались в большие тяжёлые бутыли — «Огнетуши-тели». Полыхающий внутри чрева огонь усмирялся так же самогоном и брагой. Продукты ухода за телом, такие как: лосьон, одеколон и даже укрепитель волос, в неотложной ситуации тоже шли в ход. Замыкали колонну стеклоочистители и антифризы. На посошок можно было хряпнуть, осаждённый солью клей «БФ-2», закусив кусочком хлеба, намазанным за час до употребления сапожным кремом, а то и просто пшикнуть пару раз дихлофос в кружку с коричневой кислой жидкостью, именуемой — «пиво».
Если учесть, что курились при этом не изысканные английские табаки, а термо-ядерные папироски «Север» и «Прибой», то можно содрогнувшись представить, в каком состоянии находятся у наших мужичков: легкие, печень и мозги. Страшно было подумать, что в некоторых семьях на равных с мужиками пили и женщины. Папа с мамой постепенно спивались и неизбежно дегра-дировали, забывая ходить на работу и в баню, но при этом не забывая производить потомство, представителей которого вряд ли можно было отнести к «сливкам» российского Генофонда.

*Чебурашка–герой из мультфильма, сильно любимый в
народе. Милая, маленькая зверушка неопределённой
породы с очень большими ушами.
*Мичурин — великий русский учёный-селекционер

62
Вот из такой непутёвой семьи участковый фельдшер и привез нам в ЦРБ мальца. Он был похож на дикого волчёнка, озирался вокруг как-то затравленно, с готовностью в любую минуту напасть. Молчал. Одежда на нём была нелепых форм и размеров. На теле майка и женская тёмно-синяя вязаная кофта, длинные оттянутые рукава которой, свисали почти до колен. С войлочным начёсом спортивные штаны, явно на два размера больше, дыбились на коленках и свисали мрачным мешком с его зада. На ногах кирзовые сапожки, собранные гармозенью, с неизменной протёртой дыркой на внутренней части голенища.
«Привет, парень!,- как можно дружелюбнее попривет-ствовал я своего нового пациента, — давай знакомиться, ты кто?»
Мальчик отвёл глаза в сторону, шмыгнул носом, потом перевёл взгляд на пол, развёл руки в стороны и хлопнул себя как пингвин по бокам, продолжая упорно молчать.
Заминку разрешил дядя фельдшер, ткнув его сзади и буркнув при этом:
— Чего молчишь? Говори кто ты есть,чёртёнок!
Мальчуган опять шмыгнул носом, посмотрел на меня из подлобъя и угрюмо произнёс:
— Лёха.
Первым делом Лёху повели в ванную комнату мыться. Мытьё продолжалось некоторое время. При первом погружении Алексея в тёплую воду он оказал неожиданное, активное сопротивление.

63
Санитарка завопила из ванной комнаты:
«Доктор! Помогайте, нам с ним не справиться!»
Пытаться заманить Лёху в воду уговорами или рези-новыми игрушками, свистящими «дырочками в правом боку», не представлялось возможным. Он дыбился, наступал на край большой цинковой ванны, пытаясь её покинуть. Здесь я разглядел моего пациента поближе: кожа на ногах шероховатая и потрескавшаяся, — запу-щенный дерматит, именуемый в народе — цыпки. Сильные расчёсы по всему телу. Голени и стопы были отёчные, как будто слепленны из теста. Круглый живот выворачивал с обоих боков, пару нижних рёбер наружу.
«Явный рахит, причём давнишний. А ноги почему отекли, проблемы с почками или сердечная недостаточность в таком возрасте…? Нет, больше на нездоровые почки похоже. Расчёсы от чего…?», — автоматически просеивал я данные беглого осмотра.
Выход из затруднительной ситуации с погружением в воду, нам подсказал сам мальчик:
«Да вода щипается! Горячо!», — затопав ногами, заороал он. Стало ясно, что купание для него было не совсем обычной и не самой любимой процедурой. Мы охладили воду в ванне до температуры парного молока и выкупали Лёху целых два раза. Заключительным аккордом нашей санитарно-гигиенической акции была подстрижка, по причине обнаружения в его косматой голове кроме опилок, песка и соломы, ещё и примитивно организованных животвых — вшей.

64
Через час наш новый пациент сидел за столом и уплетал больничный обед. Крепко зажав в кулак казённую алю-миневую ложку, Алексей буквально смёл перловый суп, не менее лихо поглотил картофельное пюре с пареной, нейтрального вкуса котлетой, выудил пальцами варёно-мочёные сливы из компота и несколькими громкими глотками разделался с его жидким компонентом.
Одна из мамаш, сокрушённо наблюдавшая за искро-мётным пищепоглощением, угостила Лёху яблоком и печенюшками. Тот взял всё охотно, забыв сказать «спасибо», а может и вовсе не ведал, что за угощения положено благодарить. Печенье он сунул в карман свеженькой, больничной пижамы, а в яблоко хищно впился зубами, и громко чавкая сьел его без остатка. Здесь он осоловел, начал беспрерывно зевать, и покачивая большой, стриженой головой-шаром. Сестра проводила его в палату и уложила в кровать. Через несколько минут Лёха мирно спал. Он лежал на боку, подложив под щёку правую руку, а в другой зажав печенье.
Спящий ребёнок просто идеален для осмотра, это мечта каждого педиатра. Звучит несколько неожиданно, но это именно так. Если больной ребёнок бодрствует, он вам всё равно не расскажет и не покажет, где у него покалывает и куда отдаёт. А если учесть, что больные дети зачастую плачут при осмотре, то объективность оценки состояния, да и сам осмотр, становятся просто невыполнимы. Когда ребёнок спит, возможно детально

65
прослушать с помощью стетоскопа все легочные поля, сердечные тоны и шумы всех четырёх клапанов сердца, аккуратно прощупать контуры внутренних органов брюшной полости, орпеделив таким образом их размеры и болезненность. Да, да именно болезненность, не причиняя при этом пациенту особой боли. Если например через расслабленный во время сна живот, слегка коснуться нижнего полюса воспалённой селезёнки или края больной печени, то ребёнок начнёт во сне недовольно гримассничать. Для сравнения представте себе бабушку на приёме у терапевта, которая охотно и искренне рассказывает доктору свою историю болезни, берущую начало полвека назад:
«Доктор, знаитя, болит… всё! Начинат ныть в боке, потома как заколит, заколит и скручивать начинат, и под ложечкой тянуть. Потома, как даст в леву лопатку, ажныть рука отымается, и во рте сразам сохнет и всё плывё-ё-ёт перед глазами. Да щаса вот, пока в лигистратуре за картычкой стояла, тожить весь калидор плыл… И сплю не ахти как, по маленькому в тувалет часто бегаю. А желудок?, вообще не спрашивай, как чё ни покушаю, так всё крутит, крутит… А вот давича, голова разболелася. Пряма не знаю, чё эт со мной деиться?!»
(орфографические ошибки допушены сознательно)

Вот и попробуйте из этого каламбура выявить хотя бы минимальное, логическое умозаключение.

66
Нет, что ни говори, а с детишками работать проще. Не заморочат они тебе голову своими субъективными ощу-щениями.
Осматривая своего пациента, я склонялся к версии, что у него больные почки. Очень лёгкое постукивание ла-донью по заднему краю нижних ребер, заставляло Лёху недовольно крючить нос, что свидетельствовало о болез-ненности диагностической процедуры. Отёки на ногах, надавливание на которые оставляло ямки. Расчёсы — свидетельство тому, что продукты обмена веществ, в норме выводимые из организма почками, повышались в крови и начинали выделяться кожей, вызывая сильный зуд. На детальный осмотр и диагностику, я потратил око-ло часа. Заводил даже окольные разговоры с сёстрами, пытаясь выудить у них мнение о лёхиной болезни, пару раз заглядывал в ординаторскую, где стоял спаситель-ный шкаф, туго набитый полезными книгами. Снова и снова возвращался к спящему пациенту и детально осматривал его. С лёгким волнением готовился я к докладу поступившего больного перед заведующей. Думал, что блесну сейчас перед ней своими знаниями. Начну эдак нехотя жонглировать подозрительными симптомчиками, потом объективными данными, выяв-ленными при осмотре. Соберу симптомы в комплекс, и как логический вывод всех умозаключений — выдам точный диагноз. Из коридора послышались быстрые, цокающие шажки, так передвигалась по больнице только АА, солидный, размеренный шаг был ей не ведом.

67
Через несколько секунд дверь отделения распахнулась и она возникла на пороге, держа в руках огромную кипу историй болезней. Плюхнув их на стол в ординаторской, спросила меня:
— Ну, Доктор, кого Вы здесь напринимали? Давайте, показывайте.
Мы направились в палату, где лежал наш новенький. Поумничать мне в этот раз не удалось, всё произошло как в анекдоте про поручика Ржевского, который «пришёл и всё испортил…» Войдя в палату, я указал на посапывающего Лёху. Он был накрыт одеялом, так, что была видна только его стриженая голова. Не успел я раскрыть рот, как АА пару раз отрывисто вдохнула воздух через нос, слегка сморщилась, на секунду замерла и бесцеремонно выпалила:
«Откуда этот лысый почечник у нас?»
На моём лице застыла глуповатая, заискивающая улыбка.
«Во даёт!, я тут за час пол шкафа книг перечиталтал, десять раз больного осмотрел, а она по запаху, за пару секунд диагноз точный выдала. Может я ошибся в выборе профессии? », — терзал я себя.
Лабораторные анализы подтвердили правильность наше-го диагноза, и мы начали лечение. Лёха освоился в отде-лении быстро. Он не ныл, мужественно выносил все процедуры, никого не обижал, больше молчал. Родители его не навещали, поэтому персонал и другие пациенты, как могли развлекали его.

68
Давали игрушки, карандаши, и акварельные краски, де-лились принесёнными передачами. Иногда я брал его к себе в ординаторскую и разрешал печатать на машинке. Лёхе это занятие очень нравилось, он долго выбирал определённую клавишу, потом прицеливался и долбил по ней пальцем, поднимал глаза на меня и улыбался.
Лечение, как нам казалось, проходило успешно, через две недели у больного практически исчезли отёки, и теперь можно было видеть остренькие косточки его ладыжек. Он выделял хорошие порции мочи, да и контрольные лабораторные анализы стали намного лучше. Неожиданно болезнь осложнилась не совсем ясной для нас сыпью. Это могла быть аутоимунная реакция, при которой стенки сосудов становятся пороз-ными, пропуская клетки крови сквозь себя, или банальная аллергическая реакция на новый медикамент. Во всяком случае общее самочувствие пациента не ухудшилось, и после симптоматической терапии сыпь исчезла. Инвазивных манипуляций больному больше не проводили, другими словами, — никаких больше уколов, только витаминки да общеукрепляющие физиопроцедуры. Курорт, да и только!
Дело близилось к выписке. Мы понимали, что Лёха прижился у нас, что ему здесь нравится, и выписка для него будет не самым радостным событием в жизни. Он стал подчёркнуто послушным и тихим. При обходах заис-кивающе смотрел мне в глаза, выражая всем своим обликом готовность остаться в больнице.

69
Было ясно, что домой он не хотел. АА добивалась для него места в детском интернате, но документы как всегда буксовали, и выписка домой была незбежной. До тех пор, пока у нашего маленького пациента вновь не вспыхнула сыпь на ногах.
Перед утренним обходом ночная смена проинформи-ровала меня, что у больного вновь странные высыпания на ногах. Смешанные чувства охватили меня: первое – досадное: что ж это мы с банальной сыпью справиться не можем?; второе — несколько отрадное: новая вспышка сыпи означала для ребёнка ещё одну неделю госпитализации, ещё одну неделю нормального пос-тельного белья, и трёхразового горячего питания.
Увиденное поразило меня. Лёха сидел на кровати, был как всегда тих и немногословен Кивая головой, показы-вал взглядом на свои ноги, при этом как-то кисло улы-баясь. Я перевёл взгляд на его ноги и в первый миг ужаснулся: голени и стопы были усыпаны ярко-красной, полиморфной сыпью с темными точечками по середине. «О, ужас! Менингеальная сыпь или корь?! Но, что за нетипичная локализация? Да и клиники* никакой нет, температура у ребёнка нормальная, сидит улыбается.»,- автоматически замельтешила дифференциальная диаг-ностика в моей голове. Я нагнулся и снял очки, чтобы лучше рассмотреть неведанную сыпь, и мне всё сразу стало ясно.

*клиника (мед.сленг) — совокупность симптомов, клини-
ческое проявление заболевания

70
Сыпь была мастерски нарисована акварельной краской и выглядела очень правдоподобно. Лёха понял провал своей операции, что он розоблачён, и теперь его точно выпишут из больницы. Голова его глубоко сникла, так, что подбородок коснулся груди. Он начал нарочито громко сопеть и слёзы часто закапали из его неморгающих глаз. Мне трудно было ему что-либо объяснить. Я был для него предатель-разоблачитель. Дико было сравнивать его с заключёнными, которые идут на многие ухищрения и сознательные членовре-дительства, только-бы угодить в лагерную больничку да отлежаться там дней несколько, но с Лёхой дело обстояло именно так. Только воля означала для него – заключение, худшие условия жизни.
Перед выпиской по отделению бросили клич, взывающий к сбору одежды для Лёхи. Так что снарядили мы его прилично. За ним приехал отец и участковый фельдшер. Тогда я ещё не знал, что через три месяца, вновь встречу юного «мастера нательной живописи». АА запустила в ход документы по оформлению нашего пациента в детский интернат. Канитель неимоверная и длительная в которой задействованы многие структуры: односельчане, участковый милиционер и фельдшер, Районо и Облоно, главный педиатр района и наконец, какая-то особая центральная комиссия из Области.
Шло время, менялись пациенты в больнице, но Лёха не исчезал из памяти: как он там?, как его почки? Ведь хворь могла снова взять своё, и незаметно перейти в

71
хроническую форму. Вялотекущие хронические заболе-вания изменяют структуру ткани, медленно и не совсем заметно. Это ведёт к безвозвратной утрате её функции. В данном случае, у Алексея могла развиться почечная недостаточность.

В один из майских дней я ехал вызволять моего ста-рого знакомого. На руках у меня были все необходимые документы и санкции. Сопровождал меня милиционер, а позже присоединился и участковый фельдшер. Задача наша состояла не только в вызволении Лёхи, но и его младшего брата. Главный педиатр района добилась два места в детском интернате.
Перефразируя великого Михаила Афанасьевича Булга-кова, а именно первые строки, из его «Записок юного врача», можно было описать наш путь так:
«Если человек не ездил ранней весною на УАЗ-ике, по глухим зауральским просёлочным дорогам, то рас-сказывать мне ему об этом нечего: всё равно он не поймёт. А тому, кто ездил, и напоминать не хочу.»

Оригинальный текст: «Если человек не ездил на лошодях по глухим просёлочным дорогам, то рассказывать мне ему об этом нечего: всё равно он не поймёт. А тому, кто ездил, и напоминать не хочу».

М.Булгаков.«Полотенце с петухом.»

72
Водитель Костя невероятно интересный и начитанный молодой человек, обладавший едким тонким юмором, искусный кривляка и хороший резонёр, гнал пузатый больничный УАЗ-ик в сторону деревни, с лютым названием: « Волчье».
«Классные у нас в России дороги, вообще рулить не надо, поставил машину в колею и кури себе…», — шутил Константин, при этом крепко вцепившись в баранку болтающегося УАЗ-ика. Я парировал его прикол, байкой о пользе углублений в земле:
-А вот у нас, в южном Казахстане, как бы ты крепко не наклюкался в ресторане, до дому доберёшься без проблем, никогда не собьёшься с пути.
— Это, как так? . — дурашливо спросил Костя, охотно втянувшись в диалог и подигрывая.
— А вот так, выходишь из ресторана чуть тёпленький, становишся на четвереньки в нужный арык, и так до самого дома, по арыкам, по арыкам…
Костя громко заржал вместе с мильтоном.
Захватив по пути из участковой больницы фельдшера, к полудню мы добрались до Волчьего, маленькой дере-вушки из десятка домов, стоявших по обе стороны одной кривенькой улочки. Искусством передвижения по зауральским деревенским дорогам и дворам я уже овладел почти в совершенстве. Отрезок пути от нашей машины до входной двери дома, по воздушной линии был длинною метров пятнадцать. Но достичь дверь на-прямик было невозможно, по причине отсутствия у нас

73
болотных сапог. Поэтому быстро изучив ландшафт интересующего нас сектора, мы выбрали следующий маршрут: кусок вывернутого и застывшего как бетон края дороги, потом насыпь из золы, приблизившая нас до калитки. Следующим броском предстояло пересечь огромную дворовую лужу, в которой предусмотрительно лежало около дюжины глиняных кирпичей на примерно одинаковом расстоянии друг от друга. Пробираясь по ним нам пришлось балансировать всеми конечностями, одновременно эквилибрируя при этом: я – казённой папкай с документами, участковый фельдшер — большим сталь-ным биксом, а милиционер — своей служебной фуражкой. Наконец под нашими ногами по-поросячьи зачавкали две широкие неотёсанные доски, лежавшие в грязевой жиже, и мы достигли порога избы. Костя, наблюдавший из машины как мы ловко преодолеваем пересечённую местность, полным патриотизма голосом запел:
«…а сниться мне трава, трава у дома…»
Милиционер недобро посмотрел на нашего водителя. Костантин на миг замолчал, состряпав извиняющуюся мину, но как только страж отвернулся, продолжил вибрирующим козлячим голосом:
«Роди-и-и-тельский дом, нача-а-а-ло — начал,
ты в жи-и-и-з-зни моей надё-ё-ё-жный причал…»
Входная дверь обитая старым ватным одеялом и потерявшим цвет дермантином, была не заперта.

74
Постучав для приличия, мы переступили порог. Сени были завалены всяким хламом, сильно пахло сыростью и старой, прошлогодней картошкой. Войдя в саму избу, я обомлел, причин тому было несколько: пол, а вернее его отсутствие, был земляным. Я не верил своим глазам, думая что он есть, но только сильно залеплен грязью. Ткнув пальцем в земляной пол, я вопросительно посмотрел на фельдшера. Он сразу понял причину моего замешательства и утвердительно закивал головой, разведя при этом в стороны руки.
По середине комнаты стоял деревянный стол на котором находились два объекта: двухлетний малыш — младший брат Лёхи, и закопчёная алюминиевая кастрюля с варёным рисом. Малыш отреагировал на нас нейтрально, и мирно продолжил свою трапезу. Игнорируя всяческий этикет употребления пищи, он кушал рис голыми руками, отчего белые рисинки облепили его щёки, подбородок, живот и руки до локтей.
У стены стояла кровать с железной панцерной сеткой, на кровате ватный полосатый матрац без простыни, на мат-раце мужик в фуфайке и кирзовых сапогах, – отец Лёхи. Другая одежда, на нём тоже имелась, но запомнились, почему-то только эти детали: замасленная фуфайка и са-поги. Папаша лежал на спине и глубоко спал, издавая на вдо-хе зверский храп, и шумно выдыхая сквозь парусящиеся губы. Его правая рука свисла с кровати, затекла бордвым цветом и походила на мощное весло.

75
Я сразу вспомнил название классической пьессы:
«Не будите спящую собаку.» Придерживаясь классике мы сохраняли тишину. Фельдшер поманил мальца на руки, тот, видимо был уже сыт и пребывал в хорошем расположении духа, сразу потянулся к нему и прочно занял позицию на руках. Выходя из избы, я ещё раз взглянул на земляной пол, на убогую мебель и спящего главу семейства. По спине пробежались холодные мурашки… Во дворе мы увидели женщину лет тридцати. Она выходила из сарая навстречу к нам. Малыш, увидя мать, начал проделывать змееобразные движения всем телом, и, выскользнув из фелдшерских рук, побежал к матери. Схватил её за подол длинного, засаленного сарафана, начал отчаянно теребить, и просить при этом: «Мамка, пить, пить!»
Мамаша огляделась вокруг себя, без особого труда нашла под забором пустую бутылку из под водки, накачала в неё из колонки воды, затем запустила руку в карман своего грязного фартука и, пошарив там, вытащила наружу зажатый кулак. Приложив его к горлышку бутылки, она начала осторожно разжимать: в бутылку сероватой струйкой посыпался сахар. Замерев я наблюдал за происходящим. Представление на этом не закончилось. Насыпав сахар в бутылку, мать опять сунула руку в безразмерный карман фартука и на сей раз извлекла тёмно-жёлтую резиновую соску, натянула её на горлышко и начала неистово трясти бутылку, раз-мешивая сахар.

76
Потом первой приложилась к соске, сделала пару глоков, и, убедившись в пригодности напитка, сунула бутыль ребёнку. Я впервые видел мать Алексея. Не трудно было догадаться о её умственной отсталости и, что она является своего рода инвалидом. На известие, что мы приехали забрать детей в интернат, истерики или агрессии со стороны матери не последовало, хотя мы ожидали другую реакцию и были даже готовы силой отбивать детей.
Внезапно из-за курятника появился наш Лёха. Увидя нас он остановился, я помахал ему рукой, он не ответил. Может не узнал меня, а может делал вид, что не узнал и до сих пор таил обиду, ведь тогда при выписке, я как бы предал его…
Подойдя к нему, я присел на корточки и начал объяс-нять цель нашего визита. Слушая меня Алексей недо-верчиво щурился, потом лицо его стало предельно серьёзным, он кивнул головой и сунул мне свою руку, показывая готовность идти вместе. Мы сделали несколко шагов, при этом его сапоги издали хлюпающе-булькающе-крякающие звуки. Причина могла быть только одна, — наличие воды в сапогах. Я дружески предложил Алексею вылить её, надеть чистые носки и сухую обувь. Как он это проделал, забыть трудно. Первым делом, сев на завалинку и опёревшись о неё руками, он начал задирать ноги вверх: из обоих сапог хлынула вода. Затем Лёха начал стягивать сапоги, кото-рые снимались вместе с толстыми носками,

77
огаляя напрочь промокшие ноги. Нижняя половина шта-нов, была так же насквозь мокрой.
«Ах, Лёха, Лёха, что же будет с твоими почками?…», —
сокрушался я про себя, глядя на его голые, вновь отёкшие ноги.
Опрокинув сапоги, он вылил из них остатки воды и принялся за носки. Крепко удерживая их левой рукой, правой он выдаивал воду, отчего и без того на сырую весеннюю землю потекли струи мутной воды. Затем сложив носки комом, стал выжимать их, как выжимают сок из лимона. На этом отжим не закончился. Алексей незамедлил сунуть одну часть носка в рот и, крепко зажав зубами, с остервенением выкрутил ещё несколько капель воды. Стало ясно, что эту процедуру он проделывает не в первый раз, а сухих и чистых носок, да и запасной обуви скорее всего в домашнем хозяйстве нет.
Сменной одежды действительно не нашлось. Мы сняли с Лёхи мокрые штаны и завернули его в казённое вой-лочное одеяло. Так он и ехал у меня на руках, завёр-нутый в серенькое солдатское одеяло, до самой больницы, в которой пробыл несколько дней на каран-тинном обследовании, после чего был переведён вместе с братом в областной детский интернат.
С тех пор я его больше не видел.

78

In dubio.
лат. – в сомнении

Осенний визит .

Участковый педиатр центральной районной больницы — врач особого сорта. Уникально — универсальный специа-лист не просто широкого профиля, а безграничного профиля. Это в больших городских клиниках существует, кстати, очень правильное понятие — «узкий специалист», деятельность которого концентрируется на определённой системе организма или даже на одном единственном органе. Ни одна, даже самая коварная и скрытная хворь не имеет малейшего шанса быть не раскрытой, попадись больной в сеть к таким «узким» умницам, как: кардиолог, пульмонолог, гастро-энтеролог, нефро-лог, офтальмолог, невропатолог, аллерголог, дерматолог, отоларинголог, эндокринолог и логопед вместе с хирур-гом, ортопедом и гинекологом. А возникнут у специ-алистов трудности, так умные тёти с академическим образованием из лабораторий развернут анализ крови от банального количества эритроцитов до тончайших фрак-ций интерлейкинов.
Узкие специалисты и выглядят даже особенно: строго, с шиком. Белые рубашки, галстуки, заграничные туфли

79
на кожанной подошве. Индивидуальныо подобранные накрахмаленные халаты. Разговаривают между собой вежливо, на \»Вы\», всё заумными терминами посыпают, больше по латыни, а где и англицкий ввернут. Солидно, академично, правильно. А тут же, блин, как на войне. Говоря языком военных: «Участковый врач это — солдат из штрафного батальона на передовой, в вечной жестокой, зачастую рукопашной схватке с хворобами.»
Все эти нытлявые сентенции мелькали в моей голове, покуда я, ожидая служебную машину, стоял на боль-ничном крыльце, и тупо наблюдал как в огромной дворовой луже рябилась и пузырилась мутная вода от крупных холодных капель осеннего дождя, и сырого ветра. Вот показалась из-за угла больницы наша де-журная машина. Покачиваясь на хронически неровной дороге, УАЗ-ик приветливо закивал своими наивными, круглыми, глазами-фарами, и я начал готовится к посадке в автомобиль. Посадка производилась следующим образом: первым делом распахивалась куртка, нижние края (пока ещё белого) халата поднимались равномерно на верх по периметру тела, образуя подобие двухслойного чехла. При этом надо было слегка вибрировать бёдрами и плечами, иначе на спине халат собирался гармошкой. Затем, поднятые полы халата зажимались подбородком, и куртка быстренько запахивалась. Следующая процедура сложностью не отличалась, и заключалась в обычном переобувании.

80
Как балерина, выходя на сцену — одевает на ноги балетные туфельки, скалолаз — свои когтистые ботинки, а чукча — снегоступы, так и участковый педиатр из районной поликлиники перед выездом на участок в осенне-весеннее время — натягивает на ноги толстые, шерстяные носки с резиновыми сапогами.
В этот день мне повезло, — больничная дежурная машина была вверена в моё распоряжение более чем на три часа. Означало это, что многих детей мы осмотрим на дому, и родителям не придётся в неприветливую погоду, закутывать и тащить своего больного дитя на контрольный осмотр в поликлинику. Посетим и взвесим на прихваченных весах недавно рождённых младенцев, а некоторых при этом ещё и привьём от полиомиелита.
В радиус мной обслуживаемого участка, входил очень необычный поезд, который никогда не двигался, и даже ни разу не стоял на рельсах. Название ему было – «СМП» — строительно-монтажный поезд и представлял он из себя барачный посёлок из трёх десятков однотипных, деревянных домиков. Работали и жили там «химики», некоторые даже со своими семьями. Не те учёные — химики, которые корпят день и ночь в своих, забитыми массой витиеватых пробирок, колб и змеевиков, лабораториях, а граждане, проштрафившиеся тем или иным образом. Попадались и матёрые, досрочно освобождённые на полу-волю Зэки.

81
Жизнь продолжалась и в деревянных с кривыми стенами бараках. Рождались дети, росли, естественно, хворали и наша задача была — им помочь. Начинались наши визиты по строгому правилу, базирующемуся на принципе действия центробежной силы. Мы начинали с центральных адресов, и, раскручиваясь по спирали всё дальше и дальше отдаляясь от центра, достигали далёкую периферию. Это было не только рационально по времени, но и очень практично с точки зрения динамики и степени увядания нашего внешнего вида. А увядал он действительно быстро. Частая высадка и посадка с высокого вездехода — УАЗика, выпуск и вновь обя-зательная заправка халата под куртку, сигание через огромные лужи, липкая чёрная земля на сапогах. Влажная, турецких бань теплота, на половину вросших в землю глиняных мазанок, сменялась снова и снова холодным, мокрым ветром кривой зауральской улочки. Через пару часов такой работы, мы с моей медсестрой Надей походили на двух канареек после бури. Когда-то белый, накрахмаленный халат уныло свисал ниже колен, видавшим виды, – серым халатом дервиша. Начинало першить в горле и неприятно знобить всё тело от частой смены температур, и вечной, наверное уже, — профес-сиональной хронической инфекции. Ведь детишкам этикет не ведом, и кашляют они – болезные тебе прямо в лицо. После осмотра десятка больных — инфицирование врача просто гарантировано.

82
А бывают дни в период эпидемий, когда на приём в поликлинику приходит до трёх десятков маленьких пациентов. Вобщем, врач всегда переживает и болеет вместе со своими больными пациентами, в прямом смысле.
После трёх часов мотания по городу мы были порядочно уставшими и потрёпанными, но оставался ещё один необслуженный пациент, — сын одного «химика». И мы взяли курс в направлении строительно монтажного поезда, находившегося примерно в пяти километрах от районного центра.
Под «Non Stop – болтовню» водителя Кости, незаметно закончился асфальт. Мы с Надей сразу же предприняли все меры предосторожности для надёжной фиксации тела, потому что начало трясти так сильно, что неопытных, беспечных пассажиров могло на скрытом в шоколадной жиже углублении, просто катапультировать.
А Костя газ не сбрасывал, нет, не сбрасывал Костя газ. Только включал блокировку и делал погромче авто-мобильный радиоприёмник. Вот и держались мы немеющими руками за поручни, упирались ногами в днище вездехода и напрягали брюшной пресс, чтобы печень с селезёнкой не оторвались от связочек-лямочек.
Добравшись до поселения, дождь начал стихать и землю застлала лёгкая дымка. Было тихо, только осенний ветер цепляясь за голые ветви деревьев недовольно шипел. Одна-единственная поселковая улица представляла полутораметровую, земляную насыпь, и деревянные

83
домики виделись нам из машины краями своих крыш. Перед нужным нам домом, как всегда оказалась не просто огромная лужа, а натуральная глубокая канава, пересечь которую в обычных резиновых сапогах было немыслимым. Подойти к дому с тыла или с фланга так же не представлялось воз-можным. Непролазный бурьян и замшелый старый лес, окружили кривенький домик. Видя наши благие намерения, судьба смилостивилась и в прямом смысле — пошла нам навстречу. Дверь барака распахнулась, и, бороздя канаву в высоких болотных сапогах, к нам зашагал отец ребёнка. На руках он бережно держал своё маленькое трёхмесячное сокровище, укутанное в его рабочую потёртую фуфайку. Мы занесли мальца в кабину и положили на тёплую крышку мотора. Не распахивая его одежды, дабы не застудить, я осторожно просунул стетоскоп под распашёнку и начал прослушивать его маленькую тёпленькую спинку и грудку.
С напускной важностью, дабы угодить родителю, детально и долго осматривал ребёнка, искоса погляды-вая на отца, который счастливо лыбился жёлтой «латунью»*, наблюдая за осмотром через лобовое стекло. Несмотря на озноб и сильную усталость, возникало странное, патриотически-гражданское чув-ство, чувство — твоей нужности в этом мире …

*латунью – заключённые часто делали зубные коронки
и протезы из медного сплава – латуни.

84

Natura sanat, medicus curat morbos.
лат–Природа исцеляет, врач помогает исцелению.

Пылесос , Кола Бельды* и старый
отцовский эспандер .

Болезни бывают разные: серьёзные и пустяшные, за-тяжные и длящиеся всего пару дней, явные и скрытные, но встречаются, к сожалению, болезни ещё — непонятные. И не могут их вылечить ни мамы и ни папы, ни узкого и ни широкого профиля специалисты, ни везучие новички и ни опытные профессионалы, ни академики с профессорами, и даже бабкам-шептуньям это не под силу. И мыкаются бедные родители с хворым дитём по районным, областным и республиканским специалистам, тратя время, деньги и нервы. Отчаявшись, обращаются к специалистам нетра-диционной медицины, целителям, колдунам и бабушкам, чары которых оказываются так же слабы.
В таких казусных ситуациях остаётся только положиться на силы природы, на силу самого организма. Ведь чело-веческий организм генетически запрограммирован на выз-доровление, и нужно только деликатно помочь ему этот путь найти и пройти. Не путать и не ошарашивать орга-низм всяческими экзотическими терапиями.

*Кола Бельды – певец 70-х, исполнитель шлягеров

85
Интересный казус довелось наблюдать на моём участке. Родивщийся по всем параметрам абсолютно нормальный ребёнок, отличался от своих сверстников чрезмерным беспокойством, которое со временем не проходило, а наоборот усиливалось, и приобретало странную форму.
«Ну, что за пустяк, — беспокойный ребёнок, тысяча при-чин могут быть тому виной», — скажет вам любая опытная мама. Питание кормящей матери, может она ест апель-сины, грибы, шоколад или ещё что-то, что не переносит ребёнок. Скрытая пупочная или паховая грыжи, молоч-ница или аллергический диатез. Кишечная инвагинация, запущенные опрелости, потница или первые прорезы-вающиеся зубы. Неправильное детское питание, недос-таток или избыток витаминов, и наконец — ветренная погода на дворе! Ребёнка могли сглазить, напугать, а если малыш ещё и некрещёный, тогда причина беспокойства просто очевидна.
Родители Вани обратились в больницу не сразу, ведь начнут: «в голову колоть и спинной мозг откачивать. Им только волю дай».
Крикуна на первых порах лечили дома. Его купали в настоях ромашки и чистотела, поили успокаивающими отварами мяты, подве-шивали на кроватке у изголовья марлевые мешочки с сухим валериановым корнем. Срочно покрестили и определили на шею крестик. Под подушку положили ладанку. Наконец убедившись в неэффек-тивности проведённых мероприятий, родители капиту-лировали и обратились в нашу больницу.

86
На приём в поликлинику полугодовалого младенца доставили всей семьёй. Я видел через окно, как из «ушастого» Запорожца выгружалось семейство. Первыми высадились водитель-отец и бабушка ребёнка, затем, не без усилий из салона автомобиля извлекли моего буду-щего пациента, закутанного в толстенное одеяло. Мама покинула салон автомобиля в последнюю очередь. Из окна поликлиники угадывалось, что малыш спокойно лежит или даже спит на руках у матери, но через несколько секунд после высадки, мать начала вначале медленно, а потом с возрастающей амплитудой, всё сильнее и неистовее качать ребёнка на руках. По мере того, как пациент приближался к регистратуре, меня не покидало впечат-ление, что эта самая регистратура горит синим пламенем, и на её тушение мчит красный пожарный Урал с врублен-ной сиреной. Я попросил участковую сестру Надю как можно быстрее пригласить семейство в кабинет, и самой найти карточку в регистратуре, во избежание ненужной волокиты. В небольшом приёмном кабинете место нашлось всем. Отец ребёнка стоял в центре, теперь уже он баюкал сына на своих сильных руках. Он растерянно смотрел то на меня, то на жену прозрачными, серо-голубыми глазами, как бы говоря:
«А, я чё, Доктор, Вы вот жену спрашивайте…»
Справа стояла мама, взгляд её был уставшим и полным со-страдания. Она то и дело шмыгала носом, то — ли от нас-морка, то — ли таким странным образом плакла. Молчала.

87
Левый фланг замыкала бабушка, её голова двигалась в одинаковом направлении и с одинаковой частотой ре-бёнка, которого беспрерывно, в трёхмерном измерении, раскачивал отец. При этом она обеспечивала вокальное сопровождение, ритмично издавая незатейливые звуки:
«А-а, А-а, А…, У-у, У-у, У…, Ши-и, Ши-и, Ши-и…»
Выбрав себе в речевые партнёры маму, я спросил:
— Ну, что у Вас за проблемы? Рассказывайте.
Мать часто захлопала глазами, отвела взгляд в сторону, и пожала плечами так выразительно, что коснулась ими мочек своих ушей.
— Не знаю, доктор…, — сдавленно и тихо ответила она.
С левого фланга, прекратив свой бэк-вокал, вмешалась бабушка, коротко рассказав горькую историю неспокой-ного внучка.
Решив детально осмотреть пациента, я предложил отцу, продолжавщему старательно раскачивать сына, положить его на большой пеленальный стол:
«Давайте, я осмотрю вашего мальчика, кладите его акку-ратно на стол и осторожненько распеленайте.»
Папаша отреагировал не совсем адекватно, он ещё шире растопырил длинные, натруженнные пальцы, потом хищно скрючил их, сильнее зажав своего детёныша. Опять перевёл взгляд на жену, как бы спрашивая у неё разрешения. Теперь уже заговорила, мама ребёнка:
«Доктор, да не можем мы его с рук спустить, сразу кошмар начнётся! Вот, пока на руках, пока качаем, пока рядом что-нибудь шумит или гудит — спит он. А как только

88
окажется наш Ванечка в покое, так и начинает бедняжка кричать до посинения…»
Скептично улыбнувшись, я предложил всё же попробовать осмотреть малыша прямо на руках у папы. Я часто использовал этот приём, осматривая не очень спокойных детей на родительских руках, надеялся, что и в этот раз поможет. Показав отцу дирижёрским жестом умерить амплитуду качения, я начал осторожно, подкрадываться сквозь ползунки и распашёнки к неспокойному Ивану, всё ещё продолжая сомневаться в жалобах, которые только что поведала его мать.
Родитель легонько покачивал чадо, а бабка совсем тихо, почти беззвучно подлюлюкивала. Ванечка спал мирно, посасывая при этом соску. Я вновь предложил отцу положить сына для осмотра на стол. Отец то-ли устал, то-ли просто мне доверился, но на этот раз осторожно поло-жил полураспахнутого малыша на пеленальный стол. Я приступил к осмотру, решив сделать акцент на иссле-довании нервной системы, которая явно вышла из баланса. Внешний вид особых подозрений не вызывал. Голова была пропорциональна по размеру, и её форма ни коим образом не походила на гидроцефалический череп, тем более уж на микроцефалический. Ребёнок был нормально и крепко сложен: «Наверное в папу», — подумал я, и не замедлил это объявить:
«Парень-то, чистый батя!»
Батя расплылся в самодовольной улыбке и утвердительно закивал головой.

89
Моё сравнение-комплимент вызвало со стороны бабушки странный резонанс. То-ли от ревности, то-ли от отчаяния она не совсем тактично прокомментировала:
«Ой, ой, ой, смотрикась, как репой-то затряс, поди сам такой в детстве-то крикливый был…»
Отец малыша метнул короткий взгляд на лево, и так же коротко изрёк: «Мы с вами, дорогая тёща, тему: «Кто у нас крикливый?», дома обсудим.»
Чтобы наладить хороший контакт с родителями, а это очень важный пункт в работе педиатра, приходиться часто метать биссер перед родителями. Они должны доверять своему детскому врачу, сами не волноваться при осмотре их детей. Ведь если родитель спокоен, — ребёнок зачастую тоже. Вот и приходиться сластить беседу:
«Ах!, какой хорошенький, а ум-ны-ы-й ! Да Вы посмотри-те, надо же, весь в папу…» Причём фактор схожести детей с родителями срабатывает феноменально. Стоит только официально заявить, что у девочки мамины глазки, а у мальчика папины ушки, — и будьте уверены, родители — ваши. А значит не придёться сто раз приглашать на прививки. Вероятность, что больного ребёнка пролечат, как предписано, так же большая, да и вообще работать приятнее когда отношения между врачом и родителями доверительные.
Не прошло и пяти минут, как мой спящий пациент начал менять свою тактику. Он слегка нахмурил брови, перестал сосать соску, насторожился, словно к чему-то прислу-шиваясь, и после короткой паузы вновь начал интенсивно

90
сосать соску, очень недобро мурча при этом.
«Ой бери ты его, Христа ради, снова на руки!, — запричитала стоявшая в углу бабка, — а то сейчас расчу-хает, да так зайдётся, свет мил не будет…»
И через несколько мгновений Ваня действительно расчухал. Свет, как было предсказано, и вправду не был уже столь мил. Без всяких предупредительных всхлипываний и миндальных гримасс – предплча, мой клиент, что называ-ется «во всё горло», дал о себе знать. Странно было то, что при таком душе-раздирающем крике лицо ребёнка не выражало страдания или боли. Он просто громко кричал, сохраняя при этом почти нейтральную мину. Папаша быстренько заграбастал «разрывающегося» младенца в свои руки и начал опять методично его убаюкивать. Тут же послышалось полифоническое двухголосье, так как к внуку подключилась бабка. Подпевки её были просто гениальны: она подпевала внуку вначале строго в унисон, копируя и фиксируя своим голосом его крик-пение, а потом постепенно начала снижать громкость и выразительность своей партии, таким образом размазывая и растворяя «партию Младенца».
«Вот, Доктор, Вы сами теперь всё видели, так вот мы с ним и управляемся: трясём, гудим, жужжим, поём…, сил уж больше наших нет. Не знаем, что и детать…», — обессиленным голосом заключила мать.
«Покой нам только сниться», — грустно добавил отец.
Акварельными рисунками на запотевшем стекле, поплыли в моей голове таблицы диагностических алгоритмов,

91
где ключевым симптомом было: «Беспокойство» и «Головная боль». Реальных диагностических версий не было. Менингеальная инфекция отпадала: не подходила клиническая картина и сроки заболевания. Гидро-цефалия?, — вряд ли, череп нормальной формы. Родовая травма?, — по данным записи в карточке так же исклю-чалась. Опухоль головного мозга?, — думать даже страшно, но возможно… Повышенное внутричерепное давление, в результате нарушенной продукции и динамики ликвора — это пожалуй можно взять за рабочую версию.
Странным и парадоксальным было то, что ребёнок обретал покой только при наличии внешних раздражителей: шу-мов, болтанок и вибраций.
Я продолжал копошиться в своей голове, выискивая что-либо подходящее к данному случаю. Тут, жиденькой стай-кой, проплыли полупрозрачные птички, — мои знания в области неврологии: дофаминэргические нейромедиаторы, рецепторы, ацетилхолин, транквилизаторы с нейролеп-тиками, синапсы, двухслойные липидные мембраны… Нейроны, точно нейроны!, — именно они обеспечивают баланс между фазами возбуждения и покоя в головном мозге… Смутно вспомнились лекционные таблицы, схематично изображавщие центральную и периферичес-кую нервную системы, где головной и спинной мозг были нарезаны шайбами, как копчёная колбаса «салями».
Как же мне высказать родителям свои версии, не скажешь же им о возможной опухоли в голове или врождённой аномалии оттока спинно-мозговой жидкости.

92
Родители люди простые, измученные «на нет», а тут я ещё на полу-латыни начну вслух выражаться… Ситуацию спасла медсестра Надя, сказалась её мудрость и богатый опыт работы. Она с извиняющимся оттенком, тихо произнесла:
-А давайте, Доктор, мы его на консультацию к детскому невропатологу в областную детскую клинику направим.
-Да, мы так и поступим, — безревностно и с облегчением согласился я.
Пообещав родителям созвониться с областными специа-листами и согласовать время консультативного приёма, я распорядился выписать для больного успокаивающие порошки фенобарбитала.
Неделю спустя, направление к областному невропатологу и выписка из нашей районной поликлиники были готовы. Отправившись на свой участок обслуживать детей, я прихватил необходимые документы, решив занести их по нужному адресу. К сожалению дома никого не оказалось, только маленький пёсик с обратной стороны ограды злобно облаял меня, когда я засовывал конверт с доку-ментами в поперечную щель на входных воротах, в надеж-де, что с обратной стороны имеется её логическое про-должение, — подобие почтового ящика.
Примерно через два месяца из области пришло заклю-чение детского невропатолога по нашему неординарному случаю. В областной детской неврологической клинике ребёнка тщательно обследовали, и провели курс терапии. К моему удовлетворению диагноз, выставленный

93
областными специалистами, совпадал с одной из моих версий: о нарушенной циркуляции спинно-мозговой жид-кости между полостями головного и каналом спинного мозга, что и вызывало излишнее, нежелательное давление на головной мозг.
Проведённое в большей мере симптоматическое лечение кардинальных, положительных результатов, к сожалению, не дало, и родителям предложили провести ребёнку нейро-хирургическую операцию, смысл которой заклю-чался в имплантации катетера — тонкой пластиковой трубочки, для связи между двумя, никогда в норме не сообщающимися, анатомическими пространствами: голов-ой и брюшной полостями. Ожидаемый эффект предло-женной операции основывался на снятии повышенного внутричерепного давления за счёт оттока избыточного ликвора из головы в брюшную полость. Родители наотрез отказались от хирургического вмешательства и согла-сились только на консервативные методы терапии.
В мои обязанности входило: поставить ребёнка на невро-логический учёт, наблюдать за его умственно-физическим развитием, и обеспечить контроль назначенного лечения. Итак мне вновь предстояла встреча с нашим подопечным.

Сиял май, светло-зелёная и розовая пастель цветущих яблонь, в который раз сводили с ума. Я шагал в своём «выпускном» костюме-тройке, как министр в галстуке, и туфлях на тонкой подошве по знакомым кривым улочкам,

94
лихо перепрыгивая через «знакомые» канавы и, подсы-хающие лужи. Прохожие вежливо здоровались со мной, куры шарахались в стороны, а дворовые собаки на меня отчаянно лаяли. Было эйфорично – хорошо, от того, что весна, что тебя знают в этом небольшом, пусть с кривыми улочками городе, с тобой здороваются бабушки, продавщицы предлагают «из под прилавка» колбасу и сливочное масло, а главное, что до окончания интер-натуры всего лишь несколько недель, и ждёт тебя большая детская клиника.
Дойдя до дома моего пациента, я специально привлёк внимание дворовой собаки, начав крючить пальцы своей кисти, таким образом дразня, и провоцируя её на более громкий лай, что являлось единственной возможностью обратить на себя внимание обитателей дома. Не швырять же камни в окно… Знакомый уже мне пёсик зло загавкал за высокой оградой, и через некторое время на пороге дома показалась мама ребёнка. Она приветливо улыб-нулась мне, и, загнав собаку в будку, поспешила открыть воротную дверь. Я объяснил цель своего визита, и мы вместе пошли через большой двор в сторону дома. Собака продолжала неистовать в запертой будке.
«Дикая какая-то псина, неспокойная. Точно как пацан. Может это она его в детстве напугала?» — спрашивал я себя.
В доме было очень светло и уютно. Из соседней комнаты доносился звук работающего пылесоса.

95
-Генералите, значит, к папиному приходу?, — дружелюбно, без тени ехидства спросил я маму.
-Да Доктор, каждый день генералим, под музыку при-чём…,- как-то кисло ответила мама.
Мы продолжали движение по дому, и акустическим маяком нам был, — гул работающего пылесоса. Достигнув детской комнаты, я на секунду удивлённо замер, увиденное не могло не ошеломить: с центра потолка свисала ориги-нальная конструкция, напоминающая болтающуюся люль-ку. Конструкция была явно гениальной самоделкой и состояла из деревянного лежака с фанерными бортиками, прикреплённого за углы четырьмя толстыми пружинами от эспандера, которые сходились как края пирамиды к верхушке, от которой в свою очередь тянулась и закреплялась прочно на потолке бельевая, сплетённая в тугую косу верёвка.
«Отец мастерил, вот даже свой старый армейский эспандер приспособил», — не без гордости заметила мама.
В углу комнаты стоял пузатый пылесос и громко монотонно гудел. Шлангов на нём не было, и только чёрная дырка зияла беззубым ртом, всасывая комнатный воздух… Я посмотрел, не вопросительно, а больше с по-нятием и сочувствием на маму ребёнка, та кивнула голо-вой и развела слегка руки. Было ясно, что пылесос ис-пользовали не по прямому назначению, а лишь для под-держания должного акустического фона. На стене было закреплено радио, из которого пронзительно лилась песнь в исполнении Кола Бельды.

96
Чукча пел о любви, снежной тундре, и быстроногих оленях. Конечно же самым важным объектом всего этого интерьера был маленький Ванька, сладко спавший в болтающейся люльке.
Осмотрев ребёнка, и обстоятельно побеседовав с матерью, я прощался с ней, и, извиняясь за беспомощность меди-цины, успокаивал её:
-Ваш мальчик обязательно перерастёт, здоровое начало своё возьмёт. Не отчаивайтесь.
Было несколько неловко покидать эту милую семью, так и не оказав малышу реальной помощи. Мать, чувствуя моё замешательство, подбодрила меня:
-Спасибо Доктор, Вы сами-то не расстраивайтесь. Ну, такой вот он у нас неспокойный уродился, что ж тут поделаешь. Будем надеяться на лучшее…

97

Вместо эпилога.

Через пятнадцать лет, на европейском медицинском конгрессе в Гамбурге, слушал я очень интересный Vortrag* (доклад), представленный профессором одной детской клиники. Тема доклада звучала несколько интригующе:
«Ein nicht gelößter Kasus»*
(Один неразрешённый случай)
Во время прослушивания доклада я испытывал смешанные чувства: интерес и досаду. Профессор рассказал, как он совершенно случайно наткнулся в одном научно-популярном журнале на статью о запатентованной, очень странной конструкции. Заинтересовавшись неординарным изобретением, он через редакцию журнала вышел на автора этого проекта. Им оказалась женщина – Floristin* (цветочница) по специальности. Заняться изобрета-тельской деятельностью, цветочничу заставила странная болезнь её маленькой дочери, симптомами которой были: сильное беспокойство в покое, и тиши. Озабоченная Mutter продела долгий, тернистый путь от домашних врачей до маститых профессоров неврологических клиник, не забыв заглянуть к народным целителям, и китайцам — непревзойдённым мастерам экзотической акупунктуры. Что же в итоге?: Die ganze Mühe war umsonst! (Все старания были напрасны!)

98
Отчаявшись, мать начала сама искать решение проблемы.
Заметив, что ребёнок спокойно играет с игрушками или спит в автомобиле при его движении, она оттолкнулась от этой точки и начала интенсивно работать, а вернее — разъезжать по автобану А-2, «Дортмунд – Ганновер», накручивая за ночь по 300 – 400 километров! Давая не только своей дочке возможность выспаться, но и производя при этом звукозапись шумов движущегося автомобиля, и вообще звуков автомагистрали.
Особенную кровать для дочери она мастерила так же сама, используя незатейливые инструменты и механизмы. Сконструированная цветочницей подвижная кроватка, имитировала качения движущегося автомобиля, а магнитофон воспроизводил шумы характерные для автобана. Только в таких условиях её дочка обретала долгожданный покой и здоровый сон. Вот этот самый проект и был представлен на получение авторского свидетельства.
За Державу было обидно, как всегда изобрели в российском Зауралье, а патент достался цветочнице из северной рейн-вестфалии. А ведь пение Кола Бельды под гул пылесоса, куда приятнее самодовольного фырчания БМВ и Мерседесов…

99
От читателя:

Не смотря на лёгкий, самоироничный стиль, рассказы очень точно передают впечатления и переживания моло-дого выпускника мединститута, который столкнулся с реальной жизнью и медициной на периферии страны. Автору удалось сохранить себя, как врача и человека, без чего нельзя быть педиатром.
Л.В.Резник. Доктор медицинских наук. Köln

Из рассказов, как из небольших мозаичных фрагментов, автор выстраивает внутренний мир особой категории людей нашего общества – врачей. Заглянуть в который нам – читателям интересно и полезно.
Семья Шварц. Германия

Классная книга. Великолепное учебное пособие. Жаль, что её нет в учебной программе. Гордимся тем, что автор выпускник нашей Академии.
Студенты педиатрического факультета.
Медицинская Академия. Новосибирск

Человек, написавший эту книгу, очень добрый, он сильно любит детей, понимает их. Спасибо.
Мария. Мама двоих детей. Исыль-Куль, Омская обл.

Интересная и смешная книга. Читали вместе с братом.
Варя и Илья. Москва

Приятно, что среди засилия криминальной тематики и дешёвых романов, появляются такие книги. Интеллигентно, смешно, круто!
Маргарита. Heidelberg