чуть больше ожидания и пустоты…

чуть больше ожидания и пустоты…
Она везла меня в аэропорт в своем стареньком джипике. У нее французские шоферские перчатки без пальцев, и она держала руль в руках, как книжку. Брючки в меленькую черно-белую клетку, белая дизайнерская майка, черный жилет. Туфли цвета navy на тонкой ровной подошве с плоским лаковым бантом. Мы старательно смеялись, и прилежно не думали, что расстаемся всерьез.
Из всей семьи я покидала этот город последней и нам с ней выпало два дня на двоих, чтобы пожарить мясо в травах кусочками, проговорить и оплакать неизбежность. У нее вечно-детское имя – Катя. У меня — навсегда помеченное Пастернаком, лишь одной фонемой подправленное ею, и присужденное мне, как гран-при. А иногда, она зовет меня Ло. Я люблю ее отношение ко мне целиком. Когда она звонит мне, я вспоминаю, что существую на самом деле, потому что часть меня живет в ней, и много ее –во мне.
Когда же мы спутались – переплелись – срослись?
Тогда она носила волосы до плеч. Волос было мало, но их заставляли притворяться гривой. Но это были ЕЁ волосы, поэтому они не слушались никого. Как и она. Потом уже, она научилась с ними ладить, став любимым клиентом у самого ценного стилиста в городе. Волосам теперь просто некуда деться. Но тогда, ее прическа, одежда, обувь, возраст, черты лица не были еще детально мной рассмотрены и разложены по полочкам любящей памяти. Тогда я просто запеленговала ее целиком, полюбила не глядя и блаженно дрейфовала в теплых водах ее обаяния. От нее исходило прямое излучение уверенности. Уверенности, сотканной из моментов, когда ты сразу и твердо говоришь «нет» в ответ на любое искушение подлостью, пошлостью и корыстью, и так день за днем, за годом год. Вся она была как летний нарядный город, только что промытый дождем. Двадцать лет разницы между нами выглядели так, словно она сбегала быстренько на двадцать лет вперед и тут же вернулась назад.
Мы спелись с первых же острот, по-английски и по-русски.
Дружба эта мне — дар нежданный, неоценимый, словно не заметила я, что умерла и не знала, что благодарить следует за то, что воскресили.
Нас находят одинаковые книги, фильмы, сорта чая и незнакомые продукты.
Мы любим одних и тех же мужчин (все — из разряда «иных уж нет, а те – далече»). Любим мы их страстно, но отстраненно, потому что это Бродский, Довлатов, Губерман, Л. Даррел, и неизвестный доктор Аксенов. Когда мы с ними встретимся, мы все равно их не разлюбим.
Мы любим одних и тех же женщин. Включая друг друга.
Еще мы любим «Однажды в Америке».
Мы одинаково не покушаемся вербально на неназываемые вещи, одинаково чувствуя их наличие где-то рядом.
Мы обе жалеем о том, что спектр человеческих чувств столь линейно натянут между полюсами любви – нелюбви, столь жестко ограничен пребыванием души только в одном этом теле.

Я смотрела на нее сквозь стеклянную стену, уже отделенная регистрацией билета и багажа, паспортным контролем, выходом на посадку. Ей предстояла зима без меня, мне – новый город без нее. Мы уже расставались раньше на время и на расстояние, и, встретившись вновь, не помнили континентальной разделенности ни минуты.
Мы переживем и этот нелепый разъезд, только в жизни прибавится пустоты и ожидания. Просто, еще чуть больше ожидания и пустоты.