В Нью-Йорке на Бей-парквей – скверик скромный….
Осилив неприятнейший бронхит,
Я моционю по аллейке темной,
На лавочку присел… На ней сидит
Наружности кавказской человечек…
Покашливает…
— Видимо, и вас
Нью-Йорк весной простудою калечит…
— Кивает…
— Оклемался лишь сейчас…
Хотите, эффективное леченье?
— Конечно… – И досужий разговор
Связался – о работе, увлеченье —
И вдруг внезапно в Черновцы завел…
— Бакинский я… Певец-любитель… Тенор…
Все партии из опер перепел…
Но вот – бронхит – сиплю, как пьяный кенар…
— Все партии?
— Не верите? Корпел,
Кассеты с ними, диски собирая…
Прослушивая, вторя, заучил…
В концертах пел… Отрада – выше рая…
Бронхит замучил… Сколько ни лечил,
А кашель с хрипотой не отступают…
— Лечите теплым пивом с чесноком…
— Великие певцы не умирают,
Их слушаю с восторгом… в горле ком…
Друзья дарили записи Карузо,
Дель Монако и Ланца… Что сказать?
Недостижимы… Но певали круто
Иные… Я могу вам их назвать…
К примеру, вы слыхали имя Шмидта?
— Кто? Йозеф Шмидт? Да он же мой земляк!
Он черновчанин! Имя не забыто…
И, верю, не забудется в веках…
Вначале – кантор местной синагоги,
Берлинской академии студент,
Великий тенор… Гений… В каталоге –
Две сотни Шмидта записей… Момент
Опубликованных воспоминаний,
Свидетельство о Шмидте: Рохус Миш,
Фашист из свиты Гитлера, терзаний
Не ощущает, вспоминая, лишь
О Бухенвальде ничего «не знает»,
Освенциме, Треблинке… Но зато
О фюрере детально сообщает —
(Все помнит недобиток, где и что
Тот говорил) – с дотошностью немецкой:
— Под Винницей – (там «Волчий…» был «окоп» —
«Вольфшанце» — ставка Гитлера») – дворецкий
Однажды патефон заводит, чтоб
Расслабиться мог фюрер на мгновенье…
Звучит высокий голос… На лице
У фюрера покой и наслажденье…
Дослушав пенье, я спросил в конце:
— Кто пел-то?
— Йозеф Шмидт…
— Так он же юде!
— Зато, — ответил Гитлер, — как поет! –
Свидетельство неслабое о чуде
Божественного дара… Земляку
В тридцатые внимала вся Европа
С Америкою вместе… Пареньку
Бомонд Парижа упоенно хлопал,
Берлина и Милана… Он страдал:
Был ростом мал, зато огромный голос,
Феноменальный, небывалый дар.
Тот голос необъятен, точно космос…
В престижнейших театрах выступал,
Снимался в кинофильмах музыкальных,
Записывал пластинки… Вечный шквал
Восторженных оваций на финальных
Ферматах… Может быть, в тот самый день,
Когда он пеньем оглашал «Вольфшанце»,
Свет жизни в нем погас и смерти тень
Легла на лик… Не оставляет шанса
Фашизм еврею… Угасал земляк
Не где-нибудь – в Швейцарии «нейтральной»,
Но за «колючкой» лагеря… А враг
Пластинку Шмидта слушает нахально…
На взлете, в тридцать восемь, был сражен…
Шесть миллионов съела Гекатомба…
«Тиритомба, Тиритомба, Тиритомба, неужели это сон?» —
Звучит по-итальянски «Тиритомба» —
Сверкает голос вспышками зарниц,
Забывшись все, кто слышит, застывают…
Поет земляк. Восторгу нет границ.
Великие певцы не умирают…