Антропоцентрист в пятом поколении
Резко вскочив с кровати под звуки начинающего сигналить, словно пульсирующее сердце, будильника, он посмотрел в окно. Вид на магазин давно раздражал его взгляд, и он надеялся на то, что в одно прекрасное утро вместо продуктариума, прикреплённого к земле в качестве значка, воздвигнется его город, строящийся ещё его предками целых четыре столетия. Но города не было, а люди, травмирующие своими бесстыдными телами плаценту его мечты, продолжали обеспечивать слаженное функционирование съестного дома, дающего им насущный хлеб.
Проснувшийся ранним утром не ходил за хлебом и вообще не выходил из дому, за него всё делали слуги, доставшиеся в наследство от предков. Он целыми днями наблюдал в окно, сидя в кресле, нервно пил чай и, ложась спать глубокой ночью, не успокаивался сразу, а лишь прокрутив в голове весь прожитый день, закрывал глаза, придаваясь фантазиям о новом городе, заменившем бы отвратительно рыжий магазин и дом напротив. Тот дом, в котором жила она. Каждый день он наблюдал за ней, стыдливо прячась, когда она, проходя по улице, случайным взглядом обводил все окна дома, в котором жил он, поменявший ей голову, руки, ноги, грудь, плечи, рост, одежду, походку, характер, прическу. Женщина «Х» в его представлении могла бы вытащить его запылившееся и пропотевшее тело на улицу, где помимо его квадратно очерченного мирка существовал другой, пешеходно-переходный, автомобиле — транспортный, душный, призывающий людей скрутить руки собственной фантазии, уносящей обыкновенно либо на свиноферму, находящуюся где-то далеко в Сибири, либо в центрально – черноземную полосу родины, поперхнувшейся от железных животных, пожирающих красношапочные грибочки. А что ещё может предложить нам фантазия? Так и ему, прибывавшему внутри закрытой тумбочки не представлялось возможности унестись с ветром в открытое пространство её мира, идущего в «хлебный», а потом домой, или наоборот. Он долго и упорно пытался вычислить номер её квартиры и телефона, когда однажды увидел её в окне дома напротив. Он слюнявил странички справочника, нервно проводя пальцем по каждой колонке с фамилиями. И вот его попытки завершились удачей, он казалось, не знал куда ему деться от счастья, он даже готов был выбежать с весёлым криком на улицу, но успел вовремя обуздать себя и сесть обратно в кресло. Набирая её номер, он решал: « А стоит ли менять себя на другого себя, или же стоит застыть в ожидании импульса, сподвигнувшего бы его на строительство нового града?» Когда он набрал первые три цифры, то остановился. В это непродолжительное время он вспомнил о том, что она не такая как на самом деле, она лишь его работа, единственная за всю жизнь, и одним звонком он наверняка поломает своё творение навсегда уже отпечатавшееся в его сознании, но некая непреодолимая сила стремительно разрушала его узкогеграфическую выдумку. Отхлебнув из стакана большими глотками чая, он вставил последний раз указательный палец в семерку, и повернул диск до металлической скобы, а затем резким движением высвободив палец из ячейки, словно обжегшись, принялся нервно грызть ноготь. Каждый гудок для него представлял выстрел. Он вздрагивал от каждой звуковой пули, с нытьём проникающей в его уже покалеченное тело. После шестого гудка она подняла звуковой рожок. Её алёканье умоляло ответа с другого конца трубки, а он не мог выплюнуть ни слова в решетчатую с обеих концов передатчицу от упадка сил. Он бросил телефон на пол и устремил свой взгляд опять же в окно, в котором она вынуждена была произносить одно и то же четырёхбуквенное заклинание, озираясь, то на потолок, то на пол. У него задрожала челюсть, из раскрасневшихся глаз потекли девственные слезы. Она положила трубку и ушла вглубь комнаты, так и не дождавшись объяснения за наглое вмешательство в её дома булочную жизнь. Он точно парализованный запечатлел себя неподвижным перед продуктариумом, её окном и окнами других людей, не столько волновавших его как та, которую он сконструировал по своему усмотрению. Он жалел о зря потраченном времени, о тех неимоверных усилиях прилипших теперь на проводе телефона, да он и не знал, где тот провод, соединивший его и её в безучастном друг к другу акте. «Как жестоко поступил этот телефон», — думал он в своём обездвижении.
Её голос вернул ему обратно все фобии, от которых он избавлялся годами. Работа начала пожирать мастера изнутри, вернее догладывать объедки, оставленные ей. Он мысленно перелистнул страницу в журнале ужасов, но после последовала другая. Ему казалось, что она вдруг позвонит ему, а потому тут же ожил и поднялся с кресла, чтобы выдернуть штепсель из розетки. Отключив телефон, он окончательно решил для себя, что город, задуманный его предками должен вырасти из земли как гриб после дождя, для чего приказал слугам вести себя более услужливо, чем раньше. Забравшись под одеяло, он моментально уснул, сам того не ожидая.
Во сне к нему вернулись все внутренние органы, выеденные на протяжении нескольких лет голодовки. Только сердце зависло где-то в пространстве. Он тянулся руками к нему, вытягивал во всю длину до боли пальцы, но тщетно… «Обойдусь», — подумал он и очутился на улице, преображенной новой постройкой его «грибного» города, на ступенях которого сидели все четырехсотлетние предки, просившие подаяние, а она… она прижалась к нему со всей силой, со всей страстью и повела за собой по вычерченной тропинке. Он любовался её красотой и великолепием нового города, выведшего его в иные сферы, недоступные ранее, несмотря ни на какие умственные усилия, направленные к яблоку постижения счастья. Вот оно, казалось, ведёт его за собой. Но куда? Что такое счастье? Он боялся, что не переживёт радости от ощущения наивысшего восторга этим миром. Вдруг она остановилась и поцеловала его в губы, предоставив возможность идти вперёд одному. Сама же повернулась назад и скрылась во внезапно возникшем тумане. Он не мог разглядеть дороги, которой необходимо было следовать: впереди создалась тьма. «Я всегда буду с тобой», — крикнула она, и её голос так поразил его воображение, возродил в нем жажду жизни. Это был тот самый голос, который он надеялся услышать в телефонной трубке, спасительный, одурманивающий, сплетенный из василькового звона и майских ландышей, и потому, преодолев сомнения, он шагнул вперед.
Будильник просигналил в положенное время, вынуждая его вскочить с кровати и посмотреть в окно. Его, невиданное ранее таким воодушевленно — приободренное лицо растворило равнодушие. Он нажал на кнопку пульсирующего будильника и упал на пол без сознания. На улице, напротив его дома стоял всё тот же продуктариум такого же отвратительно-рыжего цвета.
