«Рябиновый остров»
Посвящается столице русской поэзии первой половины 21 века, поселку
Луговому.
А
Полшестого противный будильник,
Закудахтал с насеста стола:
« За рябиной! За спелой рябиной!
За рябинкой, Шувалов пора!»
Я зеваю. Встаю полусонный.
Мнусь по громко ворчащим доскам.
И крадусь в полутьме на поклоны,
Через зал, к двум железным слонам.
Хоботки их рукой открываю.
Чищу зубы. Чего-то бурчу
А потом, взяв ведро, одеваюсь.
И из дома на пристань лечу.
По дорогам, пропахшим ненастьем,
Мимо кнопок-домов, мимо стен.
Я иду, с непричесанным счастьем!!!
Улыбаясь расческам антенн!
… Вот и берег, где тихо и робко,
На мурашечках утренних волн
Алюмине – дворняжечка лодка,
Мне виляет дюрале — хвостом.
Подхожу к ней. Влезаю на плечи.
Ставлю доску. Толкаюсь с ноги.
И она, обалдевши от встречи,
Лижет веслами руки мои.
Я пою!!!
Аж до дыр я счастливый!!
Аж до смерти я рад, что живу!!!
За рябинкой!
За спелой рябиной!!!
Все плыву…
И плыву…
И плыву…
И такая вокруг красотища!!!
Хоть слезой 100грамовой реви!!!
Проржавевшие пуговки – листья,
Крепит осень к фуфайке – воды!
… Вот и остров.
« Приплыли, товарищ!»
— лает лодочка, чувствуя мель.
Я встаю. Не спеша, выгружаюсь.
Ее шею, цепляя за пень.
А потом, по клубочкам тропинок.
Мимо стада березовых дров.
Ковыляю к коровкам – рябинам,
И дою их рябинки в ведро.
Они льются бордовой струею.
Спелой гроздью по ручке стучат.
И наполнив ведерко надоем,
На прощание скрипом мычат.
Ну а я, возвращаясь по тропкам,
Вижу как на мурашечках волн.
Обо мне заскучавшая лодка,
Как-то скучно виляет хвостом.
« Ей, подружка! Поехали! Просим!»
— ей кричу, оттолкнувшись с весла.
И она оттого, что не бросил
развесело качает бока.
И опять
мы с ней братья по сердцу!
И опять,
С ней чего-то поем!
То про жизнь,
Той, что рады до смерти.
То про смерть,
Той, что ради живем.
Б
Вот и все…
Откачалась вся качка…
Я приплыл.
Ставлю лодку свою.
« До свиданья, дюралесобачка!»
— не хотя, уходя, говорю.
И взвалив на ладошку ведерко.
И улыбку взвалив на лицо.
Вижу как,
Как кварталов когорты,
Просыпаясь, зевают окном.
Вижу как,
Как сонливые люди,
Протирая кругляхи – глаза
В жернова производственной мути,
Из квартир выжимают себя.
И проходят по лиственной бронзе.
Кто к ларькам, кто к работе своей.
Худощаво – небритое солнце,
Их щекочет щетинкой лучей.
Вот идет мне навстречу дед Паша.
Остановится. Глянет в ведро.
« Ох, и ягодка!!!
Ох, хороша же!!!
Где урвал вот такое добро?!!»
Я молчу. Мне ответить не просто.
Я беседу молчанием мну.
« Заплывал на Рябиновый остров».
— не хотя отвечаю ему.
Дед бледнеет, об этом услышав…
Дед улыбку сбивает с лица…
И неровной отдышкою дышит,
Вспоминая былые года.
Вспоминая, как вместе с женою,
Мимо жидких московских берез,
Под конвоем, под хмурым конвоем.
Под конвоем вели на допрос.
Как входили в коробку из стали,
Как какой-то сержант Вересков.
Им шептал, им кричал, то, что Сталин,
Про себя не потерпит стишков…
А потом, за правдивое слово,
Без расстрелянной в спехе жены,
Под Печору, по лагерь Печора,
Под Печору в оковах свезли…
« На лопату» — кряхтел парень длинный
« Зарывай тех, кто начал синеть.
Здесь не сложно подохнуть по-псиньи,
Здесь сложней по-людски помереть»…
И взвалив черенок на ладони.
И взвалив на улыбку оскал.
Дед блювал.
Дед рыгал своей кровью.
Но копал…
Всем могилы копал…
На том острове и схоронили…
И с тех пор там из годища в год.
Той рябины,
Той красной алой рябины…
Той рябинки все больше растет…
И что будто когда стонет болью,
Наше древнее тело страны
их стволы,
Проржавевшей змеею,
Обвивают седые шипы.
___
18 лет.
ДоИнтуэривская эра
