По морям, по волнам

ЛЕОНИД КУЗЬМИНОВ

ПО МОРЯМ, ПО ВОЛНАМ

Светлой памяти моего дорогого друга Сани Градова

1. Моряк, красивый сам собою

1.1. Клятва № 1

Хмурым понедельничным утром, когда самое время завязывать и начинать новую жизнь, Серёге было не до этого. Закрывшись от навязчивой реальности утомленными веками, он пытался передремать это ужасное состояние и, таким образом, перехитрить время. Этой цели способствовала и поза, в которой он застыл. Вес туловища был перенесен на обшарпанный стол, тяжелая голова покоилась на скрещенных руках. Программа минимум была — не потерять сознание тотчас, программа максимум — дожить до обеда. О том, чтобы в этом состоянии ещё что-то и делать, не могло быть и речи.
И всё же, было бы кощунством назвать такое провождение рабочего времени бездельем. Среди размышлений на общие темы бытия, мысли о работе были в Серёгиных думах не из последних. Больше всего думалось о том, как бы поскорей с этой самой работы слинять.
Кроме того, вот уже добрый час, Серега слушал как в коридоре скрипит дверь. Эта дверь отгораживала лабораторию от всего остального мира. Днём смысла в скрипящей двери не было никакого — запиралась она только на ночь. Зато именно днём весь этаж шатался через нее туда-сюда потому что туалеты и курилки оказались на стороне лаборатории.
Дверь, видимо, любила покой и жалобно просила, чтобы её не трогали. Серёга слушал эти стоны с состраданием. Такие стоны, подумал он, могут порождаться только одушевлёнными предметами. Неодушевлённые издают звуки резкие, несуразно-дурной тональности, лишённые какого-либо логического построения и гармонии. Дверь скрипела тихо и ровно, даже мелодично.
Наконец, жалость превозмогла всё остальное, и Серёга решил действовать. Ему самому было очень плохо после вчерашнего. Хотя скрип и дым от разрывавших нутро катаклизмов наружу не вырывались, от этого было не легче. А так как только несчастный поймёт и выручит такого же несчастного, Серёга решил, что его черёд настал.
Стараясь не делать резких движений, он потихоньку поднялся из-за стола и осторожно направился в угол к такому далёкому шкафу. Растительное масло, оставшееся после майских пьянок-гулянок, последний раз наблюдалось где-то в нижнем отделении. Осознав, что придётся наклоняться, Серёга чуть было не передумал. В этот момент дверь опять пожаловалась на беспокойство. Стараясь держать голову как можно выше, Серёга медленно присел и начал шарить рукой между ящиками с перфокартами. Поза, в которой он застыл, была не самой удобной для человека, перебравшего накануне. С каждой секундой невидимые молоточки начинали колотить по мозгам всё сильней и сильней. Наконец, бутылочка была ухвачена и Серёга смог выпрямиться. Но, вместо желанного облегчения, на него обрушилась страшная расплата за резкое движение. В глазах потемнело, уши заложило невидимой ватой.
«Если я когда-нибудь умру — то только с похмелья», — пронеслось в голове. — «Лопнет сосудик — и тю-тю! Вот бабулька обрадуется! Обязательно скажет, что она ещё что-то соображает в медицине».
Кляня собственную слабохарактерность, не позволившую устоять от усугубления водочного отравления винным, пивным и никотинным, Серёга тут же от всей души поклялся больше не пить никогда. И не курить. Никогда. Особенно по пьянке. То есть когда придётся совсем немножко выпить по какому-нибудь большому и очень важному поводу. И, если этот большой и очень важный повод всё-таки появится, ни в коем случае не запивать водку пивом. Особенно после вина.
Радость и жажда бурной деятельности по случаю начала новой жизни тут же омрачились техническими деталями. С ужасом думая, что предстоит снимать с петель тяжеленную дверь, Серёга всё же поплёлся в коридор. Просить кого-либо о помощи в таком пустячном деле не хотелось. Еще меньше хотелось впускать кого-то из коллег в окутавшую его тело ядовитую атмосферу. Влетая в нее, даже закалённые нечистотами мухи теряли управление и, корчась в муках, грохались на пол. Лёгкая смерть была уготована только тем счастливицам, на которых тут же наступали.
Однако, дверные петли оказались древней, очень удобной для смазки конструкции. Довольный этим фактом, Серёга с надеждой расценил его как добрый знак фортуны. И, конечно же, как ответ высших сил на только что наложенные суровые самоограничения. Что-что, а удача ему бы сейчас не помешала. Слишком много забот свалилось со всех сторон в последние дни. Предстояло множество трудно совместимых дел.
И всё же, понедельник есть понедельник, а надежды, как правило, ими и остаются. Где-то через несколько фанерных перегородок зазвонил телефон и трёхкратный стук в батарею вызвал Серёгину комнату на связь.
Сняв трубку, Серёга услышал совсем не то, чего бы хотелось.
— Сергей Сергеич, Вам в пятницу после обеда звонили из комитета. Просили срочно зайти, — на проводе была Катя, секретарь кафедры сантехники, к которой относилась лаборатория.
— Из какого комитета? — начнёшь обзванивать все комитеты, нахватаешься столько дел, что за полжизни не разгребёшь.
— Ну, из комитета, в общем, сказали. Зайти просили, — все поражались складу Катиного ума. Если позвонят с центрального кладбища, центрального вокзала или из Центрального Комитета Народного Контроля при Центральном комитете КПСС, Катюша наверняка запомнит только слово «центральный». Кто и где её откопал неизвестно, но расхлёбывали теперь все вместе.
— Катя, комитетов много. Из какого звонили? ДОСААФ, профсоюзного, партийного? Или комитета комсомола? Тот, кто звонил, он должность или фамилию не называл?
— Конечно, он Вас только по фамилии и называл.
— А сам не назвался?
Серёга представил происходящее на другом конце провода. Катя трёт лоб. Она всегда так делает, когда старается что-то вспомнить. Пальцы у Кати толстые, лоб узкий. Но даже такой победоносный расклад не всегда обеспечивал нужный результат. Трубка упорно молчала. Имея опыт общения в подобных ситуациях, Серёга не спешил с расспросами. Любая попытка интенсификации дознания могла только усугубить путаницу. Пауза оказалась продуктивной. Массаж мозгов через лобную кость достиг необходимой стадии, и Катя что-то извлекла из своей искалеченной протоколами памяти.
— Из партийного, кажется. Плохо было слышно, я не поняла, — явно соврала Катюша. — Заместитель секретаря, по-моему, звонил.
Всё сходилось к худшему. В профкоме был председатель. В комсомоле хоть и секретарь, но комсомол — это пацаны. Вызывать бы не посмели. Попросили бы позвонить в лучшем случае. И растолковали бы всё даже Кате — ребята они обходительные. Явно парткомовские замашки — всё бросай и бегом.
Беспартийный Серёга не любил вызываться в партийный комитет. Ещё никого туда не вызывали, чтобы похвалить: «Ну, молодец Иванов! Здорово работаешь, ставим тебя всем в пример, так и валяй!». Вообще, если ни с того ни с сего ищут, но есть возможность технично затаиться — лучше так и сделать. Иначе обязательно чем-нибудь «нагрузят».
Если найти весомую причину, чтобы не пойти и переждать совсем немного, о тебе забудут. Вернее, найдут кого-то другого. Возможно, такого активного, что не только прятаться — сам в глаза лезть будет.
Однако, данная, проверенная поколениями тактика, не устраивала Серёгу. За ним водились грешки. Вот уже полтора года, в порядке обязательной для аспирантов общественной нагрузки, он руководил институтской дискотекой — делом хлопотным и не всегда благодарным. С такой обузой мог достойно справиться только Фигаро, известный одновременным присутствием в нескольких местах. Серёга старался в том же духе, но получалось далеко не всегда.
Если что-то случилось — его достанут и из под земли. Если что-то серьёзное — пожар надо тушить сразу, пока не разгорелся. И всё же, идти в партком, находившийся в админкорпусе на другом конце институтского городка, было решительно невозможно. Собрав последние силы, Серёга поплёлся к единственному в лаборатории наборному аппарату. Звонка в парткоме ждали.
— Слушай, Иванов! Ты своей бандой хоть чуть-чуть управляешь? Есть у тебя на них какие-нибудь рычаги воздействия? — трубку взял курировавший Серёгину деятельность Пенкин. Молодой, но очень перспективный партиец. Будучи всего на пару лет старше, он уже занимал должность зама по идеологии. Свою относительную молодость Пенкин старался компенсировать пиджачно-галстучной формой одежды, громовым голосом, резкими манерами и наглостью, которую парткомовцы называют напористостью. Главным его качеством было полное соответствие своей фамилии — по умению гнать пену, держаться на пене и снимать пенки, равных ему не было. При этом учёт особей, сожранных живьём, растоптанных в грязи или смешанных с органикой, не вёлся. Иметь с ним малейшее дело считалось опасным занятием. Но и деваться было некуда.
— А что, собственно, случилось? — после того как неделю назад что-то замкнуло в самодельной светотехнике и весь подшефный совхоз, где сейчас работали студенты их института, просидел выходные без электричества, Серёга был готов к чему угодно.
— Слава богу, пока ничего особенного. Если бы твои орлы ещё вели себя поскромнее, и обнажённых девиц поменьше показывали — вообще было бы хорошо. У вас что, приличных слайдов нет? Природа, искусство, ещё что-нибудь такое… . Или они думают, что партком ничего не видит и не знает? Но я не из-за этого, собственно. Они же всё норовят смыться! А кроме них, сам понимаешь, какие развлечения в деревне? Водку пить, морды бить, скирды жечь. Поэтому наше решение такое: ещё три недели, пока студенты в колхозе — никаких отъездов или смены состава. Знаю я вас — эти уедут, а других не будет. Есть у тебя конкретные люди в каждом лагере — предупреди именно их. Уедут — вылетят из института. И пусть скажут спасибо, что в поле только до обеда работают. Ещё одна ветвь студенческой аристократии! Мало нам спортсменов и артистов — твоя ещё шелупень! И учти — за всё отвечать будешь лично ты. Дело серьёзное — продовольственная программа, принятая съездом партии. Вот и делай выводы! Не дай бог сорвёшь на своём участке. Ты ведь хочешь закончить аспирантуру?
Вообще-то Серёга этого хотел. Хотя и не знал толком зачем. Сам себе на этот вопрос он до конца так и не ответил. Сложилось всё как-то исторически. Все поступали в институт. Даже дураки. И Серёга поступил. Многие поступали после института в аспирантуру. Даже дураки. И Серёга поступил. Все аспиранты хотели закончить аспирантуру и потому рьяно выполняли распоряжения парткома. Особенно дураки. И Серёге приходилось выполнять. Не посмел он ослушаться и сейчас. Тем более, что это угрожало срывом очередной программы партии.
Оставалось ещё раз подивиться умению Пенкина по малейшему поводу подводить расстрельную статью. Пообещав впредь проводить культурно-массовые мероприятия на должном идейно-политическом, моральном и художественном уровне, Серёга повесил трубку. Долго она на аппарате не залежалась.
На очереди была междугородка. «Соединяю с Новороссийском», — прощебетала телефонная барышня и растворилась в помехах. Этих звонков Серёга опасался не менее, чем вызовов в партком. Два дискотёра из Серёгиного коллектива в данное время бороздили черноморские просторы на рейсовом теплоходе. Днём они набирались сил, а по вечерам, развлекая пассажиров, окупали своё пребывание на борту. Они были самой первой сменой и «держали место» остальным для того же самого на время каникул. Звонки из портовых городов могли означать только возникновение проблем, решение которых без Серёгиной помощи невозможно. В прошлый раз это были колонки, в позапрошлый — усилитель. Пока соединяли, оставалось ломать голову — что ещё могло случиться? Неужели светотехника? Сразу представились покоящиеся в пучине обгорелые обломки несчастного судна.
В трубке что-то очередной раз щёлкнуло и абонент, наконец, вышел на связь. До конца понедельника было далековато и новости были не из желанных.
— Как это сходишь? — ошарашено переспросил Серёга.
— Домой надо позарез. Родители уезжают в отпуск, мадам Собакевич кормить некому. Это на две недели всего.
— Игорёша, ты с ума сошёл? Твоего напарника одного оставлять нельзя ни на минуту! У него же в голове кроме червонца — пятишка и немного мелочи. Был бы стольник — ради бога! Он же сначала всю публику распугает, а потом и корабль утопит. А у меня нет никого на замену. Все в колхозах — уже три лагеря трудового отдыха тянем. И не отпустят оттуда никого ещё три недели. Каникулы соответственно всем перенесли на позже. Ты что-нибудь о продовольственной программе слышал? — добавить насчёт срыва планов партии и народа у Серёги не повернулся язык. Возможно, поэтому заклинание не подействовало.
— Она только из наших рук ест. Всех остальных кусает. Вот и вся продовольственная программа.
— Слушай, твои друзья там — в колхозе, только пароходом и бредят. А сойдём на берег — обратно не пустят. Ты же знаешь уговор с пароходством — до ноября каждый день и никаких срывов! Да на такое место знаешь сколько желающих? И вообще, сколько трудов стоило туда попасть! А теперь весь коллектив заслуженного отдыха лишается из-за твоего кобеля!?
— Из-за суки. Слушайте, Сергей Сергеич, это тот случай когда действительно не-мо-гу. Матушка больная — ей на воды надо. А собаку я столько же, сколько и себя помню — она у нас член семьи. Гоните меня из коллектива, но не-мо-гу.
По обращению к себе во множественном числе, придававшему беседе официальность, Серёга понял, что ничего не поделать.
— Сергей Сергеич, а может Вы сами?
— Придётся нам самим. У нас суки есть не просят, — мысль хоть на время скрыться от насевших со всех сторон забот давно посещала Серёгу. Звонок с парохода стал решающим аргументом в борьбе многочисленных «за» и «против». Сверившись с лежавшим под стеклом расписанием рейса, он уже через минуту излагал свою волю.
— В субботу в Одессе. Присматривай за напарником.
Быстро сочинив заявление на отпуск, Серёга добрых четверть часа преодолевал невообразимо огромное расстояние, отделявшее лабораторный корпус от учебного. Коридор, лестница, метров двести по улице. И не просто по улице, а вверх! Слава богу, лифт в учебном корпусе работал, иначе эти страшные этажи было не одолеть.
Наконец, обливаясь липким и вонючим похмельным потом, Серёга предстал пред ясные очи шефа.
— Здравия желаю, Николай Николаич! — шеф был из бывших военных, поэтому обсуждать научные проблемы и всё прочее рекомендовалось в уставных выражениях.
— Будь здоров! — нахмурился Николай Николаевич приходу Сергея Сергеевича. Уж он то знал, что если обходящий его десятой дорогой аспирант Иванов явился без вызова — значит что-то просить. А давать Николай Николаевич не любил.
Зав. кафедрой покрутил заявление.
— В отпуск, говоришь? — ещё сильней нахмурился он. — А ты знаешь, зачем аспиранту отпуск?
— Так точно! Работать в поте лица и не покладая рук, чтобы в срок окончить и защитить диссертацию! — отчеканил Серёга из стойки «смирно».
— Верно! А ты? Сентябрь на пляже проваляться хочешь?
— Никак нет! Честное слово — буду работать.
— А статья в сборник? А экспонат на выставку? А хоздоговор? Сентябрь не только бархатный сезон — это и конец квартала. А заказчик недоволен — не то, что работы, но и видимости никакой нет. Вот не подпишут акт за квартал, тогда что? Откуда денежку по науке получать будем?
Безусловно, как заведующий кафедрой, Ник. Ник. был прав. Но своя правда была и у Серёги. У статьи, которую он должен написать, будет предположительно четыре автора, у экспоната — семь. За работу по договору зарплату получали пятнадцать человек, а отдуваться за всех всегда приходилось Серёге и ещё троим «молодым». Тем более, что главный интерес шефа был личный. Он готовился защищать докторскую, и ему позарез нужны были акты внедрения и справки об эффекте. Хоздоговор, по которому работал Серёга, был в этом плане перспективным.
Доказывать что-либо было бессмысленно. Вспомнив, что делали в подобных случаях аспирантские предшественники — рабы, вассалы, холопы и прочая мелкая шушера, Серёга пал ниц перед императором.
— Николай Николаевич, надо! Очень! — вкрадчиво попросил он, глядя на шефа с собачьей преданностью. Глаза того не мигали. Это означало, что всё решено.
— Это тебе надо. А мне, то есть нам — кафедре, факультету, дивизии… отставить — институту! Стране, наконец — не надо, чтобы тебе надо. Нам надо, чтобы ты ехал куда нам надо, делал там то, что нам надо и без того что нам надо не возвращался. Выписывай командировку на три недели и следуй к месту дислокации заказчика. Там и над диссертацией поработаешь, и статью в сборник допишешь. За неделю. И сюда пришлёшь почтой или с оказией. Сроки поджимают, поэтому езжай поскорей. Чем раньше туда заявишься — тем тебе же легче и будет. Покажешь им там деятельность в соответствии с календарным планом, потом подпишешь акты и можешь возвращаться.
— А если не подпишут?
— Подпишут. Я позвоню — подпишут.
— Так может, вы позвоните, а я числа двадцатого поеду и заберу.
— Ты мне здесь нам, вот это вот, дисциплину не разлагай! Сказано — поезжай!
— Эффект присутствия?
— Точно. Вишь, какой умный! Лучше и не сформулировать! Давай езжай, не серди меня и не нарывайся на гаупт… на неприятности в общем.
По выражению лица шефа, демонстративно ушедшего в высокие научные думы, стало ясно, что разговор закончен. Серега не сильно расстроился — ничего неординарного не произошло. Мудрый Ник. Ник. всегда строил свои служебные отношения, исходя из постулата, что действиями подчиненных руководят самые худшие соображения, в чем, собственно, и не ошибался. Просто еще раз подтвердилась всем известная истина: пытаться обойти, перехитрить, а тем более обмануть шефа — бесполезно.
Вернувшись в свою конуру, Серёга обнаружил гостей.
Друзья детства, однокашники, а теперь и коллеги по работе, Лев Синица и Олег Сорокин, памятуя о вчерашнем, явились с благородной целью похмелить друга. Сами они, судя по густому пивному выхлопу, по парочке кружек уже пропустили. Увидев разочарованного результатами аудиенции Серёгу, друзья прониклись сочувствием.
— В Каменск? Присутствовать… . Да, невесело. А на море сейчас хорошо… .
— Не береди душу! В Тьмутаракань надо ехать! По ночам на Луну выть и статьи писать, а днём присутствовать. Видите — мы вкалываем! А вы нам актик подпишите… . Тьфу! Да они его и так подпишут, лишь бы мы под ногами не путались. Я ему покажу эффект присутствия! Я ему поприсутствую!
— Да, теперь уж никуда не деться. Хотя, должен же кто-то присутствовать…
— А я что, самый крайний? Вот сейчас как попадётесь ему на глаза, как отзовут из отпуска! Вместе поедем присутствовать. А то и вместо меня пошлют.
— Вот мы и говорим — пошли отсюда. Есть места получше.
И верно, ближайшее оказалось прямо за углом. Приютившийся с торцевой стороны лабораторного корпуса гастроном наделил путников тремя бутылками водки и пятнадцатью пирожками с ливером.
Такой выбор дозы и закуски был не только не случаен, но научно обоснован и проверен временем. Непосвящённым дилетантам никогда не понять, что такое водка в сопровождении четырёхкопеечных шедевров кулинарии. По отношению к последним, друзья никогда не применяли грубого «собачья радость», а именовали их ласково «тошнотики» или, по крайней мере, нейтрально «возвращенцы». Сам опыт утвердил друзей в мнении об изысканности данного сочетания. А опыт был предостаточный.
Поступив в институт на одну специальность и оказавшись в разных группах, троица не постеснялась сходить к декану и попросить содействия начавшейся ещё с пелёнок дружбе. В итоге всех перевели в одну группу. Составлена она была выпускниками подготовительного отделения — прошедшими армию дядьками, некоторые из которых годились недавним школярам в отцы. Служивые быстро смекнули как обеспечить себе вольницу с правом хождения на голове. Друзья же никогда не подозревали, что им уготована столь головокружительная карьера.
Уже через неделю Олега назначили старостой группы, Лёву выбрали в профорги. А ещё через месяц Серёга стал комсоргом. Ключевое партийное руководство мудрые дембеля сохранили за собой. Тотчас после овладения постами был заведен особый ритуал, регулярно отправлявшийся раз в месяц. В этот славный день из выдаваемой стипендии Серёга собирал комсомольские взносы, Лёва — профсоюзные, а Олег, по поручению старослужащего парторга — партийные. Все деньги складывались вместе и пропивались до копейки. На следующий день каждый вносил третью часть растраченной суммы и взносы, как ни в чём ни бывало, сдавались по ведомостям. И всякий раз тайная вечеря начиналась именно с водочно-тошнотикового ассортимента, продолжаясь по вольной программе до полного исчерпания средств.
Не всё было безоблачно в весёлой компании. Один раз их заложил декану однокашник — всевидящий и всезнающий оперотрядовец, внештатный обхссовец, угрозовец и, наверняка кэгэбэшник, Витёк. Декан не упустил случая прищучить борзевших на глазах активистов. В день стипендии он с самого утра вызвал трёх богатырей и пропесочил их по первое число. При этом особо напирал на политическую подоплеку и социальную аморальность творимых ими деяний. Результат этого тонко продуманного педагогического воздействия превзошёл все ожидания.
На следующее утро прибежал запыхавшийся Витёк и, чуть не плача, начал жаловаться, что потратил полночи и пятнадцать собственных рубликов, спасая честь факультета и вызволяя руководство третьей группы из вытрезвителя. Декан тут же отвалил герою материальную помощь, покрывавшую затраты в двойном размере. В порядке искупления греха, серебряники были пропиты совместно с поджидавшими за углом жертвами доноса. На занятия явились только на третий день. Как ни странно, никаких оргвыводов не последовало. Поняв, что эти сопляки кое на что способны, ожидавший пенсию декан благоразумно оставил их в покое. Единственным наказанием троице было наложение эпитемии в виде выпуска факультетской стенгазеты.
Нагрузка оказалась не в тягость:
— обладавший организаторскими способностями Олег раз в месяц обеспечивал своевременное поступление материалов с мест;
— не лишённый литературных талантов Сергей их обрабатывал;
— гений изобразительного искусства Лёва снабжал всё это дело иллюстрациями и должным образом оформлял.
Безусловно, больше всего в газете доставалось нерадивым студентам, любившим заглянуть в проклятую рюмку.
Именно в те лучезарные времена, совершенно независимо от других исследователей, друзья сделали целый ряд поразительных открытий. Всё началось с попытки применить научный подход для решения оптимизационной задачи выбора рациона «выпивка-закуска». Едва в математическую модель решаемой задачи вводились экономические параметры, пирожково-ливерный вариант попадал в область сверхоптимальных решений и становился недостижимым даже для баклажано-икряного. При этом экстремум наблюдался при соотношении один тошнотик на 100 грамм водки, а вовсе не на 50, как считалось ранее. Недостаточно исследованным при этом оставался вопрос резервов человеческого организма. В случае наличия оных открывались широкие возможности для дальнейшей оптимизации.
Пришлось участить опыты.
Позже, когда начинающие учёные прошли определённую научную школу, они поняли, что открытое явление — всего лишь одно из частных проявлений более общего, пока ещё неизвестного, закона природы. Постижение истины стало делом времени. Вооружившись несправедливо игнорируемой системой СИ единицей измерения «лигрыл» ( литр х градус / на рыло), молодые исследователи быстро подошли к овладению одной из последних тайн природы.
L = 4 T ! Один тошнотик на четыре лигрыла! Вот окончательная формулировка открытого Закона, не менее изящная в своей простоте, чем пресловутая E = mc2. Обладание Законом открывало невиданные перспективы. Особенно при употреблении новых, неизвестных ранее экзотических напитков. Зная Закон, по приведенным на этикетках исходным данным, не представляло большого труда рассчитать оптимальное соотношение ингредиентов. В результате достигалось эстетическое наслаждение, укрепление морального духа и физического здоровья, правильное распределение вечно ограниченных финансовых ресурсов.
Уже самый первый опыт приложения Закона для решения реальных практических задач ознаменовал торжество точного научного знания над интуитивными решениями, основанными на субъективных оценках и заблуждениях. Это как нельзя лучше подтвердил посетивший реанимационную палату главврач токсикологического отделения. Он искренне удивлялся дружному выживанию троицы после смертельной дозы в 30 лигрыл опаснейшего рома «Havana Club» одесского разлива.
То, что приходилось рисковать собственным здоровьем, не пугало новаторов.
— А ты думаешь Дмитрию Ивановичу легче было? — вопрошал Лева, указывая на портрет Великого Предтечи.
Мешки под глазами изобретателя национального напитка подтверждали догадку о том, что тот не ограничивался одними теоретическими исследованиями.
— И пусть не брешут, что был непьющим — по анкетам мы все ангелы.
— А как вы думаете, коллега, — открывал дискуссию Олег, — что было открыто первым — сорокаградусная водка или периодическая таблица?
— Большая Советская Энциклопедия умалчивает сию хронологию, но я уверен — водка первична, а строение остальных материй — вторично. Я также уверен в том, что пресловутый сон приснился гению именно с похмелья. Иначе как бы он увидел сразу так много элементов?
— Вот то-то и оно, — удовлетворенно заключал Олег.
Через три часа после неудачи с выходом в отпуск, компания сидела у Серёги на кухне и продолжала занятие, которое спасало еще один день от бесславной пропажи. Так как продовольственная программа была еще не выполнена, истощившиеся запасы были пополнены тем, что оказалось в ближайшем магазине. Дым стоял коромыслом, сам Серёга чадил как паровоз.
И всё-таки, утренние самоистязания не прошли даром. Стараясь быть клятвопреступником в минимальной степени, Серёга сачковал. Результат оказался неожиданным. Он почувствовал себя чужим в жарком споре о принципиальной возможности перемещения материального объекта против вектора времени.
Серёга просто сидел и думал на весьма приземлённую тему, вытекавшую исключительно из собственных забот — как Николай Николаичей накормить и чтоб Сергей Сергеичи остались целы. А если человека покрепче прижать к стенке, хорошенько стукнуть по печени и вылить ему на голову ведёрко ледяной воды, он обязательно что-нибудь придумает. Как правило, опять же себе на голову.
Ещё разок перебрав в уме составные элементы спасительной комбинации и убедившись в надёжности разработанной схемы, Серёга возгордился. Чувство радости от того, что голова у него всё-таки на месте, распирало молодого учёного. А вспомнив, что у него есть ещё и невеста, Серёга с удовлетворением отметил, что и она, безусловно, должна гордиться таким неглупым женишком. В том, что выбрав именно его, она станет счастливейшей из женщин, Серёга не сомневался никогда.
Выросшие из лопаток крылья трепетно просились в полёт. Прокуренный мирок кухни, в котором время, как одно из свойств мироздания, остановилось, а такое дорогое время жизни стремительно уходило в песок, уже не устраивал Серёгу. Суженая вполне могла уже быть дома, самое время нанести дружественный визит.
За окном выглянуло солнце и залило помещение слепящим светом. Данное событие оказалось совсем неуместным в ходе такого сугубо вечернего занятия, как пьянка. Сопутствующие ей некрасивые явления теперь просто лезли в глаза: пролитое пиво с плавающим пеплом, выпавшая из тарелок закуска, обостренные эмоции друзей. Неестественное и дикое зрелище в такой замечательный день, когда на улице солнце и вся жизнь впереди. Мечущейся душе захотелось тепла, чистоты и спокойствия. Всё это было неподалёку.
Не мудрствуя лукаво, Серёга улизнул в направлении властительницы дум. Удобнее и приятнее было пройтись пешком.
Выпавшее из туч солнце принялось рьяно подсушивать лужи и парить укутавшихся в ожидании ненастья граждан. Глаза резало от контрастов света, тени и ярких красок. Густой городской шум разлагался на легко узнаваемые составляющие. Мир, от которого уже невозможно было ждать чего-то нового, вдруг стал опять интересен. Серёга почувствовал себя любознательным ребёнком, попавшим в чужой город. Им овладело приятное предчувствие, что вот-вот произойдет что-то неожиданное и хорошее.
Ещё приятнее было сознавать собственную исключительность. Толпы трезвых и скучных граждан бестолково сновали по тротуарам, терпеливо ждали на остановках, озабоченно суетились в магазинах. Каждый жил своими мелочными интересами, наверняка смехотворными и ничтожными. Серёге стало очень жалко окружающих. Он чувствовал себя парящим выше толпы. Сейчас раскроется такая знакомая дверь и он окажется в объятиях Богини.

1.2. БАМ

— Господи! Где это ты так? — полностью проигнорировав чувственный компонент и сосредоточившись на запахо-вкусовой гамме, по-своему оценила поцелуй богиня.
— У меня сидят. Лёва с Олегом.
— И давно?
— Да уж… часа полтора.
— Ну конечно! А для меня времени, случайно, нет?
— Конечно есть! Потому я здесь. Хочешь — пошли к нам, — по прежнему дыша в сторону, додумался предложить Серёга.
— С ума сошёл! К этим твоим алкоголикам? — раньше она находила Серёгиных друзей забавными и интересными. Едва дело пошло к свадьбе, все они превратились в собутыльников, спаивающих будущего супруга. Примерно так же обстояло дело и с хлопотным комсомольским поручением жениха.
— Какие они тебе алкоголики? Они — мои лучшие друзья. Если так рассуждать, тогда и я … .
— Тогда и ты. Раз ты такой солидарный.
— Поехали со мной на корабль.
— Какой ещё корабль? Ты что — уже поплыл?
— Я же тебе рассказывал. Одесса — Батуми — Одесса. На пару неделек. Я буду работать только по вечерам, а ты будешь отдыхать круглосуточно. Каюта первого класса. На двоих.
— Ты ведь втроём любишь. И чтобы бутылок штук пять. На каждого.
— Слушай, может хватит?
— Конечно, хватит. Тебе особенно. Не поеду я никуда, да и ты тоже.
— Это ещё почему?
— Я не поеду потому что там качает. А ты — потому, что я тебя не пущу. Надумал — ехать отдыхать почти перед свадьбой. Ты что, много зарабатываешь? Или приключений хочется?
Насчет приключений отвечать глупо, но вот про зарплату — это в яблочко.
Серёга, действительно, зарабатывал мало. Но ущербным себя из-за этого никогда не чувствовал. Не он один таков, а на всё, что он хотел, пока хватало. Насчет свадьбы вопрос уже обсуждался. Помогут родители: его — с севера, её — по месту. А там видно будет. Могла бы лишний раз и не упрекать. Приходилось действовать методами убеждения.
— Там всё на шару — и жильё и хавка. И вообще, если я не поеду и мы сорвём обслуживание рейса, нас ссадят и больше никогда не пустят. И никто из нормальных ребят не будет у меня работать — у нас ведь самодеятельность, бесплатно.
Это была суровая правда. Недавно разрешённые дискотеки были делом весьма популярным, и людям без предрассудков удавалось на этом поприще кое-что заработать. Серёгин же коллектив относился к самодеятельности. Просто ещё одно «направление культурно-массовой работы, призванное развивать у студенческой молодёжи музыкальные и эстетические вкусы, совместимые с моралью и ценностями социалистического общества». Если бы так оно и было, посещаемость была бы один дурак в год. Но вечера проводились два-три раза в неделю и с неизменным аншлагом. Для этого приходилось крутиться. Никого не интересовало, что аппаратура имеет свойство ломаться и очень быстро морально устаревать. Музыка старела ещё быстрее. То, что вчера проходило на бис, сегодня обязательно считалось признаком дурного вкуса. Не только на развитие, но и на само элементарное существование нужны были деньги. Для их добычи проводились «левые» вечера для сторонних организаций, за которые можно было получить по шее. Кроме всего прочего, дискотёрам надо было ещё и учиться. Серёга с ужасом ждал каждую сессию и помогал всем как мог. В итоге все были запаханы до предела. Поэтому экзотические гастроли, вроде пароходного или горнолыжного варианта, помогали сохранить и укрепить коллектив.
Но и у невесты была своя точка зрения.
— Вот-вот. Ты всегда забесплатно.
— Так зачем тебе такой? — в глазах суженого зажглись опасные огоньки. Ириша это вовремя заметила. Подхватив проходившего мимо кота, сунула его в руки строптивцу. Персидский дремлюга, конченый валерьяновый наркот Василий был предметом особых восхищений Серёги и действовал на него умиротворяюще. Иногда Ирина даже упрекала жениха, что тот приходит не к ней, а к Ваське.
— Успокойся, глупый. Просто о будущем нужно думать уже сейчас.
— Только ты учти: не буду заниматься дискотекой — сунут распространение лотереи или билетов в театр. А с моими друзьями это просто опасно. И если не корабль, то в Каменск упекут. Ник. Ник. крови жаждет.
— Прямо, съест он тебя. Ты с ним не ссорься. Ведь для диссертации Каменск полезней чем пароход?
— Ну, как сказать…, — начал было темнить Серёга, но только тут до него дошло, с чего нужно было начинать. — Мы ведь не просто так пьём. Обмываем нового кандидата наук. Олегу позавчера пришла открытка.
— Серьёзно? — Ириша обладала удивительным свойством самую большую сенсацию воспринимать с непроницаемым лицом. Вообще, судить о её отношению к происходящему можно было только по словам и иногда по интонации. Будучи весёлой и игривой по натуре, она могла улыбаться и жеманиться, хмурить бровки и надувать губки, но её спокойствию в естественном состоянии оставалось только поражаться. Излучавшееся благоразумие, как магнит, притягивало Серёгу, у которого этого качества был явный дефицит.
— Серьёзней не бывает.
— А ведь он в институте столько же сколько и ты. День в день. Сколько тебе ещё до открытки?
— Лучше не спрашивай.
— Ну сколько, сколько? Скажи! Как будущий член семьи, имею я право знать? — вроде как в шутку раззадорилась Ирина.
— Ну, года полтора.
— Твои полтора всегда нужно умножать на четыре. Хорошо, пусть ты резко исправишься… .
— Кстати, я с завтрашнего дня — ни-ни. Даже не нюхаю… .
— Дай бог. Пока что считаем реально. Пусть три года до защиты и утверждения. Потом три года педагогического стажа. Затем, опять-таки дай бог, за год попасть на курсы языка. Окончить курсы и дождаться очереди — ещё года три. А как же БАМ? Когда мы попадём туда куда хотим? К старости?
Под БАМом, чтобы не было понятно посторонним, была зашифрована Большая Африканская Мечта.
— А Сорокин через пару лет будет деньги лопатой загребать. Педстаж он уже почти заработал — читал вечерникам, пока ты по танцулькам шнырял. Вторым оппонентом у него был этот хмырь, который меня на банкете всё ущипнуть хотел. Он сейчас в министерстве работает и как раз Алжир курирует. Они весь вечер тогда об этом проговорили.
Серёга только вздохнул. Он и сам хотел в Африку. Конечно, не обязательно в Африку, есть континенты и получше. Но в Америку или в Австралию его никто не пустит. А вот в Африку дорожка проторена — треть доцентов Серёгиной кафедры там уже побывали. Научили студентов развивающихся стран сантехнической науке, а себе привезли «Волги», кооперативные квартиры, полные всякого добра, да ещё немножко и оставили — внуков на ноги ставить.
Для того, чтобы полностью сосредоточиться на БАМе, вернее на первой стадии её реализации — защите диссертации, нужно было бросать дискотеку. Пока что Серёга этого не хотел. Во-первых, дело это было не столько веселей, сколько серьёзней, чем писать по ночам сантехнические маразмы. Серёга чувствовал себя хоть кому-то нужным, а потому уважаемым. Дневная работа в лаборатории такого удовлетворения не давала. В третьих, иногда можно было зашибить живую копейку. Вечер на стороне — и польза для всех: одни наплясались до упаду, другие заимели средства на ремонты, музыку, слайды и прочее. Да ещё и в карман — вполне хватит сходить с подружкой на мультфильм.
Приведенные аргументы невесты были не новы, но неоспоримы. Неглупая будет семейка. И, всё-таки, Серёга расстроился. Конечно, если брать во внимание перспективу, времени потеряно много, а с дискарней пора кончать, чем скорей, тем лучше. Но не сегодня же! Иначе, как он будет смотреть в глаза тем, от кого требовал стопроцентной надёжности в делах, касающихся всего коллектива? Нашла время поставить вопрос ребром!
Из-за глобального непонимания невестой первоочередных нужд текущего момента, гениальный план рушился на глазах.
Хотя на море всё равно придётся ехать. Теперь одному, да ещё и тайком. Ну, ничего, вот когда он вернётся, сдаст дискотеку — он им всем покажет как диссертации пишутся!
Пока же, пообещав блюсти категорический запрет на занятия морским дископромыслом и, затаив обиду на абсолютно неуместную принципиальность устремлённой в пампасы невесты, Серёга поплёлся домой.
Солнце быстро клонилось к закату. Явно спешило укрыться от новой, заходившей с востока тучи. «Успеет», — с удовлетворением отметил Серёга. Улицы пустели на глазах. Похмельный погром высосал последние силы. Недавний герой с трудом пробирался в пелене плотного влажного воздуха с единственным желанием — чтобы на него никто не наступил.
Наконец, сделав несколько неосмотрительных шагов, Серёга оказался посреди бескрайней лужи. Глубина всё увеличивалась, пути далее благоразумному человеку не было. Пришлось остановиться. Налетевший порыв предгрозового шквала чуть не свалил молодца.
«Или я допился, или это действительно ветер грядущих перемен», — пронеслось в голове. Ветер рванул второй раз, подняв нешуточную волну. Серёга зачерпнул в туфли.
«Так! Идти дальше нельзя, оставаться тоже нельзя. Назад — ни в коем случае! Тогда будем взлетать!» Пошире расставив шасси и распушив механизацию потяжелевших крыльев до крайних, взлетно-посадочных положений, Самолёт Самолётыч взвыл всеми турбинами и, дождавшись максимальной тяги, резко отпустил тормоза.

1.3. Вскрытие

Как ни странно, почти часовое отсутствие хозяина на кухне обнаружено не было. Постепенно Серега вник в суть овладевшего друзьями горячего спора. Практичный Олег твёрдо стоял на том, что джинсы лучше всего подкрашивать натуральным индиго. Однако Лёва был непреклонен — век гептила прошёл и будущее ракетной техники — только в криогенном топливе. Заметив, наконец, что явившийся товарищ побывал в авиакатастрофе, друзья помогли ему переодеться, умыться и перебороть слабость — отведать эликсира, от которого стресс проходит, а раны мгновенно заживают. После этого вернулись к неоконченной дискуссии. Так как первоначальная тема была окончательно забыта, каждый сосредоточился на своих ближайших планах. И, если Серёгины угрозы взорвать дискотеку вместе с кораблём и написать диссертацию на французском языке, были более-менее приемлемыми, то Лёвины обещания скоро всех удивить, наводили на печальные размышления.
Действительно, будучи местом сосредоточения всевозможных ляпсусов, казусов и недоразумений, Лёва мог удивить кого угодно. Только не Серёгу с Олегом.
Секрет необычайной сплочённости троицы уходил корнями в те времена, когда самих молодых людей ещё и на свете не было. Дом, в котором они проживали, с начала пятидесятых носил название «вредительского». Построен он был специально для персонала областной клиники и примыкал к её территории. Клиника была лучшей в городе, и всё начальство предпочитало лечиться именно в ней. Был подобран и соответствующей квалификации персонал. Серёгина бабушка была в то время одним из ведущих хирургов. Лёвины дед, бабушка и мать по-еврейски дружно специализировались в проктологии.
И вот, в разгаре небезызвестной кампании, кадровиками от медицины было сделано удивительное открытие — большинство ведущих медиков носит фамилии со специфичными космополитическими окончаниями типа «-ич», «-ий(ский)», «-ман», «-фельд» и даже «-бом». Масла в огонь подлила смерть какого-то шишки, оперированного перед этим Лёвиным дедом — Соломоном Соломоновичем Базилевичем. Ассистировала ему собственная супруга, поэтому заговор был налицо. Квартиры во вредительском доме стали освобождаться с невиданной быстротой. В одну из них и въехал молодой командир коммунального хозяйства города — отец Олега.
Как ни странно, квартира Синиц — Базилевичей пострадала далеко не на всю катушку. В одну из комнат была подселена молодая особа, работавшая где-то по линии правосудия. Сначала отец и мать Лёвы прятались от неё вместе с дитём, но в итоге человеческое начало взяло верх над обстоятельствами. Соседкой она оказалась хорошей, вынужденное сосуществование перестало быть взаимно тягостным. После скорой смерти усатого-сапогатого и наступивших с ней перемен, она потихоньку, но весьма эффективно помогла скорейшему возвращению ответственного квартиросъёмщика из мест где небо «в арифметику», а закат «в колючку». Вскоре по возвращении хозяина домой, она вышла замуж в столице и исчезла также быстро, как и появилась. При этом совершила исключительный по благородству для тех времён поступок — оставила жилплощадь. Лёвину бабушку найти так и не удалось.
Удивительно, но теперь освобождённая жилплощадь оказалась лишней. Встал вопрос о подселении очередных соседей. Олегов батюшка потирал руки и прикидывал — кого из собутыльников переселить поближе? Все квартирное хозяйство города было практически в его руках. Пока он думал, вредительская семейка провела запрещённый приём — родила не кого иного как младшего сына Льва. Зачат он был исключительно из меркантильных соображений по совету не по годам искушённой в житейских и правовых вопросах соседки. И был бы триумф, но пришла газета, в которой было напечатано постановление о увеличении минимальных нормативов жилой площади. Назревший вопрос решался сам собой. Лет двадцать спустя, узнав от выживавшего из ума деда подробности своего напрасного, в сущности, рождения, Лёва только вздохнул: «Я так и думал!»
И, если уж Лёва объявляет во всеуслышание, что всех скоро удивит — пенять ему, кроме как на себя, не на кого. За пять лет работы подобное обещание «удивить» было далеко не первым.
Первый раз, не проработав и полгода, Лёва начал ныть о бесперспективности научных изысканий, проводимых лабораторией. Звучало это не иначе, как «ковыряние в дерьме, пока люди строят ракеты и подводные лодки». Появились первые обещания скоро всех удивить. Со скандалом молодой специалист перевёлся на «почтовый ящик».
Не прошло и месяца, как блудный сын со слезами на глазах начал проситься назад. О том, что произошло, даже лучшие друзья узнали под большим секретом. Подвело Лёву болезненное желание всегда быть душой компании. Собрались мужики в курилке, говорили о футболе, о бабах. Лёве показалось мало — он решил удивить новых коллег и рассказал анекдот про Политбюро. Неблагодарные слушатели молча побросали недокуренные сигареты и разошлись по рабочим местам. Что случилось потом, даже Серёге с Олегом знать было не положено.
Ректора, у которого был железный закон — беглецов обратно не брать, уговаривал лично Ник. Ник. Слава богу, что Борис Борисович был тоже из военных, да еще и из родственных сантехникам инженерных войск.
— Надо покончить с этой беготней! Присягнул науке — служи не щадя живота своего. Будь моя воля — я бы их трибуналом судил — как дезертиров. Мало того, что сами покидают позиции, так еще и остальных за собой увлекают — слабоверных и колеблющихся, — кипятился Б.Б.
— Да, в молодости ошибочные заблуждения могут иметь весьма чреватые последствия, — хитро закидывал Н.Н.
— Это точно! — клевал на приманку Б.Б.
— Хотя за одного битого двух небитых дают. А что, если взять беглеца, но при условии — пусть порасскажет в коллективе, что там, где нас нет — тоже не мед. Может, кто и раздумает бежать?
— Это тоже может быть…
В итоге заявление было подписано, но с резолюцией «Принять в качестве наглядного примера». Безусловно, сия надпись имела характер наставления, призванного оградить ищущую молодёжь от легкомысленных и пагубных решений. Однако, то что написано пером… . В итоге появился беспрецедентный приказ, вводивший в штат научного учреждения новую экзотичную должность. «Наглядным примером» Лёва проработал почти месяц, пока начальство не вернулось из отпуска и не исправило ляпсус. В Лёвиной трудовой книжке появилась клякса. Сверху залитых чернилами слов было начертано — «научным сотрудником». А рядом — «исправленному верить», печать и подпись.
Лёва, которого всегда тянуло ко всему неординарному, очень расстроился. Он даже напился, а в силу особенностей своей души, напоил и товарищей. Конечно же, ему куда больше нравилось работать наглядным примером с неопределённым кругом должностных обязанностей, чем научным сотрудником, которому стало возможным верить только в результате какого-то исправления.
Последняя эпопея по линии удивления окружающих завершилась совсем недавно. Лёва удивлял равнодушную публику вступлением в партию. Состоял он при этом в служащих (именно к ним по классовой теории относились научные работники) и имел самую неподходящую для партийной карьеры национальность. Что он хотел поиметь с членства в чести и совести, как всегда оставалось загадкой. Скорее всего, Лёва решил подкорректировать линию партии, для чего метил в Генсеки.
Взвалив на плечи самую тяжёлую ношу — агитпункт в период избирательной кампании, молодой учёный сажеными шагами рванул в передовые ряды славных строителей коммунизма. Работа была организована как часики. Но Лёва не останавливался на достигнутом. Лез во все мелочи и детали текущего состояния дел, дневал и ночевал в ставшем родным агитпункте. Положительных очков было набрано столько, что хватило бы не просто на кандидата в члены партии, а на Кандидата в Члены Политбюро.
До триумфа оставалось меньше суток. В грядущую ночь сочувствующий блоку коммунистов и беспартийных агитпункт должен был чудесным образом превратиться в беспристрастный избирательный пункт. Продумано и подготовлено было все, что можно было продумать и подготовить. Была даже проведена закупка продуктов для традиционного банкета по случаю окончания выборов. Агитпунктовский холодильник был набит призывно запотевшей водкой, копчёности даже через дверь распространяли соблазнительные запахи. Чтобы исключить случайности, Лёва решил дежурить в предвыборную ночь лично.
Нагрянувшие в 21.30 представители окружной избирательной комиссии отметили стопроцентную готовность избирательного участка к важному государственному мероприятию. В 22.00 на охрану агитпункта прибыл измотанный опасной и трудной базарной службой представитель МВД- лейтенант ОБХСС Зимин. К несчастью, сушило его неимоверно. Поэтому заглянул он прежде всего не в сейф с охраняемыми документами, а в холодильник.
Прибывшие к 6.00 утра члены избирательной комиссии обнаружили открытые настежь двери участка, разбитое окно, а под столом обнявшихся представителей науки и правоохранительных органов. По одной особи с каждой стороны. Сейф со списками избирателей и бюллетенями был заперт, ключей нигде не было. Добиться чего-либо от героев обороны бастиона социалистической демократии было невозможно. Пришлось ставить в известность руководство. Начальства понаехало видимо — невидимо. В 7.00 поднятый по тревоге сварщик был готов приступить к работе. Однако, из-за опасности возгорания бюллетеней, начать не решались. Подъехавшие к этому времени коллеги Зимина показали класс розыскной работы. Владевшие методом дедукции оперы живо уловили взаимосвязь двух, казалось бы разрозненных, фактов — разбития окна и исчезновения ключей. В прочёсывании заросшего густой травой газона приняли участие все присутствующие. Не вовремя проснувшийся Зимин подошёл к разбитому окну и ахнул. Столько начальства сразу можно было увидеть только на праздничной демонстрации. И сегодня репродукторы на всю мощность разносили по городу бравые марши и призывы. Правда, районное и даже городское руководство вело себя как-то странно — деловито ползало на карачках под любопытными взглядами ранних прохожих. Лейтенант, решивший спьяна, что он на трибуне, почувствовал что его звёздный час настал. «Правильной дорогой идёте, товарищи!» — не удержался он от громогласного напутствия, за что и был тут же уволен.
В открытом найденными ключами сейфе оказались не только бумаги. Поверх покрытых жирными пятнами кип, катались четыре пустых водочных бутылки и чинно возлежали три обглоданных селёдочных хвоста. Так как весь удар пришёлся на Зимина, о Лёве, по-свойски перепрятанному в соседнюю комнату, нечаянно забыли. Иначе и ему пришлось бы искать новую работу.
Набиваемые в процессе приобретения жизненного опыта шишки не накладывали на Лёвино поведение ни малейшего отпечатка. Его лёгкий и весёлый характер был одним из элементов составлявшего его суть оптимизма. Даже в самой трудной ситуации он обязательно надеялся на лучшее. Оказываясь в незнакомом ресторане, Лёва очень любил заказывать выпивку «на всех присутствующих». Особенно, если не хватало денег расплатиться за себя. Скандала при этом не было ни разу.
Мало того, в такие вечера он возвращался домой преимущественно на такси. А в записной книжке прибавлялось телефонов новых, нескупых друзей.
Вообще, в жизни Лёва вёл себя так, чтобы ни у кого не могло возникнуть и тени сомнений в том, что бывают парни лучше его.
Серёга с Олегом падали со смеху от очередных проявлений его чрезмерной добропорядочности. С безымянными соседками по дому он здоровался не холодным кивком или процеженным сквозь зубы «здрасце», а по полной форме — бодрым голосом, с чётким произношением полного имени-отчества, пожеланием здоровья и ещё чего-нибудь хорошего.
Однажды, будучи за рулём, он даже предупредил миганием фар о затаившемся в кустах радар-контроле ехавшего навстречу цыгана, безмятежно дремавшего на дрыпаной телеге. Друзья удивились не меньше возницы.
— Ты что, издеваешься?
— А вдруг это достойный человек, просто сегодня случайно оказался на краденой лошади? Теперь он вполне сможет объехать пост полем.
О том, что подчас подобное поведение вытекало из стремления доказать что “евреи такие же люди, нисколько не хуже других”, Серёга знал не только из пьяных откровений. Иногда сакраментальным высказыванием на эту замалчиваемую тему Лёва вполне мог увенчать очередной подвиг или благородный поступок. У окружающих эта идеология искупления чужих грехов не вызывала ничего кроме недоумения. Ещё один Христос нашёлся! У человека, упавшего с Луны, даже могло создаться впечатление, что именно евреи изобрели газовые камеры и ни за что ни про что истребляли всех прочих.
И только Серёга с Олегом знали, как он страдал. Белокурый и голубоглазый, на лицо Лёва был — вылитый ариец. Лишь матёрый националист по постановке ног “а ля рояль” мог узреть в нём отпрыска семитских племён. У Серёги каждый раз холодела спина, когда малознакомые люди что-нибудь “морозили” при Лёве. Оставалось только догадываться что испытывал впечатлительный друг, очередной раз услышав обиднейшее из слов или злорадный анекдот. Подобные эксцессы стоили ему бессонных ночей и незаживающих сердечных ран. Но Лёва не обозлялся, а продолжал нести свой крест — доказывать и удивлять.
Чем он так настойчиво собирался поразить всех теперь, оставалось только догадываться. При смутной мысли, что другу угрожает новая и, судя по всему, нешуточная беда, Серёга загрустил. Неожиданно очнувшись, глянул в окно и обнаружил за ним густую темноту.
Самое время осторожно намекнуть обидчивым друзьям, что сегодняшний день не последний, а честь пора бы и знать.
Как всегда в конце пьянки, эфир сотрясался в основном Олегом. Потрясение производилось в нравоучительном тоне.
— Вы, товарищ Иванов, имейте в виду завтрашнюю облаву, — Олег, как и все профсоюзные лидеры, следил за выполнением трудового договора только с одной стороны — трудящимися. Основой этой деятельности было выявление опаздывающих на службу. Пару раз он собственноручно настигал изобретательного Серегу, пытавшегося обминуть парадный вход через кочегарку, забор хоздвора и даже по пожарной лестнице. Записав фамилию нарушителя и передав ее в отдел кадров, он потом прилагал немалые усилия и все свое влияние, чтобы дело не приняло серьезный оборот. Очевидно, это была еще одна из основ его самоутверждения, вытекавшая из его жизненной позиции.
— Что поделаешь, такова наша жизнь, — без тени сомнений говаривал Олег, в очередной раз оградив от грядущих неприятностей собственноручно пойманных сослуживцев.
Сегодня дело предупреждениями не закончилось, в ход пошли поучения.
— А Вы, Синица, поменьше бы жрали водку. Занялись бы лучше художеством, ювелирным ремеслом или чем Вам там еще по происхождению положено, — крепко взяв Леву за уши, Олег присосался к его прокуренным устам, — Ты пойми, тебе в жизни совсем другое суждено. С нами ты только время теряешь. И здоровье.
Серега еще раз подивился неожиданным проявлениям здравомыслия товарища и даже попытался сосредоточиться, чтобы последовать его примеру.
Самое время прекращать бал. Вот-вот должна была появиться Серёгина бабушка — единственный член его семьи. Родители давно развелись и поодиночке искали счастья на бескрайнем Севере.
Бабушка никогда не устраивала сцен, но при ней нельзя было ни пооткровенничать, ни ругнуться. Она никогда не разгоняла компанию, однако исподтишка норовила промыть желудок каждому, от кого пахло спиртным. Вместо компота подсовывала круто разбавленную марганцовку с плавающей для конспирации сливой. Простая, казалось бы, вода была обязательно с отрезвляющими каплями нашатыря. А чего стоила её антиалкогольная пропаганда, мог оценить только испытавший это дело на собственной шкуре.
Олег с Лёвой, не раз вкусившие бабушкиных фокусов, дружно заторопились домой. Уходили они необычайно быстро. Не прошло и полчаса, пока глупо хихикая, неся всякий вздор и ежесекундно сталкиваясь друг с другом в тесной прихожей, они, наконец, оказались за порогом настолько, что это позволило Серёге захлопнуть дверь. Можно было приступать к уборке.
Перемыв посуду и проветрив кухню, неимоверно уставший труженик науки плюхнулся в кресло. Его обволок густой жаркий воздух, не содержавший ни кислорода, ни каких-либо других живительных сил. Плотный, почти осязаемый эфир затруднял движения. Силы гравитации давили так, что пришлось расплыться в позе, максимально приближавшей тело к центру Земли. Крутившиеся в голове мысли были умные, но очень путанные. Серёга даже испугался, задавшись вопросом — о чём он думает и думает ли вообще? Веки налились свинцом. Темнота поглощала всё большую часть мира. Серёга закрыл глаза, но настоящий сон не шёл. Охватившее его состояние болезненной дрёмы грозило стать вечным. Серёге было просто плохо, но ничего поделать он уже не мог.
Приход бабуси — моргуси он скорее ощутил, чем услышал. Желание проверить гипотезу пересилило тяжесть, смыкавшую веки. С трудом высунувшись из сопротивлявшегося всякому движению вязкого кресла, Серёга глянул в сторону коридора. В кухне горел свет. Судя по звукам, бабушка выгружала покупки в холодильник.
Потом прошла мимо внучка к себе в комнату и, лишь мельком глянув на него, хмыкнула:
— Хорош гусь!
Мигом представив себе возможные последствия, Серёга собрался с силами.
— Да уж неплох.
— И давно пребываешь в состоянии алкогольного отравления? — донеслось через полуприкрытую дверь
— А сколько сейчас?
— Почти восемь.
— В четыре разбежались.
— А начали во сколько?
— В одиннадцать. Я, Лёва, Олег. По пол бутылочки приняли и всё, — и, не удержавшись, с гордостью добавил. — Я сачковал.
— Не просто сачковал, а переложил тяготы переработки алкалинов на печень своих товарищей. Одно не пойму — откуда за холодильником десяток новых бутылок? Из под водки, вина и пива. Я же только вчера всё вынесла. Кстати, где ты вчера сачковал, разлюбезный мой?
— На турбазе задержались. Я же звонил!
— Ты смотри — помнишь! — старушка уже переоделась в халат и зашла в комнату. — А поворотись-ка внучек! И этак все у вас ходят в аспирантурах?
Бабушка изучала взрослое дитя с вниманием, которое оказывалось не каждому пациенту. Как пьяный в стельку гражданин совершенно необъяснимо трезвеет при виде милиционера, так Серёга, мобилизовав последние силы, нагнал на себя бравый вид. Гражданином в таких случаях движет страх попасть в вытрезвитель, провести ночь неизвестно где и получить массу неприятностей в семье и на работе. Серёга боялся бабушкиных процедур.
После назначения «лечения», сопротивление было бесполезно. Шатаемая ветром сухонькая старушка Мария Алексеевна превращалась в безжалостного санитара-вышибалу. Её жилистые руки наливались неведомой силой, становились крепкие и цепкие как клещи. Едва они хватали Серёгу за холку, дабы тащить в санузел и гнуть там долу, пропадала всяческая охота к малейшему сопротивлению.
Сегодня состояние больного говорило о том, что любимые каждым хирургом радикальные меры вряд ли целесообразны. Решающую роль сыграла умело пущенная «утка» о времени окончания питейного процесса.
— Так, говоришь, с одиннадцати до четырёх? М-да, поздно, — посетовала бабушка, — алкоголь уже давно в крови.
— Во-во, и я так считаю!
— Лечение, — не обращая внимания на кривляния внука, огласила приговор Мария Алексеевна. — Четыре больших кружки чая. Горячего, крепкого и очень сладкого. Хоть немного снимешь интоксикацию. Да и утром будет полегче. Давление не подскочит. А то сосудик лопнет — и тю-тю. Не дай бог, конечно.
Серёгу уже начинало сушить. Поэтому выбранный путь борьбы с коварным алкоголем, проникшим в его молодые кровя, очень даже устраивал. А перспектива облегчить завтрашние страдания была просто блестящей.
Уже через полчаса он приканчивал третью полулитровую кружку. Самое время для начала антиалкогольной кампании. Своего шанса перевоспитать, наконец, шалуна-внука, бабуся не упустила. Завершив хлопоты, связанные с возвращением домой, она незаметно переместилась в комнату. Внучек смотрел телевизор, но с появлением бабушки начал по-восточному многословно и в третьем лице, прославлять мудрость советских хирургов — самых лучших хирургов в Советском Союзе.
— Ладно, хватит юродствовать. Скажи лучше, как самочувствие, — для начала осторожно осведомилась бабушка.
— Нормально. Хотя вулкан внутри.
— Вулкан — это чепуха. Даже красиво. По телевизору, по крайней мере. А внутри у тебя кое-что похуже.
— Тараканы бегают?
— Суди сам. Слизистые горла и пищевода воспалены, начиная с миндалин и до самого желудка. Слизь разрушена — смыта, кое-где просто свернулась. Такая неприятно-красная, с белыми сгустками по стенкам. А в самом желудке — вообще кошмар. Длинные такие, ярко-красные ворсины, как сосульки. Много-много их. И при этом есть очень толстые, набухшие на конце. Вот такие вот, — бабушка отмерила большим пальцем на указательном. — Бр-р-р! Не лучше дела обстоят и с кишечником…
Серёга терпеливо внимал бабушке. Она знала, о чём говорила. В своё время Мария Алексеевна была знаменитым в их городе хирургом, а теперь подрабатывала сразу в двух больницах, пособляя патологоанатомам. Все трудные случаи постлетальной диагностики обязательно требовали её участия. Уж что-что, а как выглядят алкаши изнутри, она знала.
После того, как бабуля рассказала про нехорошие процессы в других жизненно важных органах любимого внука, тот только вздохнул.
— Бедный Лёва! Он сегодня вдвое больше выпил, а ему дедушка ничего, кроме как про прямую кишку не расскажет. Уж очень узкий специалист. Самое дальнее, где он был, так это у негра в … . Во время фестиваля 58-го года. Незабываемое было погружение. Твои преувеличенные ужасы по сравнению с его правдивым рассказом… .
— Иди-ка ты спать, умник!
И, забрав четвёртую, едва начатую кружку, бабуля села на кухне пить чай с «Беломором». При этом было заметно, что творящееся в собственных лёгких занимало её меньше всего.
Серёга не любил бабушкины тирады. И не столько из-за страстей-мордастей, которыми бесхитростно пужала его старушка. Из-за частого повторения, эти похожие друг на друга речи Серёга знал почти наизусть. Больше всего не нравилось рассмотрение себя, родного внучка, на каком-то отстранённом, молекулярном уровне. Как отдельно взятый организм, не соединённый родственными узами с мысленно анатомирующей его бабушкой.
Иногда даже казалось, что любознательность, наконец, возьмёт верх. Тогда старушка сменит тряпичный фартук на клеёнчатый, напялит маску и перчатки, достанет свой богатый кухонно-хирургический инструмент и начнёт проверять догадки о состоянии разбухших слизистых и хрустящей печени любимого внука. Потом она сядет на табурет и будет долго писать заключение, заполняя кухню клубами папиросного дыма.
Когда Серёга засыпал, ему ясно виделись кипятящиеся в кухонной кастрюле молоточки, топорики, зажимы, щипцы, скальпели, скособоченные на всевозможный манер ножнички, ножницы и ножнищи. Понятно, что всё это натащено из больниц не случайно. И вовсе не для удобства разделки мяса и птицы.
Да, с пьянками пора завязывать. Все они — сплошное свинство. Тем более, они не к лицу ему — претенденту на вечную гармонию с Богиней. Иначе можно немного промахнуться — вместо ЗАГСа попасть прямо к бабушке на стол. Причём кончать надо радикально, сразу и навсегда. Иначе, там — соточка, там — полтинник, а в итоге лигрыл двадцать к концу дня за воротник да набежит. Извините, дорогие друзья-товарищи, нам с вами не по пути. Исповедание не позволяет, богиня против, у бабушки руки чешутся. С завтрашнего дня и начнём. Клясться по два раза на день не будем — хватит одной силы воли.
Заснул Серёга счастливым

1.4. День Ф.

Невозможно оставаться безучастным во время искренне-весёлой и старой, как мир, восточной потехи «фунь-сунь». Особенно, если жребий удостоил Вас чести выступить в качестве главного действующего лица этой забавы. Вам спускают штаны до колен и кладут лицом вниз на муравейник. Естественно так, чтобы геометрический центр последнего был чуть ниже центра масс вашего тела. Не более чем через четверть часа высокое положение души компании Вам гарантировано. Ваши мужество и страдания будут по достоинству оценены. Покажи Вы себя с другой стороны — высокомерно воспротивитесь насчёт портков или выкинете ещё какой-нибудь фортель — общество Вас непременно осудит. Если хотите быть белой вороной — ищите стаю соответствующего колеру и в ней пытайтесь добиться расположения окружающих. Потому что в стае черных ворон вам ловить нечего.
Серёге явно не везло с началом реализации своих трезвеннических устремлений. Сразу за клятвенным, последовал денёк фунь-сунь.
После обеда в лабораторию, или, как её ещё величали — контору, завалился Олег Олегович с двумя сумками закуски. Домашним надоело перманентное празднование, и они настояли на скорейшей постановке последней точки в этом процессе. Приготовив соответствующую закуску и снабдив недостающими деньгами на выпивку, новоиспечённую звезду науки выпихнули к коллегам.
Так как половина сотрудников была в отпуске, провианта оказалось хоть отбавляй. Оценив ситуацию, лабораторные ловеласы умыкнули барышень из соседней конторы. Естественно, в тайне от их мужской половины. Те с утра резались в преферанс в безопаснейшем из мест — кабинете отъехавшего на моря заведующего.
В итоге были убиты все возможные зайцы. Прекрасные дамы не только всё порезали, разложили по тарелочкам, помыли и протёрли, но притащили с собой скатерти, приличную посуду и даже магнитофон с записями. Приготовив стол, они сбились в стайку и, в ожидании дальнейшего ангажемента, возбуждённо перешёптывались, хихикая и стреляя глазками. Больше всех повезло Серёге. Работавшая по соседству Ирина оказалась в числе приглашенных.
Вернулись посланные за водкой гонцы. Наконец, с кафедры явились преподаватели во главе с Ник. Ником и заседание было объявлено открытым. Пьянок, как таковых, на кайфедре сантехники отродясь не было. Застолье всегда органично вытекало из повесток дня заседаний. В них оно вуалировалось под многозначно трактуемыми пунктами типа «обсуждение», «прения» или, на худой конец — «рассмотрение». Сегодняшний день не был исключением. Сразу по появлении Сорокина было назначено экстренное заседание с повесткой дня:
1.Отчёт аспирантов о проделанной работе.
2.Разное.
Под этим Разным сегодня подразумевалось чествование аспиранта Сорокина в связи с досрочным окончанием аспирантуры ввиду благополучного утверждения его в учёной степени кандидата технических наук. Сей торжественный акт, безусловно, должен был активизировать деятельность остальных аспирантов, отнюдь не блиставших на научной ниве.
Пройдясь придирчивым взглядом по разложенным яствам и сглотнув накатившую слюну, Ник.Ник. решил начать сразу со второго пункта.
— За столы! Наливай! — одна за другой прогремели славные уставные команды. — Аспирантов будем по ходу дела отчитывать!
Первый тост был за виновника торжества, который оправдал оказанное ему доверие и не подвел кафедру и научного руководителя — дорогого ректора института Бориса Борисовича. Второй тост был поднят непосредственно за Бориса Борисовича, как научного руководителя, покровителя их замечательной кайфедры и лучшего друга всех сантехников. Третий тост, как истинный кавалер и джентльмен, Ник.Ник. провозгласил за Борис Борисычеву супругу, которую поставил в пример всем присутствующим дамам как образец красоты и обаяния.
Серёга окончательно смирился с тем, что сегодняшний день — «фунь-сунь», а потому решил не выдёргиваться и временно отложить свои потуги как эгоистические. Хотя дозы ограничил беспрецедентно. Как и вчера, разворачивавшееся действо представало в непривычном свете. Не совсем логичным и даже диковатым. После третьей за столом начался разброд. О поводе и герое дня окончательно забыли. Общение разбилось на очаги по территориально-возрастному принципу. Внутри старающихся перекричать друг друга групп установился самостоятельный порядок потребления. Дамы с опаской поглядывали за борт — высоко ли ещё красно солнышко и продержатся ли мужчинки дотемна? Наконец, спонтанно организовался общий перекур. Все вышли в коридор и снова разбились по группкам.
В похохатывавшей возле открытого окна стайке доминировал Лёва. Серёга с Ириной примкнули. Оказывается, во время избирательной кампании дружок не только агитировал за блок коммунистов и беспартийных, но и преуспевал в исследованиях. Полученные результаты тянули, по меньшей мере, на открытие.
Работая со списками избирателей, Лёва задумался над причинами повышенной рождаемости советских граждан в отдельные, весьма непродолжительные (около недели- двух), периоды. И докопался до первопричины.
— Отнимаем от даты рождения девять месяцев и обязательно попадаем на праздник. Причём, допускаемый медициной недельный разброс накрывает календарные интервалы повышенной рождаемости тютелька в тютельку. Ты когда родился?
— Седьмого декабря.
— Весьма характерная дата. Проблем с именинами не испытываете?
— Да постоянно! За три дня среди ближайшей родни ещё два дня рождения. Переговоры ведём — когда кому праздновать.
— Восьмого марта не забудьте поднять тост за хорошую мысль, посетившую ваших родителей в этот день.
— А у меня восьмого сентября.
— Три дня переслужил, браток. А вообще, твой настоящий день появления на этом свете — День конституции. Очень достойный праздник.
— А в нашем подъезде начало февраля — сплошные именины.
— Ещё бы! — многозначительно хмыкнул Лёва. — Первомай, День Победы, а меж ними ещё и День Радио — тоже нехилый профессиональный праздник. Весна буйствует. Пестики тянутся к тычинкам. За девять дней не менее четырёх выходных! Даже конченные лентяи не удержатся зачать в такие дни.
— И много таких пиков?
— Кроме названных — начало августа, то есть Дети Октября, конец сентября и начало октября — привет от Деда Мороза.
— А двадцатые числа апреля? У нас в группе пять человек таких было. Плюс Гитлер с Лениным.
— Долго я копал, пока нашёл, в чём тут дело.
— И в чём же?
— Конец июля для городских — это самый разгар сезона отпусков. Ну, а крестьяне в это время нечто вроде праздника урожая отмечают. Причём раньше это был праздник не только крестьян, но и всех сословий, — авторитетно заявил Лёва и покраснел. Он всегда краснел, когда привирал. Даже если совсем чуточку.
— Используй какой-нибудь математический аппарат, докажи это дело по всей форме — вот и статейка готовая! — посоветовал кто-то из практичных.
— Статейка! — возмутился Лёва. — Тут открытием пахнет! Или, скорей, разглашением государственной тайны.
— Какая ж тут тайна?
— А вы напрягите мозги, подумайте — какие напрашиваются выводы?
— А какие могут быть выводы? Ну, пахали предки, социализм строили. В будни времени не было и в небо глянуть. А что ещё?
Лёва оглянулся по сторонам и понизил голос.
— Да у нас почти треть населения страны по пьянке зачата! Какой с нас теперь спрос, с дефективных? А в военное время поставь по ту сторону линии фронта бочку со спиртом и делай что хочешь! Бери в плен голыми руками да принимай перебежчиков! У нас похмельный синдром такой же естественный рефлекс как половое влечение!
— Даже больший, — ляпнула вечно обиженная на мужиков Катя.
— Точно — больший, — подтвердили её соратницы по полу.
— Вообще единственный из оставшихся человеческих инстинктов, — полезла туда же Ирина, игриво поглядывая на Серёгу.
— Тогда засекреть свои исследования и поменьше об этом трепись! — вполне серьёзно посоветовал практичный Олег.
— Так было всегда. Вместо славы — позор и унижение, — посетовал Лёва. Хотя воевать против низменной толпы ему приходилось не впервой и отнюдь не в одиночку. Втайне Лёва даже гордился тем, что всегда мог рассчитывать на моральную поддержку верных соратников — Джордано и Ко.
Когда возвращались за столы, Ирина незаметно вцепилась Серёге в бок.
— Ну, что я тебе говорила? У тебя алкоголизм в генах заложен! Как необходимый элемент обмена веществ. Тебе с пьянством не просто бороться надо — давно лечиться пора! Попробуй ещё хоть разок напиться, я тебе устрою!
Сказано это было явно в шутку, но Серёгу задело. Сама невеста относилась к большинству славянских женщин, не просто равнодушных к алкоголю, но и ненавидящих его. Для таких любой мужик, выпивающий сто грамм в неделю — конченый пьяница. Ну и что с того, что Серёга родился в начале августа и согласно Лёвиной доктрины — не кто иной как внучек Великого Октября! Тоже мне, молодец! Нашёл время и место доклады делать! Хотя, если это и есть то, чем он грозился всех удивить — отделался он фантастически легко. А с учётом собственных трезвоисканий, может даже и хорошо? Ещё один указующий знак божьего перста!?
После передышки, чувствуя ответственность за ход мероприятия, шеф ещё раз попытался направить его течение в официальное русло. Вспомнив о повестке дня, принялся отчитывать аспирантов.
— Ну подождите, олухи, вы тут ходите — спите на ходу, а вот электрики не дремлют. Они денно и нощно свою поганую науку исследуют, — приступил он к наставлению неразумной молодёжи. Как всегда, внушение начиналось доброжелательно-отеческим тоном. — Пусть у них Советы по защитам все чужие — в Москвах да в Ленинградах, но они хоть что-то думают своими очкатыми тыквами. Вот как позащищаются да расползутся по всему институту на главные должностя — тут они вас за хвосты и подёргают!
При этой страшной угрозе старшее поколение кафедры — доценты и профессура, обеспокоено заёрзали. Уж они-то знали, что Ник.Ник. не преувеличивает опасность. Вот уже тридцать лет сантехники доминировали на важнейших постах институтской администрации, вплоть до ректорского. И всем от этого было только хорошо.
Идея богоизбранности сантехников уже на протяжении десятилетий была официальной кадровой доктриной в их строительном институте. С явной думой о будущем, она вдалбливалась в головы студентов всех подготавливаемых институтом специальностей. Раздутый свыше всех разумных пределов курс сантехники читался всем без исключения. Даже экономисты зубрили его два семестра. И читался он не как-нибудь, а инициативно, с выдумкой.
— С чего начинается стройка? — многозначительно задавал свой коронный вопрос старейший преподаватель кафедры сантехники профессор Бонч-Акаев.
— С установления источника финансирования?
— Нет.
— С подготовки поверхности на охватываемом строительством участке?
— Нет.
— С проектно-изыскательских работ? С перспективных проработок? — начинал метаться горемычный.
— Нет, — гордо констатировал профессор. И, окончательно загнав экзаменуемого в тупик, сообщал отгадку. — С туалета.
Уже не первый десяток лет верный своему призванию Бонч-Акаев начинал курс лекций с одного и того же вступления. Многие теперешние профессоры и доценты, его бывшие ученики, помнили эту речь назубок.
— Товарищи! Я сегодня зашёл в общественный туалет по соседству с домом, в котором живу. Он находится в подвальчике возле остановки на площади Сталина. Это ужас и позор! Содержание отхожих мест в подобном состоянии представляет собой преступление перед делом строительства социализма! Запах ужасный, туалетной бумаги нет, средства дезинфекции расходуются ниже норм, уборка производится несвоевременно. Наш долг направить все силы на исправление ситуации. А для этого надо хорошо учиться, овладевать основами сантехнической науки и знаниями, достаточными для её дальнейшего совершенствования. О цивилизованности общества судят по чистоте отхожих мест и не иначе. Если человек уделяет оправлению в среднем десять минут в день, то за семьдесят лет жизни туалетного времени набегает полгода! А если половину этого времени он проводит на работе, в разъездах и вынужден пользоваться общественными туалетами? Вы представляете — сколько месяцев всем нам предстоит прожить среди этого кошмара и ужаса!? И с нашей идеологией коллективизма, приоритетом общественного над личным, мы не можем махнуть рукой на этот род заведений. А советский человек в ближайшем будущем должен жить никак не менее ста лет. Наши учёные прогнозируют сто двадцать — сто тридцать. Вот и считайте! Поэтому я надеюсь, что уже в ближайшее время посещение общественного туалета станет делом не только полезным, но и приятным. Я — за такой туалет!
В последнее время казавшиеся незыблемыми устои начали расшатываться. И прежде всего — выходцами с электротехнического факультета. Стало ясно, что если, не дай бог, эти чудовища прорвутся к власти, то всем от этого станет очень плохо.
О том, что электрики — коварные и беспощадные враги всего здравомыслящего человечества и его авангарда — кайфедры сантехники, для присутствовавших было прописной истиной. Ничтожные электрозазнайки возомнили себя чуть ли не высшей научной расой. Знание всяких нерусских законов и насыщенных мудрёными формулами материй вознесло их самомнение на незаслуженные высоты. Понятно, что и со студентами они были вредины, каких свет не видывал. Не было случая, чтобы эти зануды поставили бедолаге тройку только за то, что он скроется с глаз долой и своим нехорошим отношением к учёбе перестанет портить кровь преподавателю, вложившему всю душу в изучаемый предмет.
В последнее время, при явном попустительстве задремавшей в административных креслах сантехнической элиты, мерзкие электрики сумели ещё и порядочно расплодиться. К кафедрам Общей электротехники и Энергоснабжения предприятий прибавились кафедры Автоматизации производственных процессов, Теоретических основ электротехники, Электропривода, Промышленной электроники и Вычислительной техники.
Неимоверно гордясь тем, что умеют писать без ошибок и говорить без бумажки, не неся при этом зады-переды, электрики начали претендовать на первенство и в административной сфере. Появился у них и свой лидер — молодой профессор, заведующий кафедрой вычислительной техники. Карьеристские устремления электрической братии реализовались его двухсрочным сидением на парткомовском троне. Были подобраны соответствующих электрозамы и половина работы парткома сводилась к поиску возможности лишний раз покусать сантехников. Теперь этот выскочка реально претендовал на один из проректорских портфелей. А дальше и подумать было страшно.
Особенно раздражало Ник. Ника, за версту чуявшего беду, панибратство в отношениях между молодыми сантехниками и электриками. Они вроде не замечали, что творят.
— У, безмозглое поколение, — заводился Ник. Ник., — знаю я вас! Вы с ними не только пьянки гуляете, но и в спорт играете и баб вместе любезничаете. Учтите, это не только ваше личное дело, а личное дело всего коллектива. Лучше бы делом занялись. Не будете учёных степеней соискать — скоро на родной кайфедре и учёбу преподавать некому будет. Что, электриков со степенями приглашать будем? Вот, берите пример с Сорокина — никогда с ними не якшался, а поэтому в срок защитился, и теперь ему — светлый путь! — Николай Николаевич указал на сидевшего во главе накрытого стола новоиспеченного кандидата, но тост поднял за холеру в бок транзисторным душам.
О причине застолья опять вспомнили. Возле Сорокина объявился Лёва, который не мог быть вдали от эпицентра всеобщего внимания. Слух резанули донесшиеся обещания «тоже всех скоро удивить». Явно быть беде.
Однако, Ник.Ник. и не думал заканчивать нравоучения аспирантам и принялся за разработку любимой темы. Об обязательности наличия в диссертации «изюминки». Без этой, условно обозначенной сухофруктом инстанции, у диссертанта не могло быть шанса на успех.
— Плохо у современной молодёжи с идеями! В наше время учёные посмелее были. Взять хотя бы идею суперунитаза, посетившую Бориса Борисовича в конце пятидесятых. Для общественных туалетов предназначался. Чтобы не по кабинкам, значит, а так, в духе коллективизма — все в ряд. По аналогии с мужским писсуаром соответствующей конструкции. Мы под это дело даже лабораторию открыли и почти десять лет содержали. Двести тысяч из госбюджета ежегодно! Какой был коллектив! Какие женщины! — попав в паутину воспоминаний, Ник.Ник. даже прикрыл глаза. — Какие оригинальные способы изобретали, как дружно исследовали!
— Ну, и как всё окончилось? — выскочке Лёве не терпелось навлечь на себя очередную беду.
— Нормально, как же ещё!? До повсеместного внедрения, к сожалению, не дошло, но определенные научные результаты были достигнуты. Борис Борисович докторскую защитил. Многие — кандидатские. Да, какие были женщины… Но и идея какая! Изюминка!
Наконец, кто-то додумался включить магнитофон. Барышни моментально вцепились в ближайших от себя кабальеро и потащили их подальше от стола. Серёга чудом не оказался среди первых, так как неожиданную прыть проявил виновник торжества, пригласивший его пару. Оставшись без присмотра, Серёга машинально хлопнул рюмочку и только потом спохватился. Невеста заметила и, любезничая с Сорокиным, делала страшные глаза в его сторону.
— Давай смоемся тихонько, — неожиданно предложила она, вернувшись.
— Зачем? — опешил Серёга. — Боишься что нарежусь?
— Ничего я не боюсь. Просто ты завтра уедешь и надолго. А из-за твоих пьянок я тебя уже недели две не видела толком.
— И куда мы пойдём?
— На кудыкину гору. Просто прогуляемся. Жара спала, и сейчас на улице благодать. А в восемь четвёртая серия. Мои старики на воды уехали — посмотрим вместе.
— А когда они уехали? — встрепенулся Серёга.
— Ещё позавчера.
— Надолго?
— На всю катушку, на двадцать четыре.
— И ты молчала?
— А ты и не спрашивал. Вчера не заметил даже.
— Какое идём?! Какое прогуляемся?! Такси!
И только вечером, усевшись на скамейке во дворе Ирининого дома, блаженствующая парочка вновь вспомнила о скорой разлуке. Счастливо опустошённый Серёга сидел с глупой улыбкой на лице и водил каблуком по земле. Ирина разглядывала звёзды.
— Когда тебя ждать?
— В понедельник. Рейсы оканчиваются по воскресеньям…
— Какие рейсы? — внимательно посмотрела на него Ирина. — Ты что, решил меня обмануть?
— Нет, это я просто так, проверка бдительности.
— Смотри, допроверяешься. И вообще, начинать с обманов не стоит. Нехорошо. Стыдно и некрасиво. Тем более по пустякам. Можно занести микроб сомнений, который всю дальнейшую жизнь отравит.
— Интересно, как там, в конторе — уже угомонились?
— Вряд ли. Самых стойких в десять часов техничка выпроваживать будет. Кстати, я там кое-что забыла — до утра может не долежать.
— Сходим заберём?
— Сходим. Только на минутку. Снова усесться за стол и не мечтай! Знаю я тебя — вроде как начнёшь навёрстывать, а сам в передовики выбьешься.
Когда подошли к лабораторному корпусу, свет горел только в окнах родной конторы. Музыки и шума слышно не было. Поднявшись на этаж, жених и невеста обнаружили во главе стола могучую кучку из трёх особей во главе с Ник. Ником. В конторе был заведен особый порядок ухода последних мужиков. На задержавшихся возлагалась священная обязанность доставки шефа домой. Минимальный состав эскорта был установлен методом проб и ошибок. Составлял он, ни много, ни мало, четыре особы. По одному учёному на каждую конечность строптивого во хмелю шефа. Сегодня кто-то улизнул, поэтому приходу Серёги обрадовались. Но домой пока что не спешили.
Лёва с Олегом невнимательно слушали начальские разглагольствования и с тоской поглядывали на пустевший стол. Две задержавшихся девицы убирали со столов, всё норовя выкинуть в мусор зарезервированную выпивку и закуску. Ирина сразу стала им помогать, Серёга подсел к мыслителям. Над компанией витал дух густого перепоя. Всё возможное и невозможное было давно обговорено. Поэтому беседа строилась по методу косвенных абстракций второго порядка по отношению к первому посетившему ум вздору.
— Я сегодня в админкорпусе был. Бориса Борисовича в коридоре видел, — ни к селу ни к городу сообщил Лёва.
— Не долго ему осталось у меня под ногами путаться, — неожиданно грубо отозвался шеф об объекте недавних собственноручных здравниц. — Попомните мои слова, детки.
— Ну как можно, шеф?!
— А что? Посидел в кресле и хватит! Другие, не менее достойные есть, — и, немного помолчав, добавил. — И вообще — какой он мне соперник?
Эта фраза была в их институте легендарной. Именно с этим лозунгом Борис Борисович завалил своего предшественника — самого Ивана Ивановича.
От такой постановки вопроса присутствующие обомлели. Один Олег, имевший собственное мнение о высочайших кадровых перспективах шефа, довольно переглянулся с друзьями. Лёва хмыкнул, неосторожно проявив скепсис. Ник. Ник. ничуть не смутился и развил ересь.
— Попомните моё слово, детки. Через год после утверждения в докторской степени придёте поздравлять меня с ректорством. Кто первым придёт — секретарём парткома назначу.
— А ежели беспартийный заявится? — Лёва глянул на проблему со своей колокольни.
— Примем, — икнул шеф, — а потом назначим.
Олег ещё раз весело переглянулся со други своя. Было ясно, что для него такие речи не новость. Возможно, на этот счёт есть даже какие-то конкретные планы.
Трезвому Серёге захотелось покинуть стан заговорщиков и не слушать весь этот бред. Он вышел в коридор и обосновался поджидать подругу за смазанной собственноручно дверью. Вчерашнего подвига показалось мало. Сходив за тряпкой и стулом, Серёга вытер от многолетнего налёта пыли висевшую над дверью табличку. Через стекло золотыми буквами по чёрному проступила надпись «АСУСС». Именно так называлась лаборатория, в которой он работал.
За скромной в своей краткости аббревиатурой скрывалось гордое и богатое на глупости в своей сути словосочетание «Автоматизированные системы управления сантехническими системами». Как автоматизированные системы могут управлять системами сантехническими даже сами отцы-основатели лаборатории поначалу представляли себе смутно. Тем более, что от двукратного употребления в названии одного слова попахивало безвкусицей. Однако такова была научная мода семидесятых — в науке возобладал системный подход. Системы управляли системами да ещё и на основании системного подхода.
За глаза вся тряхомудия, которой занималась лаборатория, называлась не иначе как «АСУ УНИТАЗ». Даже конченый дурак понимал, что в условиях круглосуточного жэковско-комунхозовского похмелья и неотвратимого пропивания запчастей и материалов, рождаемое детище можно было отнести только к жанру ненаучной фантастики. Безусловно, нашлись практичные личности, ухитрившиеся в мутной водичке обАСУчивавания изловить свою рыбку. Честолюбцы засели за диссертации, остальные — за жестокий послеобеденный преферанс. Проигравшие, пропорционально вкладу грехов, вносили 4р. и бежали за очередной бутылкой. И, хотя за год лабораторией потреблялось около тонны бумаги, подстилок под выпивку и закуску хронически не хватало.
Пока нонконформисты гробили свою печень, соискатели учёных степеней выходили на передовые рубежи сантехнической науки. Под руководством умудрённых опытом доцентов и профессоров каждый пытался откопать свою «изюминку». Вычислительная техника неимоверно расширила область научных дерзаний. Правда, бывали на этом тернистом пути и обидные неудачи.
Пару лет назад обжёгся сам Ник.Ник. В то время он всемерно изыскивал возможности уменьшения площади, занимаемой санузлом. Элементарные расчёты подтверждали перспективность выбранного направления. По всей стране развернулось интенсивное жилищное строительство. Сокращение площади санузла, а значит и квартиры, на каких-нибудь 10 см2 обеспечивало в масштабах огромной страны многомиллионный экономический эффект. При этом, как утверждал Ник.Ник., не стоит изобретать унитаз — скрытые резервы находятся прямо на поверхности.
Формализовав математически всё, что сопутствовало интимному процессу дефекации, исследователи получили ошеломляющий результат. Согласно железной логике ЭВМ, испражняющийся должен был оседлать унитаз спиной к двери и делать свое дело обнимая водосливной бачок. Площадь санузла сокращалась сразу на 15%. Под покровительством чующего за версту «изюминку» Ник.Ника, результаты исследований были тут же доложены на Всесоюзной научной конференции.
И все же, консервативные и завистливые коллеги побили новаторов. А один из засевших в президиуме мастодонтов, ехидно посоветовал не ограничиваться плоской задачей. Потому, что если рассматривать проблему в трёхмерном пространстве, вполне может оказаться, что искомый процесс оптимально выполнять вниз головой, расположив унитаз на потолке.
Трезво оценивая своё незавидное место на шестке, Ник.Ник. с достоинством перенёс пощёчину. Закусив удила, зрелый стратег поклялся рано или поздно поставить всех этих олухов на место. Пока что, из тактических соображений, пришлось отступить. Сей Кутузовский манёвр оказался благословенным. Уже через полтора года аспирант Сорокин полностью оправдал возлагавшиеся на него надежды. Почуяв в подрастающем поколении надежду и опору, Ник. Ник. приблизил к себе молодого человека. Этому аспиранту он доверял гораздо больше чем некоторым доцентам. Постепенно Олег Олегович стал доверенным лицом шефа не только в официальных делах, но и в свершении честолюбивых планов. А планы были грандиозные.

1.5. Н.Н. и О.О.
Большое разнообразие наследственного материала, участвующего в расплоде человеческой породы, делает жизнь такой, что не соскучишься. Ни воспитание, ни традиции, ни так любимый педагогами личный пример, не гарантируют ожидаемого результата. У умных и уважаемых родителей вырастают дети-шалопаи. Сыночку гения математики ещё в утробе матери-физички тошно до токсикоза от одной мысли о точных науках. Детям музыкантов на ухо наступает медведь. Сын гангстера выбирает юридический факультет. Всё определяется комбинацией генов и хромосом.
В итоге, не первое тысячелетие человечество сталкивается с одними и теми же проблемами. Успех государств маленьких становится заложником соотношений замашек уродившихся сограждан. Народились лодыри и извращенцы — жди Содома и Гоморры. В государствах побольше процентные соотношения воров и полицейских, проституток и старых дев близки к средним значениям, вытекающим из заложенных в генофонд человечества констант. Попадание граждан в одну из прослоек общества зависит не столько от воспитания и достатка родителей, сколько от конкретного генетического расклада.
Этот расклад, наравне с прочим, определяет и отношение к власти. Одни ищут хорошего хозяина, другие верных слуг. Избегающих властью над собой и над другими тоже хватает, но позиция их, мягко говоря, утопическая.
Замашки Николая Николаевича определялись очень редким набором генетических параметров. Природа одарила его редчайшими генами магната. Вырастить такой фрукт методами воспитания невозможно. Им можно только родиться.
Быть магнатом означает соединять в себе безошибочный ум, высочайшее самолюбие, убеждённость в собственной непогрешимости и ещё целый набор прекрасно известных психиатрам симптомов. Преобладание одного из них у простого человека считается тяжёлым психическим расстройством. Соединённые вместе, эти симптомы взаимно балансируются и слагают черты характера магната — личности, лепящей историю по своему разумению руками ведомой им паствы. Чувство сомнения или неуверенности магнату незнакомо. Мелких целей он не ставит перед собой никогда. Именно магнатам человечество обязано большинством чудес света. По мере достижения очередных целей, их амбиции возрастают в геометрической прогрессии.
Несмотря на свои сорок с небольшим, Николай Николаевич находился в начале пути. На той стадии, когда уже почти исправлены последние ошибки горячей молодости, но ещё не удалось заявить о себе во весь голос.
Решив с детства стать маршалом и выбрав подходящий вид вооружённых сил, Н.Н. подался в ракетчики. После окончания учёбы выяснилось, что путь к маршальскому жезлу лежит через загубленную в тайге молодость. Проявив недюжинную волю и смекалку, молодой офицер прорвался в места обетованные. Ещё через несколько лет он попал советником в горячую точку планеты. Там, отнюдь не загребая деньги лопатой, был ранен и, помыкавшись по госпиталям, задумался. Ему очень не понравилось всё происшедшее с ним. Перспектива отдать богу душу не за понюшку табаку привела к изменению жизненных ориентиров. «Закосив» что-то с головой, молодой капитан комиссовался и даже получил пенсию по ранению. И конечно-же, это было не бегство, а отходной манёвр. Вместо маршала, Ник. Ник. перенацелился в академики. Он не стал искать счастья в элитных исследовательских центрах где умник на умнике сидит и умником погоняет. Для карьеры было выбрано общество умственно отсталых сантехников. Не отличиться в этой серой среде было невозможно.
Ник.Ник. за каких-то два года защитил кандидатскую диссертацию, стал заведующим кафедрой и принялся за докторскую. Больше всего мешали раздражающие мелочи бытия. Непринципиальные вопросы он решал в своём духе — радикально и попроще.
Любившую быструю езду звезду сантехнической науки донимали инспектора ГАИ. На вешалке сзади кресла водителя появился вынутый из сундука офицерский китель. К военным инспектора ГАИ не приставали. Единственными хлопотами с кителем было периодическое повышение его в звании.
От назойливых парткомовцев и профкомовцев новоиспечённый заведующий кафедрой даже и не пытался отделаться. Просто стал председателем комиссии по институтскому соцсоревнованию. Гонители тут же превратились в просителей. Уже через полгода институтское соревнование выиграла относившаяся к его кафедре лаборатория АСУСС, а ещё через год — родной факультет. Пассивные в массе своей сантехники узрели в Николае Николаевиче нового вождя.
Тому тоже были нужны верные воины. Появившегося на горизонте Сорокина шеф сделал своей правой рукой. И тот не подводил. Уже через полтора года после поступления в аспирантуру, Олег положил шефу на стол готовую диссертацию. Как рыбак рыбака, тот почувствовал, что молодой человек понимает все правильно. Ник. Ник. сразу дал добро на защиту выполненной раньше срока работы.
Об эпопее защиты Олега Олеговича следует рассказать особо.
Испытать научную судьбу он решился после неоднократных застолий с Дедом Подопригорой. Дедом сего мужа прозвали не столь за бороду, сколь за чрезвычайную, присущую только пожилым людям, мудрость. На самом деле Деду шёл только сорок пятый год. Внешне его состарили непомерное табакокурение, алкоголь и дискомфорт, причинённый здоровью в молодые годы, когда он поменял много спутниц жизни и наплодил кучу внебрачных детей. Внутренне Дед оставался моложе многих молодых, обладал необычайно острым умом и по-иезуитски каверзной изобретательностью.
Работал он на кафедре учебным мастером, являлся материально ответственным. Институтов он никогда не оканчивал, диссертаций не писал и тем более не защищал. Но был из той редкой породы людей, которым со стороны видней гораздо лучше, чем разглядывающему в упор. На кайфедре даже был заведен особый ритуал — предзащитные посиделки с учёным мастером. Даже Ник. Ник. рекомендовал подобные собеседования и всегда обращал внимание на их результаты.
Как правило, к концу второй бутылки соискатель учёной степени прозревал. Уже сделанное виделось в совершенно новом, более выгодном свете, становилось ясно как в оставшееся время с минимальными затратами существенно улучшить работу. Особенно Дед был незаменим для окончательной формулировки обязательной диссертационной казуистики — целей, задач, научных положений, основных научных и практических результатов, выводов и рекомендаций. А ничего другого, как он справедливо утверждал, ни один дурак и читать не будет.
Сей талант проявился у Деда довольно давно. Половина преподавателей кафедры прошла защитные баталии с его благословения. Естественно, они чувствовали себя обязанными и закрывали глаза на его мелкие шалости.
В случае с Сорокиным было заметно, что старый наставник взялся за молодого аспиранта основательно.
— Вон из Москвы авторефераты приходят — читать противно. Сразу видно — если они нормальный санузел видели, то только на картинках. А ведь все защищаются! Ты что, хуже других? — давил на самолюбие волосатый Дед, шаря взглядом по комнате в поиске плохо лежащих предметов.
Эта дедушкина слабость что-то стырить была общеизвестна, поэтому в конторе не было принято поднимать шум из-за пропажи какой-нибудь вещицы. Подобные события философски рассматривались как расплата за собственную халатность.
В своё время коллеги именно так объяснили факт исчезновения литра водки из Лёвиного стола. Присутствовавший при сём нравоучении Дед сурово посматривал на молодых-зелёных из под лохматых бровей и молча, стакан за стаканом, пил холодную воду.
Говорят, некоторые из пропадавших вещей неожиданно обнаруживались в кафедральной кладовке. Но уже с инвентарными номерами и даже занесенными в книги учёта материальных ценностей. И, если пропажу вещей как таковую можно было объяснить порочными наклонностями отдельного индивидуума, то тайная трансформация личной собственности в общественную была, безусловно, феноменом социальным.
Что касается Олега Олеговича, того насчёт необходимости защищаться не нужно было долго убеждать. Он всегда был известен как державший нос по ветру, редко упускавший свой шанс. Эти свойства помогали ему барахтаться в жизненном водовороте, реализуя сто пять возможностей из ста возможных. Если случалось ему повстречаться с фортуной, ещё ни разу не было, чтобы он не смог выколотить из этой нематериальной субстанции что-нибудь вполне ощутимое. Как потом оказывалось, за массой благоприятных стечений обстоятельств и случайностей, стоял практичный трезвый расчёт и тонкие закулисные махинации в бесподобно оригинальном стиле а-ля Сорокин.
Над легкомысленной жизненной позицией Серёги и Лёвы Олег посмеивался, называя их пацанами. Пока Лева старался на ниве удивления окружающих, а Серега с телячьим изумлением озирался по сторонам, Олег времени даром не терял. «Если не начать прорываться сейчас, потом может оказаться поздно. Только перестанешь быть молодым и перспективным — пиши пропало. Жизненная позиция должна быть серьёзной и исходить не из идеалов, а из того, что жизнь такая как она есть», — не раз говаривал он. Лёва от его речей загорался, Серёга поглядывал на их потуги со стороны. И, если Лёва быстро остывал, то Олег обладал даром упорно бить в одну выбранную точку. При этом он поставил на Ник.Ника. «Вы себе не представляете какой это мощный мужик», — не раз говаривал он. — «Если через десять лет он не будет ректором, а через пятнадцать — академиком, с меня — ящик.». Чего в этой привязанности было больше — искренности или прагматизма, неизвестно.
Как ни крути, первым при работе над диссертацией встаёт вопрос выбора темы. Мудрый дед посоветовал сосредоточить исследования на узком специфичном вопросе, а практическими выводами охватить область как можно шире. Таким узким вопросом оказался давно решённый практически, но абсолютно не обоснованный научно, процесс смывания фекалий.
Сорокин оказался добросовестным и пытливым учёным. Проводил он как теоретические, так и натурные исследования изучаемого явления. Результаты не заставили себя ждать. Первым интересным итогом оказалось установление близости вещественного состава (плотность, влажность, прочностные характеристики и пр.) кала и наводнивших магазины консервов «Тефтели рыбные в томатном соусе». Даже форма и цвет совпадали. В дальнейшем, в качестве объекта исследований, применялись только эти консервы. Они полностью заменили натуральный аналог, обращение с которым создавало поначалу массу проблем и неудобств.
Проведав о тотальной близости вещественного состава двух столь разных по генезису веществ, сначала лаборатория, а затем и весь институт вывели их из рациона своей закуски. По городу поползли смутные слухи. Невозмутим оставался один дед Подопригора.
— Я и раньше знал, что они гавно, — с присущей ему прямотой говаривал экспроприатор оригинального жанра. При этом он регулярно таскал дармовую закуску из незапиравшегося аспирантского стола.
Сорокин самозахватом перекрестил одну из кабинок этажного сортира в испытательный полигон. Поначалу, с этим актом экспансии не захотели мириться кое-кто из коллег. Апеллируя к руководству, они напирали на то, что пользовались этой кабинкой, когда нахал экспериментировал ещё в пелёнки. Но Олег Олегович, врезавший в дверь кабинки купленный за собственные деньги замок, был неумолим. Наука требовала жертв.
Он настолько отдался исследованиям, что днями не выходил из гальюна. Видеть его можно было только топающим за очередной партией экспериментального материала или затаскивающим на свой полигон очередное хитроумное устройство. Экспериментировал Сорокин с ультравысокими частотами, инфракрасным излучением, токами высокой частоты, сверхсильными магнитными полями и бог знает чем ещё. Наконец, на стол Ник. Ника легло обоснование необходимости приобретения ряда специфичных изотопов. По институту порхнула новость, что АСУССовцы вплотную подошли к изобретению ядерного унитаза и теперь империалистам точно хана.
Однажды, зовя Сорокина к телефону, кто-то застал его сидящим прямо на вонетазе и жующим пресловутую консерву. Ухвативший пикантность ситуации, экспериментатор пытался было оправдаться, но так и не смог отвертеться от навешенной ему погремухи «гавноед». Однако некрасивое прозвище не клеилось к благообразному виду трудолюбивого молодого учёного и быстро забылось. Тем более, что вскоре опыты были окончены и Сорокин вернулся к кабинетной работе.
В крайней же кабинке санузла было смонтировано странное сооружение. Посетители с любопытством его рассматривали, но испытывать судьбу не решались. Прежде всего, было неясно как пользоваться данным прибором.
Явление чудо-унитаза народу было знамением того, что экспериментальное изделие поступило в опытную эксплуатацию. Целью сего деяния было получение соответствующего акта. Руку к его подписанию приложили начальник хозяйственной части и комендант тётя Мотя. Автограф последней, представлявший собой корявый крестик, был ловко забит жирной институтской печатью.
Воодушевлённый Сорокин попытался было расширить масштабы внедрения, но крёстный дед исследований его остерёг.
— Ты что, хочешь чтобы на твоей дыбе кто-нибудь мошонку прищемил? Или какой пьяный дурак заснёт да грохнется со всего размаху, расшибёт себе голову. Он точно также и с серийного изделия загремел бы, но если оно экспериментальное, то отвечать — тебе! Вполне хватит и того что есть. По теперешним требованиям ВАКа большего и не требуется.
В конце каждого дня Сорокин даже без нужды заглядывал в туалет. Устройство, особо тщательно убираемое предупреждённой техничкой, сверкало девственной чистотой. Душа автора незагаживаемого клозета наполнялась гордостью. Продолжалось это недолго. Любознательные коллеги, особенно подвыпившие особи мужского пола, начали потихоньку осваивать новую технику. На боку экспериментального изделия появилась возмутительная надпись «На Луну!», грубо выцарапанная гвоздём. В условиях реальной жизни аппарат стал быстро терять эффектный вид, техничка заныла.
Неожиданно знаменитая кабинка оказалась запертой на ключ и опечатанной. На контрольном листке красовалась печать и подпись начальника первого отдела. Стало известно, что предусмотрительный соискатель через учёный совет засекретил работу. Сделать это посоветовал опять-таки дед, дабы ограничить доступ критиканов и недоброжелателей как к устройству, так и к самой диссертации. Основанием послужило получение авторского свидетельства на изобретение с грифом «для служебного пользования». Описание сего достижения сантехнической науки изобиловало зловещими военными терминами. Было ясно, что попади оно в недобрые руки, над человечеством нависнет ещё один дамоклов меч. Речь шла о свидетельстве, защищавшем изобретённый автором «Способ разрушения и устранения сложенной навалом рыхлой преграды из материала средней кинетической вязкости кумулятивной струёй предварительно разогнанного гидравлического потока».
Венцом эпопеи стала триумфальная защита диссертации. Дремавшие на жарком майском солнышке ведущие сантехники страны уважительно поглядывали на испещрённые формулами, графиками и номограммами демонстрационные листы.
Вооружившись дедовской мудростью, диссертант построил доклад так, что понять из него что-либо было решительно невозможно. Пока дело не дошло до выводов, научных и практических результатов. Тут всем стало ясно, что подобные исследования «проведены впервые…», «…отличаются от известных тем-то и тем-то», а результаты заключаются в том, что «впервые установлено…», «…имеют широкую область применения», «соответствуют сложившимся тенденциям развития отрасли» и, наконец, «ожидаемый экономический эффект составляет…».
Небольшой промах был допущен соискателем в самом начале ответов на вопросы. Доисторический профессор Бонч-Акаев спросил: «В чём основное преимущество унитаза новой конструкции?». Сорокин начал было темнить научными терминами, чем довёл переспросившего раз пять то же самое профессора до бешенства.
— …кроме того разработанная конструкция оснащена предсифонной концентрационно-компенсационной камерой, позволяющей…
— Вы мне скажите одно — оно смывает или нет? — спросил, наконец, в лоб аксакал ассенизационной науки.
— Смывает, — покраснев, как рак, упавшим голосом сообщил Сорокин.
Экспансивный учёный оставил свои прокурорские замашки и, подбежав к диссертанту, пожал ему руку. Только тут стало ясно, что он не желает соискателю зла.
Олег Олегович быстро сориентировался и на самые курьёзные вопросы отвечал кратко, простыми словами и с достоинством. Члены совета и присутствовавшая публика были покорены.
Последний этап защиты — обсуждение работы — разочаровал Сорокина. Было обидно, но в проделанном титаническом труде никто из собравшихся так ничего и не понял. Это явствовало из выступлений. Первым на трибуну полез тот же Бонч-Акаев.
— Уважаемые коллеги! Я живу на площади Освобождения и иногда, просто из любопытства, захожу в общественный туалет, находящийся в подвале возле остановки. Буквально вчера я опять был там. Прекрасно известно, что о цивилизованности нации судят по чистоте отхожих мест. Скажу честно — картина неприглядная. Состояние общественных туалетов не соответствует ни уровню развития нашего общества, ни уровню достижений отечественной сантехнической науки. Аппаратная часть — в плачевном состоянии и абсолютно не годится для дальнейшего использования. Водосливные бачки проржавели, механизмы смыва заклинены, трубы — в коррозии. Всё это давно пора менять. И когда до этого дойдёт — я буду за конструкцию предложенную диссертантом. Он убедительно доказал, — профессор обвёл рукой развешанные листы, — что его конструкция лучше. Я уверен в правильности выбранного соискателем направления и надеюсь, что доживу до тех времён, когда посещение общественного туалета станет не только актом физиологической необходимости, но и будет нести в себе элементы эстетического наслаждения. Я — за такую диссертацию!
Второй выступавший высказал мнение о конкурентоспособности разработок автора на мировом уровне. Директор завода сантехизделий тов. Умыварников тут же заверил присутствующих, что его завод обязательно рассмотрит возможность массового производства этих изделий. Подводивший черту председатель совета Борис Борисович сказал, что не против иметь одно из них в санузле своей квартиры. На этой мажорной ноте было проведено единогласное голосование и народ поспешил за столы. Позиция серьёзного отношения к жизни праздновала первую крупную победу.
Под банкет была отведена родная лаборатория. Тамадой был назначен жизнерадостный Умыварников. Был он директором уже второй десяток лет, работу свою знал, да и наверху имел могучих покровителей. Оставалось брать у жизни отданное ей в суровую молодость. Для текучки были подобраны надёжные замы, сам боевой директор не распылялся. Решал стратегические вопросы, мотался по заграницам и лелеял свой проектно-конструкторский гарем. Застолья он обожал и в их организации был незаменим. Сегодня «Умыварников — начальник и мочалок командир» был в ударе. Тосты один другого остроумней сыпались как из рога изобилия, водка в бутылках убывала на глазах.
Члены специализированного совета показали себя настоящими учёными. Установленного оптимизатором Лёвой полуторакратного запаса лигрыл не хватило даже до темноты. Пришлось снова бежать за водкой. В девять кончилась закуска. В ход пошли остатки экспериментального материала. На него больше нажимали счастливые в неведении гости. Посвящённые в тайну хозяева гордо закусывали корочкой хлеба или занюхивали рукавом.
Пол десятого Борис Борисович, пользуясь сосредоточенной в его руках властью, приказал распечатать заветную кабинку. Все члены совета сочли своим долгом посетить рассекреченное заведение. Не обошлось без эксцессов. Неловкий Бонч-Акаев застрял на гиперунитазе, а когда его снимали, прищемил себе мошонку.
В тот вечер он был не последним пострадавшим от детища прогресса. Лёва, заснувший под убаюкивающее журчанье устранявших рыхлые преграды кумулятивных струй, крепко получил дверью по голове. Открывалась она почему-то внутрь. Только научная интуиция, навыки дедуктивного мышления и знание основ системного подхода, многократно усиленные 20 лигрылами, позволили ему правильно связать оба несчастных случая тонкой нитью причинно-следственных взаимосвязей.
— Это не случайность! Так в науке бывает. Изобретают одно, а получается совсем другое. Недаром кабинка секретная, — подозрительный Лёва прозрел. — Это не унитаз! Это этническое оружие. Восточным людям надо держаться от этой хреновины подальше.
Пришедшая утром на уборку техничка ворчала и охала пуще обычного. Экспериментальное устройство оказалось абсолютно непригодным для выполнения возложенных на него функций.
Среди убиравших банкетное помещение кто-то додумался пересчитать пустые бутылки. Не хватало доброго десятка. Появившийся к обеду бородатый прорицатель туалетных катастроф направился прямиком в свою кладовку. Из неё он вышел с раздутым саквояжем и до конца недели на работе не показывался.
2. По морям.
2.1. Приезд.

Когда Серёга вступил на причал морвокзала города-героя Одессы, к тому было пришвартовано четыре судна. Справа — огромная, но уже старенькая «Россия» растянулась почти до самого синего моря. За ней, в торце пирса ждал ночи феноменально обязательный для этого порта круизный теплоход класса «река-море». Слева — сверкающая красками почти новая «Одесса», а за ней что-то допотопное. Туда Серёга и направился. Действительно, выглядевший на открытках безукоризненным красавцем и богатырём, теплоход «Удмуртия» в реальной жизни был рядовым, измученным тяжёлой морской службой трудягой. «Хотя, если не быть чрезмерно завистливым, да поменьше смотреть по сторонам, то вполне сносно», — отметил про себя Серёга.
Названия доброй половине пассажирских судов Черноморского пароходства были присвоены в честь слагавших огромную страну республик. Такой подход не только символизировал нерушимую дружбу и единство, но и отмечал вклад представляемой кораблём республики в общее дело построения. Чем больше вклад, тем больше корабль. Хотя и не без нюансов.
Самой большой была, конечно, «Россия». Экскурсоводы не обязаны были напоминать, что судно это трофейное и немецкого производства. «Россия» была огромной, ржавой, очень тяжёлой на разгон. Намного быстрее была «Украина». Правда, своими скоростными качествами она также была обязана отнюдь не украинским корабелам. Судно было забрано у попавшей в фашистскую компанию Румынии в счёт репараций. Зато полностью отечественной была достаточно крупная, но уже начавшая морально устаревать «Белоруссия». Примерно соответствовали своему потенциальному вкладу в борьбу за общее дело «Литва» и «Латвия». Строптивая и чистоплюйская Эстония, вообще осталась без судна на Черном море. Явно в порядке наставления своим более покладистым сёстрам. Вполне вероятно, что именно за послушание, национально — территориальная автономия Башкирия получила тёзку в виде корабля, ничуть не меньшего прибалтийских сестёр. Появление несоизмеримо больших по сравнению с представляемыми республиками «Грузии», «Абхазии» и «Аджарии» было, видимо, данью их территориальному положению. Два из шести портов стандартного рейса Одесса — Батуми — Одесса принадлежали именно этим, вложенным друг в друга, государственным образованьям.
Не имевшие выхода к морю республики были представлены самыми маленькими судами с окончанием «…стан» в названии. Естественно, в обиходной речи моряки пользовались сокращёнными именами — Таджик, Узбек, Киргиз. Сошедшие в конце пятидесятых с Балтийских стапелей малыши не отличались ни красотой, ни комфортом.
И в этом типоразмере судов не обошлось без дани Кавказу. Отличавшаяся от своих белоснежных сестёр и братьев траурным чёрным цветом «Колхида», была названа так не то в честь исчезнувшего древнего государства, не то в честь печально известного грузовика Кутаисского автозавода.
К этому же ряду относилась и «Молдавия». Очевидно, исторически обиженным ценами на Привозе, мстительным одесситам показалось мало ехидных анекдотов о ближайшем аграрном соседе. Республика, не менее значимая, чем Абхазия, Аджария, Дагестан и Колхида вместе взятые, получила более чем скромное по размерам судно.
И, конечно же, самое новое, самое комфортабельное и самое престижное судно пароходства, носило название «Одесса».
«Удмуртия», на которую направлялся Серёга, вообще непонятно как оказалась на Чёрноморском театре пассажирских перевозок.
У посадочной эстакады дежурили трое. По наличию в багаже нового пассажира внушительных размеров колонки, моряки сразу поняли с кем имеют дело.
— Что, долгожданная смена? Давай скорей в 12 каюту — пока твои братки горло друг другу не перегрызли! — сказал тот что постарше, в форменной офицерской рубашке со множеством лычек.
— Бандыты, — с неубиенным кавказским акцентом добавил худой, щегольски одетый брюнет.
— Если будет нужна помощь — кричите, не стесняйтесь, — уже в спину напутствовал младший по команде, разгильдяйского вида матрос.
Серёга привык к подобного рода встречам и относился к ним со всепрощенческих христианских позиций. Однако, когда он зашел в заветную двенадцатую, в ней на самом деле кипела нешуточная ссора. Оказалось, что домой собрались оба работничка. И, если исполнительный и добросовестный Игорь имел на то индульгенцию, второй, именовавшийся Толяном, действовал в нарушение всех достигнутых ранее договорённостей.
Вообще-то он был человеком со стороны, институт уже окончил и никакого влияния Серёга на него не имел. В славный морской экипаж он попал из-за своей знаменитой аппаратуры и постоянно обновлявшейся, благодаря заграничной родне, фонотеке. Узнав об имеющейся пароходной вакансии, Толян приложил немалые усилия, чтобы занять интересующее его место. Были даны на прокат немецкий микшер и японский эквалайзер, фонотека пополнилась новейшими записями. Круиз представлялся Толяну как розовый сон на океанском лайнере среди благоухающих французскими ароматами обольстительниц. Действительность в кратчайшие сроки развеяла напрасные надежды. Судно оказалось наименее престижным, с мамзельками на борту были сплошные затруднения. Конкуренция со стороны дружной команды и денежных пассажиров оказалась для новобранца непреодолимой. Начать бизнес в виде подпольной студии звукозаписи не удалось. Матросы считали оскорбительным платить деньги за музыку на своём корабле. В лучшем случае рассчитывались жидкостью. Кроме всего прочего, бармен Шура и официантка Мура, заставляли работать с полной отдачей каждый день. Дабы отвлечь пассажиров от ресторана и музсалона, да завлечь их в свой бар «Дельфин». Всё это должно было иметь какой то выход. Им стали постоянные ссоры с напарником.
— Плевал я на ваш собес! — кричал Толян, собирая сумки. — Да я дома за месяц накатаю музона на три круиза на «Шаляпине» или на «Нахимове» в люксовской каюте.
— Ты что, всё своё забираешь? — ошарашено спросил Серёга, увидев что именно упаковывается.
— А как же! — с удовольствием подтвердил Толян, не отрываясь от дела.
— И музыку?
— И музыку.
— А на чём же мы будем работать?
— На своём.
— Так наше всё по колхозам.
— Во-во, у вас всё колхозное.
— И микшер? Куда же я воткну микрофон?
— В задницу. У вас там ещё пионерская зорька не отыграла. Всё, будьте здоровы, колхозники!
«Ну вот и началось!» — подумал Серёга. Он давно привык к тому, что периодически жизненные обстоятельства складывались в такие комбинации, что хуже не придумать. Если событие подло по своей сути или имеет роковой характер для его судьбы — оно обязательно произойдёт, как ни ничтожно мала его вероятность. Слагающие событие обстоятельства подтасуются таким образом, что более ужасного их сочетания просто не бывает. Даже не сильно глядя по сторонам, было заметно, что большинству окружающих подобные эксцессы если и знакомы, то в самом упрощённом, детском варианте. Серёга догадывался, что сии удары судьбы являют собой крест, тащить который ему придётся до конца своих дней. Потому и встречать их научился стойко, без постыдной суеты и паники.
Через пару часов выход из всех затруднительных положений был найден. Успевший подружиться с командой Игорь составил шефу соответствующую протекцию. Матросы поскребли по сусекам и кое-что нашлось. Музыка вернулась благодаря проведенной Толяном коммерческой деятельности. Шести бобин на первое время должно было хватить. Кроме того, на корабле оказалась масса всяких бесполезных вещей — начиная от комплекта духовых инструментов и кончая специальным канатом для перетягивания. Более или менее приличные вещи были доведены до соответствующей кондиции. От акустических систем, магнитофонов и усилителей остались одни корпуса с инвентарными номерами. И только совсем недавно полученный здоровенный микшер оказался в рабочем состоянии.
Оставался нерешённым кадровый вопрос. Однако и это затруднение само собой потихоньку разрешилось. Проводив отъезжавшего до троллейбуса, Серёга вернулся на морвокзал и оккупировал будку междугородки. Обзванивал всех известных ему коллег. На месте застал только одного.
— Слушай, Аркаша, у тебя человечка нет на неделю — две? Да любого. Работа простая — обезьяна справится. Зайчики на экран пускать, плёнку мотать, софиты включать — выключать. Что, вообще никого? М-да. Я думал поможешь. А то место хорошее. Синее море, белый пароход. Завтра в Ялте бы подсел — чем не отдых? Ну ладно, нет так нет.
Озабоченный Серёга вышел из будки и столкнулся с явно поджидавшим его парнем. Стекло в будке было разбито и он наверняка слышал весь разговор.
— Дяденька, Вам шо, прямо сейчас человек нужен? — очень высокий, коротко остриженный, немного нескладный из-за своей худобы симпатяга был явный одессит.
— Ну, нужен, — приглядевшись, Серёга установил, что сей парень хоть и выглядит юнцом, но всего на пару лет младше его самого. Серёге было двадцать шесть.
— И шо, любой пойдёт, лишь бы живой или нужен совсем хороший?
— А что, совсем плохой?
— Могу быть и тем и тем. В соответствии с учением, когда битьё определяет сознаниё.
— Ну, бить у нас не заведено, но кое-какая ответственность есть. Только отчаливаем через час, собраться успеете?
— Уже собран, — действительно, при парне была небольшая дорожная сумка.
— И давно Вы меня тут поджидали?
— Да уж пару часов. Заждался прямо.
— На «России», наверное, хотел? Ничего, наш «Удмурт» поменьше, зато даром. Студент небось? Институтский или университетский? Что такой стриженый — военные лагеря? Угадал? — радуясь решению последней проблемы, донимал Серёга новоиспечённого напарника по пути к судну.
— В точку. Проходил университеты. В лагерях.
— А вообще — кто по специальности? Случайно не электронщик?
— Да нет, мы больше по юридической линии.
— А я технарь. В области гидродинамики, в общем, — из скромности Серёга решил не уточнять свою пикантную специализацию. — Предлагаю общаться на «ты». Меня зовут Сергей.
— А я Тип. То есть Василий. Но лучше Тип — так привычнее.

3.2. Вечер инструктажей.

Серёга успокоился окончательно. Особых проблем на ясном горизонте не просматривалось. Время до вечера пролетело быстро. Отобедав в носовом ресторане, новая смена «артистов шефской концертной бригады» (именно так согласно посадочного талона классифицировался статус пребывания на корабле дискотечников, циркачей и залётных знаменитостей, желавших прокатиться «на шару»), закрылась в каюте. Серёга обучил Типа — Василия работе с проекторами, светотехникой, микшером. Ознакомил со слайдами и фонотекой. Напарник оказался парнем толковым, однако в конце инструктажа проявил некоторую строптивость. Речь зашла о нюансах.
— Стробоскопом сильно не увлекайся, а то нарвёмся на какого-нибудь припадочного. В такой толпе это вполне вероятно. Попал в резонанс — у него приступ, а у нас — неприятности. И самое главное — имидж. В пароходстве, когда нас брали, потребовали выполнения определённых условий, связанных с традициями обслуживания пассажиров. Ну, причёска у тебя подходящая. Никаких футболок. Рубашка у тебя есть — галстук я дам. На стуле не сидеть, только пошла музыка — пританцовывай и улыбайся во весь рот. Как что танцевать? Да карячься как хочешь, только не стой как истукан.
— Ты меня ещё тормозить будешь.
— Во время работы прилюдно не пить, по бару не шататься. И самое главное: от пульта не отходить, если начнётся что непонятное с электричеством — сразу же отрубай входной стабилизатор.
— Это шо, если заползёт какая ляля, я ей и на ушко ничего не смогу шепнуть?
— После работы шепчи сколько хочешь.
— Так пока я буду пахать её ж слёту снимут! — Тип разволновался и о какой-то эфемерной, то ли будет — то ли нет, Ляле, говорил как о реальной особе, чуть ли не о своей возлюбленной. — Ты шо, Серёга! Половина пассажиров — кавказцы. Причём все самцы. У них же карманы не от воздуха раздуло. А мы с тобой, что — неделю с босыми ногами ходить будем?
— Будет видно. Но знай — вести себя как я сказал. Такие обстоятельства. Не нравится — на причал. Мне, например, на причал не подходит.
Неизвестно, стал бы Тип пререкаться и дальше, но занавески открытого окна каюты распахнулись и в просвете показался вахтенный матрос.
— Вашего старшого помпа кличет.
— Кто-кто?
— Помпа.
— Какая помпа?
— Помполит. Помощник капитана по политической части.
— А где он?
— У себя в каюте. На баке.
— Где-где?
— Кто-кто? Где-где? — передразнил матрос. — Вон там — на носу. По вашему коридору через две таблички «Посторонним вход запрещён». По правому борту, на двери написано чья. Всё ясно?
— Найдём.
— Вы смотрите — он у нас очень строгий. Если что скажет — не дай бог сделать не так. Вашим предшественникам повезло — он был в отпуске. А так как партия — наш рулевой и капитан со дня на день ждёт пенсию, хозяин на корабле именно он. В общем, давайте прямо сейчас — он ждёт.
— Как его зовут?
— Сергей Сергеич. Королёв.
— Я тоже Сергей Сергеич! Но Иванов, — непонятно чему обрадовался Серёга.
— Ну, это уж твоё горе, — бросил на ходу посыльный и потопал дальше.
Серёга сразу понял, что помпа — палач тёртый. Инструктаж был краткий и жёсткий. Изобразив на лице крайнюю покорность и почтительность, Серёга внимал зову чести и совести.
— Значит так. Никакой западной музыки. А если и советская, то всё равно громко не включать. Рядом каюты первого класса — не дадите кому-то выспаться — мне неприятности ни к чему. Я их на вас переведу. Всегда. Света не выключать, а то ещё прирежут кого — не увидишь. Потом эти, как их? Ну, в общем картинки, которые вы на экран пускаете. Не дай бог прокрадётся что-нибудь такое…или какая красотка не одетая! По бару и судну пьяными не шататься, к пассажиркам не приставать. Знаю я вас, дискотечников. Вы ещё хуже музыкантов! Те хоть что-то умеют, а вы только предохранители палить мастаки. Нарушение данных инструкций хотя бы по одному из пунктов повлечет моментальное наказание. А оно у нас одно — на причал в ближайшем порту. И письмо по месту принадлежности вашего коллектива. Кстати, к кому вы приписаны?
— Строительный институт.
От удовольствия Королёв даже пошерудил сложенными в щепотку, пальцами. Как будто в них уже была ручка. В голове моментально сложился план мерзопакостного письмишка в институтский партком. Институт — это не какой-нибудь Парк или Дворец культуры. Там на этих сопляков живо управу найдут. А найти повод, правильно всё изложить и направить в нужное русло — это уж его дело. Святое дело!
Наступившую в разговоре паузу нельзя было истолковать иначе как конец задушевной беседы с политработником.
— И еще это… ,- буквально на лету помпа остановил выпрыгивавшего за порог тёзку. — «Малиновка» у вас есть?
— Конечно! — не моргнув глазом соврал Серёга.
— Ставьте почаще. Хор-рошая песня! Добрая, умная и … . Хорошая в общем, — и, не откладывая в долгий ящик, стал напевать себе под нос: «Малиновки заслышав голосок…».
— Обязательно!
«Непонятно, правда, как под неё танцевать», — подумал Серёга, закрывая за собой дверь и снимая маску никогда не подводящего партию комсомольца.
Подобные инструктажи были для него делом не новым. Сходство их было поразительно. Краткость исходила не от родства с талантом, а от скудности имевшихся в распоряжении инструктирующих клише из партийных циркуляров и газетных статей. Дискотеки разрешили недавно, поэтому разоблачать и выявлять по их линии ещё просто не насобачились.
Сущность всех выдвигаемых требований вытекала из чуждого сочувствию непонимания — зачем молодёжь валит в дискотеки? И, если поначалу Серёга пытался объяснять, что светотехника должна работать в темноте, а темнота — друг молодёжи, то очень скоро оставил это бесполезное занятие. И, чтобы лучше окунуться в ставящиеся перед ним задачи, не ляпнуть чего лишнего или просто не прыснуть со смеху, был изобретен приём под кодовым названием «Проникновение». Серёга проникался внушаемым ему мыслям и старался представить цель, которую требуется достичь.
В солнечном свете под прекрасную музыку советских ВИА кружились отличники и отличницы учёбы, активисты комсомольских, профсоюзных и партийных первичных организаций. Двоечникам и отлынивающим от общественной работы не было места на этих прекрасных вечерах, пардон — утренниках. По идее, это автоматически загоняло нерадивых студентов в библиотеки, планетарии и прочие места самосовершенствования.
Для тех, кто все же заслужил присутствовать на мероприятии, музыка играла тихо и ненавязчиво. Легко было представить, как музыканты ВИА исполняют воспроизводимую с плёнки песню. Дюжина молодцов с преданными партии и правительству лицами построена в одну шеренгу, и каждый поёт свою комсомольскую ноту.
Непонятно как, но на залитом солнцем экране возникали такие милые сердцам первичных активистов образы — Кремль, улетающий ласковый Миша, колонны первомайских демонстраций.
Танцующие насыщали свои движения сложными и изящными, почти балетными па, но при этом успевали обмениваться любезностями и счастливыми улыбками. В перерывах между музыкальными композициями диск-жокей, пардон — ведущий танцевального утренника, рассказывал присутствующим о замечательных ансамблях — лауреатах всесоюзных и республиканских фестивалей комсомольской песни. В это время отдыхающие сидели тихо, внимательно слушали ведущего и деликатно кушали сладости, запивая их исключительно лимонадом.
Особое внимание уделялось, конечно, любимым песням любимых секретарей. Это были высоконравственные и высокохудожественные произведения. Несмотря на рекомендательный характер появления в программе мероприятия, эти замечательные песни находили живейший отклик в сердцах собравшихся. Исполняемые ещё и ещё раз «на бис», они становились главным событием вечера, ещё раз пардон — утренника.
Серёга только догадывался, что выражало его лицо в такие моменты, но на инструктировавших оно действовало умиротворяющим образом. Сие состояние гроги Серёга всегда покидал с чувством, что ничего менять не стоит. Жизнь — штука мудрая, всё само собой как-то образуется. Просто надо быть всегда начеку, стараться никого не подводить и никому не наступать на хвост. Двухлетний Серёгин опыт чего-то да стоил.
После одного из новогодних вечеров его чуть не выперли из комсомола, а заодно и с работы. Состав преступления был тягчайший. Во время вечера, за который отвечал аспирант Иванов, случилось сразу несколько ЧП.
1. На экран прокрались слайды с рекламой шотландского виски и сцены драки из прошедшего по экранам страны «Золота Мак-Кены». То, что после этого кто-то заехал кому-то по башке винной бутылкой, могло быть только прямым следствием видеоматериала, пропагандирующего пьянство в комплексе с культом жестокости и насилия.
2. Под медленные танцы как всегда практиковались заставки с красивыми и весёлыми мордашками из «их» журналов. Эти игривые бабы явно склоняли молодёжь к распущенности. В итоге утром на дверной ручке одной из незапертых на ночь аудиторий был обнаружен использованный импортный презерватив хитроумной конструкции. Говорят, техничка долго вертела его в руках, надувала и даже пыталась натянуть на голову, пока ей не объяснили, что это такое.
Утром Серёга был вызван к Пенкину. На состоявшейся летучке аспиранту Иванову был официально присвоен титул главного институтского развратника. Комитету комсомола было сделано соответствующее представление. Однако, те не спешили расставаться с проверенным кадром и дали ему шанс. В тот же день, в узком кругу должен был состояться предновогодний вечер комсомольского актива. Были приглашены и главные парткомовцы, никогда не отклонявшие предложений выпить «на дурняк».
Серёге было наказано показать «класс». Конечно, ничего особенного никто не показал. Зато праздновавшие отличились по всем статьям. Убиравшая изгаженный банкетный зал студенческой столовой тётя Даша еле справилась со своими обязанностями. Всюду были последствия массового алкогольного отравления, широкомасштабного стриптиза и жестокого кулачного боя. Активисты сантехфака от души накостыляли наэлектризованным силам реакции и мракобесия за попытку овладеть вниманием плясавшего на столе женского пола. Чтобы снять натянутый на люстру презерватив отечественного производства, пришлось вызывать электрика.
Серёгу в партком не вызывали, но при встрече высказали, что он — злой демон, явление которого народу влечёт грехопадение и катаклизмы. И всё же, никаких оргвыводов сделано не было. Что и требовалось доказать.
В другой раз всех руководителей городских дискотек собрал инструктор горкома комсомола. Он был разъярён после профилактической головомойки в области и жаждал восполнить запасы выпитой у него кровушки. Собранных доноров он терзал добрых полдня и в конце концов пообещал, что лично посетит их гадюшники. «И будут самые печальные последствия, если у кого такое важное культурно-массовое и политико-воспитательное мероприятие как комсомольская дискотэка скатилось до простых танцулек, рассадника венерических болезней под западную музыку». И начнёт он именно с Серёгиной, «потому что, вместо того чтобы показывать пример остальным, студенчество само погрязло во всём, в чём только можно погрязть».
Уже на следующий день на дверях студенческого кафе висела афиша, извещавшая, что в программе ближайшего вечера:
1. Лекция о международном положении.
2. Лекция о вреде курения.
3. Беседа «Об интимном — вслух».
Дефицитные доселе билеты приходилось вручать чуть ли не силой. Рискнувшие явиться, с опаской поглядывали на выставленную перед пультом кафедру. Первым на неё взобрался очкарик в костюме и галстуке. Заявив, что «международное положение, товарищи, очень сложное», он под аплодисменты вернулся за свой столик. Едва усевшись, он, вместе с поджидавшими его друзьями, начал дуть вино, всем своим видом давая понять, что лекция окончена.
Не оказалась занудой и молоденькая докторша в мини-халате. Сказав, что «курить, товарищи — вредно, а тем более — комсомольцу», она под не менее щедрые аплодисменты плюхнулась на колени предыдущему оратору. Однако, тут же пересела на свободный стульчик, так как следующий выступавший, тоже в халате, строго предупредил присутствующих: «Товарищи комсомольцы! В городе участились случаи желудочно-кишечных и венерических заболеваний. Не совокупляйтесь в недезинфицированных помещениях с кем попало!».
И сразу начались танцульки.
Сначала эстонский вокально-инструментальный ансамбль под управлением Отто Вана спел свой хит «Hands up!». Чтобы антивоенный смысл песни достиг ушей вероятного противника, исполнялась она на английском языке. Затем таджикский коллектив «Королева полей» запел об ударном труде комсомольцев Ибрагима и Мустафы на уборке хлопка. Когда ансамбль «Чингисхан» из дружественной Монголии исполнял песню о нашей дорогой столице, а все стены заполнили проекции с видами белокаменной, инспектирующий покинул зал. Понять по его роже было ничего невозможно, но ближайшие полгода, до начала очередной идеологической кампании, Серёгу никто не трогал. И слава богу.
Так что, ничего особенного наставления Помпы из себя не представляли. Было бы удивительней, если бы они не прозвучали.
В голове у помполита тоже вертелись кое-какие мыслишки.
— Ишь, сволочь! Каким серьёзным прикинулся. Чуть слезу не пустил! Но меня не проведёшь! Вечерком накрою вас как миленьких. А там посмотрим.
Но вечером оказалось не до Серёги.

3.2. Поц на борту.

Встретившая Серёгу на трапе троица оказалась там не случайно. И, если двоим из них присутствовать на этом посту полагалось согласно вахтенного расписания, третий был добровольцем.
Сей волонтёр был известен всему кораблю не иначе как Аликизбаку. Работал он барменом в музыкальном салоне не первый год, имел огромный опыт каботажного плавания по Чёрным морям. Сей опыт свидетельствовал, что бабский вопрос — один из важнейших на море. А посему пускать его на самотёк не стоит ни в коем случае. В портах, едва справившись со своими прямыми обязанностями, Аликизбаку постоянно торчал на трапе. Нельзя сказать, чтобы дамы игнорировали его на рабочем месте, скорее наоборот. Однако, Алик не любил лёгких побед на одну ночь и постоянно твердил, что терпеть не может случайных связей. Видимо, знакомства прямо с трапа и сроком до недели представлялись ему чем-то вроде брачных уз. Больше всего он боялся того, что свежеприбывшая «Мисс Рейс» может предпочесть музсалону бар «Дельфин» или попадёт в загребущие лапы команды. Особенно её офицерской части. Тогда встреча двух страстных сердец, одно из которых принадлежит ему, может просто не состояться. Начинавшийся сегодня рейс был не простым пассажирским, а туристским. Это значило, что большинство пассажиров приехали по путёвкам и, проведя на борту ровно неделю, сойдут здесь же, в Одессе. Алик многого ждал от такого рейса и от трапа его было не отогнать. Именно он, шаря блудливыми глазами по причалу, первым увидел направлявшуюся в их сторону процессию.
Возглавлял её колобок, одетый чересчур официально для стоявшей жары. За ним носильщики из числа вокзальных «пропащих» волокли три здоровенных чемодана. Сразу же стало известно, что колобка зовут Саша. Будучи человеком государственным и очень занятым, он никак не может ждать два часа до общей посадки. Вот его депутатский мандат и прочее. Был Саша лет до тридцати, среднего роста, лысоват и на здоровенных каблуках. Как раз по последней, из прошедших, моде. Говорил Саша излишне громко, быстро выговаривая слова и явно козыряя своим глубинно-сибирским акцентом. При разговоре он напирал на собеседника животиком, похлопывал его по какой-нибудь части тела, мерзко хихикал и чрезмерно широко жестикулировал. Самым частым словосочетанием в разговоре было «моя каюта первого класса». Сдав нового пассажира на попечение стюарда, посадочная троица дружно вздохнула.
— Чует моё сердце — будет с ним хлопот, — заметил проницательный Аликизбаку по прозвищу Буфет.
— Будет, — подтвердил не менее наблюдательный матрос палубной команды, он же шеф бюро проката и камеры хранения , а посему — Чемодан.
— Ой, будет! — резюмировал профессионально настороженный старший по посадке четвёртый (пассажирский) помощник капитана Петя Бойко. А по пароходному — не иначе как Кондуктор.
Через пару минут грузчики покинули борт, изрыгая проклятия и суля холеру в бок недавнему заказчику. Из их перебранки стало ясно, что получили они аж рубль на троих. Ничуть не смущённый, автор сверхэкономного фрахта шёл чуть ли не следом.
— Хватит им, ух хватит. У нас Сенька Спиродонов за три рубля полчаса вприсядку да без портков плясал. А ведь член бюро!
Поверх рубахи с галстуком новый пассажир нацепил ещё и пиджак с депутатским значком. Однако, высокое государственное положение не помешало ему, чавкая каблуками, рвануть в сторону автоматов с десятикопеечным пивом и провести добрых полчаса за его жадным поглощением. Вернулся народный избранник разморенный и потный, но чрезвычайно довольный.
— Ух, хорошо! Лучше чем портвейн, холера, освежат! У нас на БАМе такова пивка не быват. А у вас на корабле есть ресторан или буфет? — и, не выслушав ответ, неожиданно сменил тему. — Ну как жисть, матросики? Есть какие-нибудь проблемы, пожелания, жалобы и предложения? Ох, холера, возьмусь я за вас!
Затем, поступив с проблемами, пожеланиями и жалобами, также как с буфетом и рестораном, новый пассажир скрылся в тёмном корабельном чреве. Обменявшись понимающими взглядами с остальными, пассажирский помощник снял трубку корабельного телефона. Помполит был на месте. Четвёртый лаконично доложил: «Поц на борту. Первый класс, шестая каюта».
— В каком смысле поц? — послышался из трубки искажённый проводами голос.
— В прямом.
— Понаблюдаем. Покажешь на ужине.
Ждать ужина не пришлось. Прибывший на судно деятель счёл своим первым долгом нанести визит капитану. Так как того не было на борту, ограничился его первым помощником — по политической части. Столкнувшись в дверях с только что получившим инструкции Серёгой, Саша прямо с порога попал под помполитский душефлюорограф. Тот сразу усмотрел в новом посетителе опаснейший плод — результат долгого взращивания беспокойных комсомольских сердец, принадлежащих рвущимся из грязи в князи всадникам без головы. Принимающая сторона заняла выжидательную позицию. С такими кренделями надо вести себя очень строго и молчать как рыба об лёд. Поэтому Королёв только слушал. Пообещав хорошенько осмотреться и, чем сможет, помочь, Саша поинтересовался — действительно ли можно курить на трапе, как это делают вахтенные? Указав на бросающийся в глаза недостаток наглядной агитации, Саша покинул впавшего в размышления помполита.
Сразу же по открытии бара кондукторский диагноз подтвердил Тип, понаблюдавший за Сашей в течение каких-то пяти минут.
— Тащись, Серя, какой поц заполз. Будет прикалывать весь вечер, посмотришь.
Хотя и вечера Сашок решил не дожидаться. Ещё не отойдя от пива и добавив кое-чего покрепче, Саша резко начал с добровольной помощи в растанцовывании публики. Пляшущий посредине зала дурак в рубахе, расстёгнутой на волосатом пузе, иногда помогает окружающим раскрепоститься. Однако, со временем начала представления танцор явно ошибся. До отхода корабля в бар никто не спешил. Наконец, судно отчалило, прошёл ужин и публика валом повалила по увеселительным местам. Увидев прибывающих почитателей своего таланта, Саша было прибавил, но быстро иссяк. Подзарядившись у стойки, приколист-затейник почувствовал себя готовым к решению женского вопроса.
Бар в это время уже был набит битком. То там, то здесь в толпе танцующих мелькала бардовая в петухах рубаха, слышались повизгивания и шлепки по рукам. И, если уже видевшие Сашин кураж, всерьёз его не воспринимали, то работать с опоздавшими было сложнее. В итоге из тёмного угла донеслись насколько резких хлопков, толпа отхлынула и Серёга с Типом увидели лежащего Сашу. Пришлось приостановить музыку и усовестить собравшихся.
Во избежание рецидива, не желавшего идти спать БАМовца пришлось с усадить возле себя, чтобы не рыпался. Жизнерадостный герой отошёл быстро. Через пять минут он уже вырывал у Серёги микрофон, желая объявить следующую вещичку именно своими распухшими губами. Чтобы дитя не плакало, пришлось уступить. Реприза получилась гнусная и пошлая. Публика по-своему поняла Сашины мансы и заботу, проявленную о нём дискоколлективом. Почему-то все решили, что этот старый плейбой у них наверняка третий и главный. А посему, посетители начали потихоньку линять в места поспокойнее. К одиннадцати часам в зале остались кое-как занятыми четыре столика. Делавшиеся с них заказы никак не могли восполнить ущерба.
Заправлявшие баром Шура и Мура были в ярости. Выскочив на разведку, Мура вернулась через пару минут.
— Все к Алику свалили. Под ансамбль пляшут. Что же вы, халтурщики! Обещали аншлаг, а народ под электробалалайки в музсалоне выделывает. Светка там с ног падает — по полному подносу таскает.
— Да это не мы, это — он. Вы же сами видели!
В это время Саша сидел за стойкой и лез в душу к бармену. Спиртного тот ему больше не давал, поэтому Саша допытывался сколько тёзка имеет за рейс.
— Вот даёт! Ну, холера! — в паузах между песнями Сашин визг разносился по всему заведению. — Конечно, все твои! Ну, а за один день? За сегодня, например? А девок сколько за рейс? Ну давай, давай признавайся, темнила!
Гремящая музыка вновь густо заполняла зал. По тому как Шура метался в своей загородке, было заметно, что сие интервью ему совсем не по душе. Но и деваться ему было некуда, приходилось слушать подсевшего.
То, что бабы куда умней мужиков, лишний раз продемонстрировала Мура.
— Ну что Вы тут расселись? Шли бы потанцевали.
— Так нет же никого. Я б щас в самый раз… .
— А все палубой ниже, в музсалоне. И эта блонда вас спрашивала.
— Какая блонда?
— Ну эта, с сиськами.
— Да ну? Обманываешь! — погрозил пальцем Саша.
Однако, в душе, любой человек, особенно глупый, всегда верит в лучшее. Поёрзав на стуле пару минут, боком, боком, Саша из бара улетучился. Последствия не заставили себя долго ждать. Через четверть часа публика повалила в обратном направлении. Наконец, вернулся и Саша, но разогнать веселье ему больше не удалось. Бар уже закрывался. Из-за того, что народ начал интенсивно покупать водку с собой, пришлось полчаса переработать. В итоге, мероприятие вполне благополучно завершилось. Перенося самую ценную аппаратуру из бара в каюту, Сергей и Василий не могли не заметить, что Человек Вечера взялся за компании, расположившиеся выпивать на корме.
На разбросанных вокруг миниатюрного бассейна скамейках и топчанах, отдыхающие наконец-то отдыхали. От оставшихся на берегу проблем, от музыки и суеты корабельных баров и ресторанов. Чарующая картина с лунной дорожкой в мелкой чешуе ночных волн, громадный пенный бурун за кормой, мелкое подрагивание слегка пошатывающейся под ногами палубы — вся эта обстановка завораживала. В райской неге можно было просто сидеть и ничего не делать. Прекрасное мгновение останавливалось. Сердца женщин открывались для любви. Руки мужчин тянулись к бутылкам.
На суше подобную идиллию обязательно нарушает зануда-комар или абсолютно неуместный предутренний туман с его малоприятной сыростью. Главным разрушителем гармонии на морях в тот вечер был зауральский гость. Ему в душу глубоко запали Мурины слова о пылающей страстью блондинке. А поскольку дам светлой масти на корме было хоть отбавляй, окончательная идентификация представлялась возможной только по совокупности обеих сообщённых примет. В глазах у Саши уже немного двоилось, поэтому он доверял больше осязанию. Получив отпор, свидетельствовавший, что это не та дама, Саша нисколько не огорчался. Не теряя времени, он тут же переключался на ближайшую соседку или переходил к другой компании. Наконец, опять мелькнул чей-то кулак и состояние озабоченной усталости сменилось ощущением спокойствия и блаженства. Нокаут, минуя стадию очухивания, перешёл в крепкий здоровый сон.
Проснулся Саша от холода. Никого вокруг уже не было. Небо посерело, звёзды исчезли. Саша долго не мог понять где он и что с ним произошло. Самочувствие было далёким от идеала. Решив, что лучшее в его ситуации — искупаться, Саша разделся и прыгнул в бассейн. Оказалось, воду на ночь из него выпускают. Нормальный человек, оступившись на гололёде или на лестнице, попадает на несколько месяцев в больницу. Пьяный дурак, падая с двухметровой высоты обязательно отделывается лёгким испугом, да ещё и всю оставшуюся жизнь гордится совершённым кульбитом. Заработав лишнюю пару синяков, Саша нисколько не огорчился и потопал в свою каюту. Начинало светлеть, занимался новый день.

3.3. Кино и вино.

У пилотов по утрам разбор полётов. На рейсах Одесса — Батуми — Одесса все назревшие с вечера проблемы решались с раннего утра. Потому что, если этого не сделать, днём будет не до них. Пол седьмого бармен «Дельфина» Шура Люльченко был у Королёва. Бармен рассказал помпе о Саше и о той опасности, которую он представляет для корабля. Была продана только половина «левой» водки. У Алика из музсалона, как помполит знал ещё с вечера, дела были тоже не блестяще. Видимо, часть публики предпочла палубу и каюты чересчур веселым заведениям. Кроме того, судя по инциденту на корме, можно было ожидать чего угодно. Даже смертоубийства.
— Ну что ж, давай мне этого гуся. Побеседую с ним.
Во власти командования судна достаточно возможностей для принятия самых строгих мер к нарушителям порядка. В том числе и к пассажирам самого высокого ранга. Вся беда в том, что в условиях развитой социалистической демократии возможны нюансы, делающие провинившегося недосягаемым для справедливой расплаты.
Саша соизволил явиться только к полудню. Поначалу он отнёсся к приглашению как к естественному продолжению завязавшегося вчера знакомства. Пришёл он в новеньком с иголочки костюме, свежей рубашке и в галстуке. Над белоснежным воротничком торчала побитая красная рожа, из которой с частотой полгерца в атмосферу извергалось нечто ужасное. Знакомый каждому советскому человеку похмельный смрад, казалось, заполняет весь мир. Королёв добавил приток свежего воздуха из кондиционера и указал гостю на самый дальний стул.
Изложив все пункты своего недовольства, помполит был обескуражен наглостью провинившегося. Ну и что, что человек немного выпил? Не на работе ведь! И не где-нибудь за углом. Зато он удивлён постановке политико-воспитательной работы на корабле. Кругом сплошной разврат, западная музыка, нарушение правил советской торговли. Не удивительно, что в результате всего этого какие-то сомнительные личности безнаказанно бьют депутатов краевых советов. Но ничего, он может помочь. А сделать можно многое. Организовать встречи с интересными людьми. Например, с одним из комсомольских вожаков БАМа. Конкурсы, викторины — да мало ли что ещё?! И, попросив прислать к нему после обеда комсорга корабля, полный достоинства визитёр удалился.
Разъярённый Королёв бросился в радиорубку. Он и не таких фраеров на место ставил! Однако, ответ пассажирского агентства, которое знает всё о «сажаемых сверху», был неутешителен. Получить санкцию на стирание нахала в порошок так и не удалось.
— Одумайся, Сергеич. Молодой человек круто идёт в гору. Говорят сам Леонид Ильич его выделил — какой мол энергичный — с такими обязательно БАМ построим. А что, сильно безобразничает?
— Ох, сильно.
— Ну ничего — дело молодое, всякое бывает. А рейс, он же через неделю кончится. Даже через шесть дней.
Поняв, какими проблемами и убытками грозит обернуться долгожданный туристский рейс, Королёв собрал совет поверенных в ресторанных делах. Предложений было много, однако маячившая за спиной агрессора тень могучего покровителя отметала всяческую возможность открытого противодействия. А учитывая, что во всём всегда виноват отсутствующий, можно было представить кому и что может наложить в уши бессовестный молодой человек, пока он, Королёв, будет нести трудную морскую службу. Уговорились действовать по обстоятельствам.
Возвращаясь в свою каюту, Шура встретил направлявшегося на берег Серёгу. Проинформировав его о решении сходки, бармен неожиданно получил вполне здравый совет. Подобную проблему Серёге уже удавалось решить. Учившийся в их институте студент-африканец всё норовил начать половой акт прямо во время танца. Девушек при этом очень возмущало, что он не удосуживался спросить как зовут партнёршу. Не пускать его в дискотеку было нельзя — такая постановка вопроса попахивала расизмом. Вот и обошлись своими силами. Метод был стар, как мир. Но заложенный в его суть рационализм открывал новые и новые перспективы использования.
Воодушевлённый появившейся надеждой, Шура вернулся к начальству. Серёга потопал дальше к трапу.
В этот день Серёга проснулся вместе с солнцем. Желание начать новую жизнь брало своё. Серёга раскинул прихваченные с собой бумаги. За каких-то полтора часа он прекрасным слогом изложил на трёх страницах всё что хотел, перевёл дух и осмотрелся. Новая жизнь, явно желая подбодрить одумавшегося, подавала добрые знаки. Корабль шёл вдоль ЮБК и приближался к Ялте. Каюта была по левому борту, поэтому всё окно заполнил пейзаж фантастической красоты. Серёгу так потянуло на вещи возвышенные, что, воспользовавшись наличием пера и бумаги, он сочинил первый в своей жизни стих.
Небо ярко голубое в водах с радужной волной.
Горы вылезли из моря и следят теперь за мной
Аю-Даг, Мисхор, Ай-Петри — идеальны без прикрас.
Я гляжу на эту роскошь и творю про унитаз.
— Скучно, — вдруг послышалось за спиной. Оказывается, это проснулся Тип-Василий.
— Ну, если скучно — взгляни в окно.
Тип приподнялся на локтях, согласился «М-да!» и предпочёл принять прежнюю позу. Потом он обратил внимания на Серёгины старания.
— Ты это зачем?
— Да так. Работа у меня такая.
— А что ты тогда тут делаешь?
— Да так, совмещаю. Приятное с полезным.
— Ну за приятное тут в кабаке кормят и пейзажи в окна показывают. А за полезное, что — хорошо платят?
— Да не сильно. Но в перспективе, когда напишу, защищу и прочее — будет нормально.
— Нормально — это сколько?
— Ну, через пару лет — триста, потом ещё через пару — четыреста.
От таких откровений Василий чуть не упал с кровати.
— Триста, потом четыреста! Через сто лет! И не лень тебе, Серёга, за такие шиши мозги напрягать!
Спорить, а тем более рассказывать про БАМ случайному попутчику никак не хотелось. Пришлось атаковать.
— Можно подумать, ты больше имеешь.
— Так я же ничего и не делаю, Серя! — почему-то очень весело осклабился Василий. — И делать не буду. Пока оно того не будет стоить.
Серёга не обиделся, но ничего не ответил. Через пару минут опять послышалось «Скучно».
— Конечно будет скучно, если лежать и ничего не делать.
— В том то всё и дело, — согласился Василий. Однако позы не переменил. Так он и пролежал до самой Ялты, лёжа на спине и разглядывая мерцавший солнечными бликами потолок.
Наконец, послышались приказания палубной команде на аврал для швартовки. Серёга собрал бумаги и стал готовиться на берег.
— Какие наши планы? — поинтересовался дерзкий попутчик.
— Не знаю. Поначалу есть одно маленькое дельце, тут неподалёку — в Гурзуфе. А потом посмотрим. Если будем в состоянии.
Дежуривший на трапе Чемодан не мог не зацепить ни одного проходившего мимо. А Серёгу с Типом и подавно.
— Ялта — это вино и кино. Ни на что другое тратить время не советую.
— Никто и не против.
— Кстати, сдайте мне паспорта. Порядок обязательный при нахождении в погранзоне, — потребовал Кондуктор.
— У меня нету, я забыл дома, — неожиданно сдрейфил всегда бравый Василий.
— А как же Вы получили посадочный талон?
— Он на замену приехал, перед самым отходом. Воскресенье вчера было — пароходство закрыто. Да вы не волнуйтесь — он всего на один рейс… , — начал выкручиваться Серёга.
— В таком случае я обязан доложить помполиту. Как тот решит, так и будет.
Маленькое дельце в Гурзуфе оказалось весьма хлопотным. На военной кафедре института, в котором Серёга сначала учился, а потом работал, готовили танкистов. Конечно, это были горе-танкисты, но факт оставался фактом — офицерское звание получал каждый. И, если молодому человеку в самом начале жизни гордиться особо нечем, то он пыжится хотя бы своей бронетанковостью. По сложившейся неизвестно когда традиции на День танкиста — первое воскресенье сентября — в Гурзуф стекались отдыхавшие по всему Крыму выпускники института. Они и устраивали странный для непосвящённого ока посторонних праздник. Программа последнего имела два обязательных мероприятия — парад и дружескую выпивку. Всё остальное (потасовки, ресторанные дебоши, всенощные пения, маршировки нагишом и пр.) в программу торжественной встречи соколиков не входило, но вытекало само собой из второго пункта.
В этом году собралось человек двести. С разбросом в возрасте до двадцати лет. Сосунки-студенты дули винище в обнимку с пузатыми дядьками — выпускниками давно минувших лет. Множество неожиданных встреч, Большой Повод и благороднейшее из желаний — огнем и броней защитить от чего-нибудь Родину, придавали возлиянию чересчур высокие темпы. Солнце только приближалось к зениту, а уж рука бойцов держать стакан устала. Даже Серёга с Василием, совсем недавно объявившиеся на поле брани, уже успели дать несколько залпов главным калибром. Многие приближались к опасной в такой жаркий день двадцатилигрыльной дозе. Появились первые раненые. Попытка отрезвиться в море под предлогом заплыва имени председателя Мао, грозила обернуться массовой утопией.
Поэтому, начать парад было решено немедленно.
Для подавления анархии и проведения мобилизации был создан штаб. Серёгины сверстники оказались самыми многочисленными и, узурпировав власть, составили его костяк. Известность Серёги в качестве не последнего шоу-мена способствовала и его попаданию в когорту избранных. В глазах Типа появилось, наконец, что-то уважительное. С присущей ординарцам смекалкой и проворством, он живо соорудил из газеты треуголку и торжественно водрузил её на шефа.
По традиции парад проводился на ограничивающей пляж асфальтовой дороге, известной в народе как «стометровка». Войска были отведены для построения на исходный рубеж в сторону Спутниковского комплекса. На другом конце стометровки штабисты осваивали трибуну. Последней послужила четырёхколёсная цистерна из под пива, дожидавшаяся отвоза на заправку. И, если поначалу остальные пляжники относились к происходящему с опаской, то теперь любопытство окончательно взяло верх. Все сосредоточились на происходящем действе как на бесплатном цирке.
Неожиданно Серёгу отозвал в сторону не по пляжному одетый гражданин.
— Парадом будешь командовать? — кивая на отличавшую Серёгу от остальных треуголку, поинтересовался он.
— А в чём, собственно, дело?
— Я из местного отделения милиции. Вот где нам ваши парады, — провёл он рукой по горлу. — Каждый год беспорядки в этот день. Парад ещё бог с ним, но потом… . Люди на вас жалуются. Все приехали отдохнуть тихо, мирно, без вашей кутерьмы. В общем, мы настроены малейшие нарушения порядка пресекать без пощады. Через полчаса вся милиция от Ялты до Алушты будет здесь.
— А от меня чего хотите?
— Или обеспечь порядок — чтобы через час здесь никого не было, или пойдёшь как зачинщик. Смыться не дадим. Так что думай, генералиссимус! — и, щёлкнув Серёгу по шляпе, развернулся и решительно пошёл прочь.
Весь хмель как рукой сняло. Только тут Серёга заметил в тени деревьев несколько милицейских машин. Тут же подъехала ещё одна. Явно не шутил мужик. И, если остальные не заметили Серёгиного отсутствия, то Тип встретил его настороженно.
— Что от тебя хотел этот мент?
— С чего ты решил, что он из милиции?
— Незагорелый и по пляжу с авторучкой? — Тип даже фыркнул. — Я их за версту чую.
— Сказал, что когда начудят, я пойду как самый главный чудила.
— По семьдесят первой!? Пугает! Это такое редкое дело, что я даже не представляю, чем можно заслужить. И по двести шестой — тоже не получится, если ты ничего не сделаешь сам. Но крови попортят. Делаем ноги. Лично я ни за кого отвечать не собираюсь. Мне своих проблем хватает.
— А остальные? — как настоящему полководцу, пусть даже новоиспеченному, Серёге было жаль своих бойцов. Тем более в такой святой день. Первого мая или седьмого ноября тоже можно встретить старых друзей. Но только тех, кто живёт с тобой в одном городе. Сегодня же он один встретил с десяток знакомых из разлетевшихся по всей стране. И другие — не меньше. И вдруг, бросить всех да убежать?
— А если побоище начнется? Да они этих мусоров если не в г…, то в море — точно утопят, — стращая перспективами, торопил Тип. — И вообще — что ты можешь сделать?
— Ну этот, с авторучкой — он, в общем, содействия просил.
— И ты что, им веришь? Да если они тебя уже выделили — в покое ни за что не оставят.
— Но и деваться некуда.
— Тогда — давай! Действуй — содействуй. А я посижу посмотрю, как ты будешь перед легавыми пресмыкаться.
Однако, фельдмаршал не разделял чересчур категоричной критики ординарца. Он уже всё решил. Сперва надо разобраться со штабом.
— Господа офицеры, прошу внимания! Контора на хвосте, по их просьбе командовать парадом буду я. Неточности выполнения приказов, нерасторопности и разгильдяйства не потерплю.
— Что-то ты разошёлся…
— Молчать! Смирно! Построение в 12.00 на левом, отставить, на правом фланге. В походную колонну, по годам выпуска. Самые молодые — направляющими, остальные — по возрастанию. Провести среди людей соответствующую партполитработу, организовать и доложить через десять минут — в 11.55. Вольно!
Перед началом парада пришлось выйти к войску.
— Здравствуйте товарищи танкисты!
— Здрав — гав — гав!!!
— Поздравляю всех с праздником! Желаю здоровья и успехов в личной, боевой, политической и половой!
— Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!
— Товарищи танкисты! Орлы! Празднование сегодняшнего Дня танкиста омрачено. Оно проходит в сложной боевой обстановке, в условиях непосредственного соприкосновения с противником. Рельеф местности неблагоприятный. Противник окружил нас и готов сбросить в море, — Серёга картинным жестом указал на расположившиеся здесь и там патрульные машины. — Им контролируются основные транспортные артерии и коммуникации. Силы неравны. Так что же, сдаться? Нет, братцы! Военный совет принял единственно правильное и приемлемое для нашей офицерской чести решение. После прохождения церемониальным маршем рассредоточиться и группами малой численности прорываться на оперативный простор. В бой не ввязываться, на провокации не поддаваться. Все, кто останутся в Гурзуфе, погибнут в неравном бою. Господа офицеры! Там, за горой — Ялта. Именно там лучшие сыны отечества пропивают сейчас последние отпускные. Наш долг — помочь им в этом благородном занятии. Бра-а-тцы! В Ялте — вино и бабы. До восхода солнца отдаю вам город на разграбление. Однако прошу при этом соблюдать порядок и воинскую дисциплину.
— Р-равняйсь! Сми-ир-р-на! В походную колонну! По годам выпуска! С песней по сигналу белая ракета!
Едва Серёга занял своё почётное место на пивной бочке, пластмассовая пробка из перегретой на солнце бутылки шампанского устремилась ввысь.
Участники парада порадовали собравшихся зевак недюжинной строевой подготовкой и безукоризненной военной выучкой. Песенный репертуар также оказался подобранным с должным вкусом. Наряду с до сих пор состоящими на вооружении шедеврами типа «Солдаты — в путь», были исполнены историческая классика «Соловей — пташечка», «Солдатушки — бравы ребятушки» и нечто совсем модерновое «Хочу я стать совсем слепым». Замыкал шествие проходивший отдельной колонной, основательно поддавший старослужащий анархист. Он до того старательно чеканил шаг, громогласно выводя «Цыплёнок жареный», что это зрелище от души развеселило даже милицию.
К чести органов правопорядка, никаких враждебных действий с их стороны замечено не было. Участники парада организовывали мобильные группы по интересам и, не торопясь, с достоинством отъезжали на катерах в Ялту. Большинство участников парада не видело принципиальной разницы в месте продолжения банкета. Настоящему танкисту что Мулен Руж, что Рулен Муж — лишь бы баб побольше да водка рекой. Самые отчаянные, презрев унизительный запрет, остались на вражеской территории. Явно для ведения партизанских действий.
Серёга, с чувством выполненного долга, вступил на борт ялтинского катера последним из отбывавших. Только тут напряжение спало. Но язвительный спутник был тут как тут.
— Ну что, нашестерился? Будем считать, что вина мы уже выпили, остаётся кино. Кстати, ты что, на самом деле такой великий танкист?
— Как и остальные. Максимум — этой зимой на переподготовке командовал взводом ЗСУ-55. Это такие зенитные установки на танковом ходу. Что там говорил матрос — Ялта это вино и кино? Ну что ж, вина мы выпили — осталось кино.
— Раз ты такой военный, надо выбрать фильм, чтобы стреляли.
Но и в кино невоспитанный денщик занялся не совсем тем, за что заплатил деньги его нескупой покровитель.
— Серя, смотри какие тёлки! — не тратя время на поиски указанных в билетах мест, Василий плюхнулся сзади замеченной парочки подруг. Серёге пришлось последовать за ним.
— Девочки, а вы откуда?
— От верблюда, — не поленившись оглянуться и оглядеть кавалеров с головы до ног слаженным хором ответили высокомерные красавицы. Судя «по одёжке», точнее по запаху, ребята напрасно теряли время.
— А теперь, девочки, серьёзно. Вы бы не хотели сняться в кино? Нам как раз нужны две красивые барышни.
Глазки у девочек заблестели. Сложив губки бантиком и приняв вид, наиболее соответствующий понятию «невинность», та что справа соизволила пропеть ангельским голоском.
— Можно подумать, Вы — кинорежиссёр.
— Я — нет, — подстроившись в тон, выступил с ответной арией Василий. — Я — ассистент-оператор. А вот он — да. Только что окончили съёмку батальных сцен и на очереди круизная лирика. А это дело без красавиц не бывает. Мы за вами давно наблюдаем, и Ваша фотогеничность нас поражает. Так что могли бы взять Вас с собой. Новороссийск, Сухуми, Батуми, Сочи, а через четыре дня в Ялте опять и выйдете.
— А Вы не шутите?
Так долго Тип ещё никогда и никого не убалтывал. Тем более на такие шансы. Поэтому вместо словесных упражнений, предпочёл вещественные доказательства.
— Вот!
«Посадочный талон артиста шефской концертной бригады» с указанием названия теплохода и номера каюты возымел на будущих кинозвёзд магическое действие. Оставалось раздать инструкции.
— Отплываем в шесть. В пять нужно быть у «Ванды». Больших сумок не брать.
— В таком случае надо собираться уже сейчас. Мы живём далековато.
— Идите, собирайтесь в таком случае. Фильм мы вам потом расскажем. А если будет что интересное — и покажем. Как, кстати, кого зовут? Нас Сергей и Всеволод.
— Пудовкин, — не мог не прыснуть Серёга.
— А нас Илона и Анжела, — удивительные перемены произошли с девочками. Даже улыбаться начали.
— Такая же Илона, как я — Всеволод, — рассеянно глядя на удаляющихся подруг, оператор занялся вычислениями. — Илона, Алёна, то есть — Елена! Анжела, Анна, то есть — Аня! И наверняка из Москвы. В смысле из Тамбова.
— А сначала были неприступны как Нефертити с Клеопатрой!
— Ну да, Нефертутки — они всегда так. У твоей, кстати, ноги кривые.
— Господи, ты уже и поделил?!
— А ты как думал? Пока я тут пахал и сеял, ты пальцем не пошевелил, а урожай собирать — все в очередь за тобой?
— Кстати, ты это серьёзно затеял, или чтоб было куда ноги протянуть?
— Конечно серьёзно! Это старейший промысел на пассажирских линиях. Посмотришь, сколько сегодня матросы прогульщиц на борт посадят. А ты что против?
— Да как сказать…
— Ты что, кастрат?
— Жених.
— Ну, началось! Хотя, тем более, если жених. Прощайся с холостой жизнью. Две красотки ансамблем и со всей душой, а он сомневается! Ты отдыхать сюда приехал или спать по ночам? Рассказать кому — засмеют. Да в зоне бы за такое… .
— Знаешь что, Василий, я хоть и Великий зенитчик, но по низколетящим целям не стреляю. Если я в кого тут сильно влюблюсь — другое дело. А просто так — стыдно и некрасиво, как говорит моя невеста. Тем более, опасно для здоровья. Может накрыть поражённой целью. Кстати, как они пройдут на корабль?
— Господи, нашёл проблему! Трап и всё остальное — моя забота. Ты, главное, приготовь бутылку и не мешай.
Заангажированные кинозвёзды оказались существами пока что не избалованными и пунктуальными. Опоздали они всего на сорок минут, когда на корабле уже началась предотчальная суета. Сумки на судно затащил Серёга. Никто даже не спросил билета, когда барышни заходили на борт налегке, весело болтая с Всеволодом. Больше всего был доволен последний, так как теперь и бутылку Чемодану было ставить не за что. Поддержки никакой не оказал, в нужный момент на трапе не оказался, можно сказать — подвёл. Да и вообще — были ли левые пассажирки?
Девочкам на корабле очень понравилось. Всё было интересно и необычно. Едва «Удмурт» отошёл от берега, вспомнили об официальной версии своего пребывания на борту.
— А когда же мы будем сниматься в кино?
— По моему, вы уже «снялись». И, как раз в кино.
Оказалось, что никто и не возражает.
Однако, едва вернулись в каюту, деятельный ассистент тотчас задёрнул шторы и приступил к пробам. Сразу же стало ясно, что фильм будет порнографическим. Девочки зажеманились. Решив не ускорять естественный ход событий и дождаться естественной темноты, оператор отложил съёмки до ночи.
Не каждый вечер удаётся советским дискотёрам. Бывает, ведущий не угадает публику. Начнёт кормить забредших поплясать простых людей заумностями. Или наоборот, укачает отборных интелей тривиальнейшей попсой. Бывает, аппаратура подкачает или вездесущие проверяющие не дают развернуться. А бывает, просто не в духе человек — недопил или наоборот — с какой стати он будет стараться для других, если у самого на душе кошки скребут?
Вечер после Ялты был не из таковых. Всё получалось, даже скороспелый напарник был в ударе. Пока не ринулся на поиски неожиданно исчезнувших подруг. Серёга и без него прекрасно доработал один, но сильно устал после всего отведанного за день. Уже засыпая, удосужился задаться целым рядом вопросом:
— где носят черти оператора и девиц?
— куда запропастился Саша?
— чем был так занят обыкновенно недремлющий помполит и не переборщили ли участники операции «Штиль»?
О деталях проводимой миротворческой миссии Серёгу, как автора идеи и непосредственного участника, проинформировал Шура. В случае появления Саши в баре «Дельфин», Серёге вменялось всячески загонять его на Шуру и Муру. Однако, с момента начала танцулек, поджидаемый объект в баре так и не объявился.

3.3. Операция «Штиль».

Прогулявшись после обеда по Ялтинской набережной и похмелившись холодным пивком, Саша почувствовал себя разморенным. Пришлось вернуться на корабль. Поспав пару часиков не раздеваясь, Саша понял — чтобы придти в себя, пива явно недостаточно. В это время на судне работал только бар «Дельфин».
Такой негостеприимный вчера, бармен похвально исправился. Явно благодаря проведенной среди руководства разъяснительной работе. Началось с того, что Шура презентовал тезке, один за другим, три полных бокала водки.
— Комсомолу БАМа от комсомольцев ЧМП, — не моргнув глазом, легализовал он первое подношение.
Подход очень понравился гостю. Налаживались нормальные комсомольские отношения.
— То-то же! — сказал Сашок и, как принято во Всесоюзном Ленинском, осушил дармовой бокал до последней капли.
Второй бокал был за мудрое руководство партии, третий — за подрастающую смену — юных пионеров. При такой аргументации отказаться было решительно невозможно. Четвёртый тост, задуманный за скорейшее высвобождение развивающихся стран из под ига неоколониализма, не понадобился. Чуть позже член первичной комсомольской организации оказал вполне естественную услугу старшему по должности товарищу, проводив его для прохождения дальнейшего отдыха в каюту. Была проявлена забота и о скорейшем восстановлении здоровья вождя. Возле дивана, на котором тот улёгся, были оставлены пиво, лимонад и минеральная вода. Что их беспокойная душенька пожелает. Почти до самой полуночи никаких желаний не ощущалось. Зато потом стало хоть отбавляй.
Проснулся Саша от шума в коридоре, когда последние гуляки расползались по каютам. Быстренько снова уснуть не удалось. Разрывавшая организм жажда требовала срочного пожаротушения. Саша сел на краешек дивана и принялся накачивать организм влагой. Пил он всё подряд и вперемежку, однако все напитки имели немного противный, горьковатый привкус. «Наверное опять желчный. Надо отпиваться кефиром», — подумал Саша и почему-то вспомнил последний Всесоюзный Слёт — труднейшее испытание для комсомольской печени.
Почувствовав, что больше не входит, Саша снова плюхнулся на диван. В голове засела единственная мысль — поскорее заснуть. Но свершиться желанию утомлённого комсомольца не удалось.
Не прошло и часа, как Сашу подняли настойчивые позывы. Класс каюты, которым так гордился Саша, для данного корабля был действительно первым. Но в единой тарификационной сетке пассажирских морлиний сии апартаменты классифицировались не иначе как «каюта III -й категории». Кроме прочего, это означало наличие умывальника и отсутствие туалета. Пришлось пробежаться по коридорам. Все гальюны пассажирских палуб, оказались почему-то заперты. Саша метался как раненый зверь. Не светило ему счастье и там, где жили матросы. Саша чувствовал как истекают последние из отведенных на поиски, секунды.
Вспомнив, что он видел нечто подобное в каюте помполита, находчивый БАМовец рванул на нос корабля. Королёв не открывал на его громкий стук. Не оставалось ничего, как попытать счастья в соседней каюте. Благоразумно рассудив, что все офицерские жилища должны обладать примерно одинаковым набором удобств, Саша принялся тарабанить в дверь.
Открывшего дверь старичка в очках, Саша буквально смёл с пути. Попал он по адресу. Здесь было всё необходимое. Тем более, что каюта принадлежала врачу корабля, примерному блюстителю гигиены и санитарии Филимону Филимонычу, прозванному за свой панический страх перед заразой Инфекционычем.
Первый опрос больного происходил через дверь и привёл к установлению неутешительного предварительного диагноза.
— Что с Вами, голубчик? — ласково спросил добрый Айболит ужасного ночного гостя.
— Да вот, холера, привязалась этакая напасть на мою голову.
— Вы уверены? — с ужасом переспросил Инфекционыч. Слово «холера» последние десять лет вызывало у него панику и полуобморочное состояние. Именно за головотяпство во время непонятной вспышки этой ужасной болезни в семидесятом, он «получил по шапке» в ВМФ и не дотянул до желанной военной пенсии.
— Понос, головная боль, холодный пот, общая слабость?
— Точно!
— А сухость во рту?
— Ох, сушит!
— А температура?
— Горит всё. Водички будет у Вас?
— А стул?
— Что-что? — не расслышал Саша.
— Гляньте под собой — не имеет форму риса?
Саша глянул. Действительно — под ногами был постелен жёлтый половичёк. И связан точно как рисовые крупицы. Ну и чудак старик! Сколько тут живёт и не знает, что у него где.
— Конечно, похоже на рис. На рис больше всего и похоже!
— А цвет?
— Жёлтый, какой же ещё?!
Когда Саша, наконец, освободил кабинет, в нос ему ударил неприятный запах. Весь путь от двери до сортира был промыт противным дезинфицирующим раствором.
Хозяин каюты стоял в дверях вместе с Королёвым. Саша был остановлен жестом на полдороги. Для утешений помполит отвёл доктора в коридор.
— Не стоит паниковать. На мою ответственность.
— Но в Сочи будем только к обеду. За это время инфекция может распространиться по всему судну.
— Никуда она не распространится. Поместите в изолятор и понаблюдайте. Ещё раз повторяю — на мою ответственность.
— Ваша ответственность, голубчик, на микробов не распространяется. Согласно инструкции нужно срочно поставить в известность пароходство. Тем более, при таких симптомах.
— А вот это я Вам просто запрещаю. Если из-за каждого дристуна будем поднимать панику — нас засмеют, — и, зная с кем имеет дело, пошёл на риск. — Дайте бумажку — сейчас изложу все мои решения в письменном виде.
Саша уже понял, что сегодняшнюю ночь ему придётся провести больше сидя, чем лёжа. Поэтому он очень обрадовался переселению в изолятор с индивидуальным санузлом. Показав, где лежит постельное бельё и, оставив необходимые лекарства, доктор поспешно эвакуировался из инфицированного помещения.
Ранним утром измученного ночным бдением, уже успевшего похудеть страдальца, навестил Шура. Отважный бармен держался несколько отдалённо. Однако, стоило Саше очередной раз уединиться, заботливой рукой заменил содержимое упаковок с закрепляющими средствами на медикаменты несколько иного действия.
Слух о подозрительном больном быстро распространился по кораблю. Судорожно принимались все необходимые меры. Была сделана полная дезинфекция посуды, бытовых помещений и отхожих мест. Руководил всем лично помпа, необычайно довольный возможностью лишний раз погонять команду.
На траверзе Новороссийска судно поджидал санитарный катер.
Увидев его, поглощённый санитарным авралом Королёв, чуть не упал. Последствия могли быть такими, что даже представить страшно. Королёв метнулся в радиорубку. Так и есть. Проигнорировав запрет, доктор вынес сор из избы. Действительно, этого вполне можно было ожидать. Инфекционыч был единственным членом экипажа ожидавшим пенсии а не визы, и потому не праздновавшим помполита. Служил он только своему богу — медсанчасти пароходства и был себе на уме.
Вообще-то, по гениальному плану, Инфекционычу в разыгрываемом спектакле места не было. Под видом врача больного должна была навестить директор ресторана, имевшая интеллигентнейшую внешность и белый атласный халат. Именно она должна была посадить больного на строгую кефирную диету. И припугнуть больницей ближайшего порта в случае нарушения режима. Неожиданное вторжение подлеца к настоящему доктору все испортило.
Выносили Сашу на носилках, из-за чего на крутом трапе пару раз чуть не уронили в море. Замыкали процессию помполит с доктором, нёсшие личные вещи больного.
— Чует моё сердце — серьёзный случай, — каялся Инфекционыч принимавшим больного представителям береговой медслужбы. — Чем только ни пытался закрепить — фталазолом, левомицетином, энтеросептолом — бесполезно. Хотя главный врач пароходства сообщает, что эпидемиологическая обстановка по стране вполне нормальная. В худшем случае — дизентерия. Первая на наших кораблях за этот год.
— Это всё предположения. Вы же не знаете откуда он прибыл…
— Из обкома комсомола, — вмешался в разговор Королёв.
— Это ни о чём не говорит. Потерпите пару дней. Обследуем его, и всё будет ясно.
— И что будет, если вы ничего опасного не обнаружите? — не терпелось знать помполиту.
— Заберёте его на обратном пути. Если, конечно, будет себя хорошо чувствовать.
— Хорошо бы. А то жалко человека — испортил себе отдых, — искренне сострадая, вздохнул Королёв, а сам подумал: «Ох и пройдоха этот диск… — как его — кучер, что ли? Жукей он а не жокей! За этими варягами нужен глаз да глаз. Да поскорей от них избавляться. Иначе такие шустряки — того гляди и мне какую-нибудь козу вкарячат». Пальцы правой руки вновь зачесались. Верный знак того, что пора этим делом заняться вплотную. Что-что, а свою работу Королёв знал. Потому как никогда не считал себя человеком простым, но как минимум — выдающимся. Хотя бы из-за одной своей родословной.

3.4. Помполит Королёв.

Невозможно переубедить учителя физики, что после окончания школы можно прожить, ни разу не вспомнив о его любимом предмете. И не потому, что именно на этом поприще он измотал все нервы, угробил здоровье и, возможно, поломал личную жизнь. Вдалбливанию в головы учащихся законов, формул и зависимостей этот человек посвятил свою жизнь совсем не ошибочно. Сделанный ещё на заре туманной юности выбор оказался верным. Разумное, доброе, вечное посеяно. Бывшие ученики всю свою жизнь, пусть подспудно, но будут пользоваться приобретёнными знаниями: никогда не возьмут в руки ничего тяжёлого и будут держаться подальше от электричества.
Если это учитель не физики, а чего-нибудь другого, попытка оспорить важность его науки также обречена. Будь это ботаника, математика, рисование или даже пение. А учитель астрономии обязательно добавит, что в освоении глубин космоса — будущее человечества. И это правильно. Потому что бывший успешный ученик всегда окажется на высоте. Собираясь в гости, пресечёт попытку цветочника всучить ему ромашки вместо роз, не даст себя обсчитать, кроме букета подарит виновнику торжества собственноручно намалёванную картину, поддержит с гостями светскую беседу о звёздах, физических силах слабого и сильного взаимодействия, а под конец ещё и споёт что-нибудь не очень противным голосом.
И дело тут вовсе не в амбициях и требовательности учительской братии. Прокатитесь в трамвае, а заодно попробуйте объяснить контролёру, что вы задумались о звёздах и просто забыли закомпостировать талончик. Контролёр вам ни за что не поверит. По его глубокому убеждению человек рождён для того, чтобы, зайдя в транспорт, первым делом оплатить свой проезд. Если Вам повезёт в жизни и вы встретитесь с живым космонавтом, попытайтесь объяснить ему, что главное предназначение человеческого бытия — делать своевременные дырки в специально заведенной для этого бумажке.
На параллельном существовании астрономов и контролёров зиждется гомеостаз человеческого общества. Ещё в этой уравновешенной системе есть шахтёры и официанты, лётчики и золотари, колхозники и дипломаты. Аксиома о необходимости всех их доказана ещё в стишках для трёхлетнего возраста. Хотя, наличие некоторых видов человеческой деятельности объясняется, скорей всего, капризами природы. Эти, с позволения сказать, профессии, существуют лишь на определённом этапе развития. Особенно если общество опять зашло в небольшой исторический тупичок. Но в том и беда окружающих, что обладатели этих экзотических профессий куда более требовательны и деятельны, чем учитель физики или контролёр. На одной шестой суши до сих пор не могут очухаться от навороченного всего за несколько десятков лет беспокойной комиссарской плеядой: парторгами, комсоргами, политруками, секретарями и иже с ними.
С.С. Королёв был политработником в третьем поколении. Основателем славной династии был его дедушка с редким в то время именем-отчеством Сергей Сергеич. Именно его за несколько недель до штурма Зимнего выперли с «Авроры». И как раз за большевистскую агитацию. Однако, пламенным революционером он тогда ещё не был. Поводом к инциденту послужила найденная во время шмона увесистая кипа отпечатанных в Смольном прокламаций. Каждой из трёх разновидностей обнаруженных в его люльке листков было не меньше чем по сотне. Поэтому обвинение «агитация и подстрекательство» было вполне обоснованным. Как впоследствии признавался дедушка Серь-Серь внукам, подвела его крестьянская привычка запасаться впрок. Доставшийся даром почти годовой запас таких мягких и подходящих по размерам листочков, ещё раз подтвердил истину, что за всё в этом мире надо платить. Посидев немного под стражей и освободившись после известных событий, Сергей Сергеевич-Первый не придал особого значения тому, что произошло и скоро обо всём забыл.
Но к середине тридцатых о нём вспомнили. Неугомонные партархивщики в момент созидания Мифа о Великой Октябрьской, откопали славного матроса. Сергеич, будучи мужиком сметливым, уже понял куда дует ветер и сильно не противился. А ветер был устойчивый Зюйд-Вест, то есть дул в основном в северо-восточном направлении.
В Киеве, где он тогда осел, бравый ветеран прослыл умелым оратором и активным, хотя и малограмотным, публицистом. И, если редакторы местных газет выли от правки его заметок и статей, то в деле произнесения речей по любым поводам дедушка Королёв насобачился так, что его ставили в пример. Губкомовцы указывали горкомовцам, а те, в свою очередь, поучали райкомовцев и прочих: «Во даёт! Учитесь у старой гвардии! Настоящий агитатор — большевистской закалки!»
Почувствовав плотную струю попутного течения, старый революционер втянул в неё и хорошенько подтолкнул своего сына. К началу войны тот был уже старшим политруком в погранвойсках. Часть, в которой он служил, в самом начале войны была отрезана от своих. То, что от нее осталось, влилось в прорывавшуюся к своим мотострелковую дивизию. В ней Сергей Сергеевич-Средний и довоевал до конца войны.
Мужиком он был простым и храбрым, поэтому досталось ему и ран и контузий. С пошатнувшимся здоровьем, сильно переживая, Сергей Сергеич поддался уговорам жены и демобилизовался. Тяжёлая разлука с армией, частицей которой он себя вправе считал, убедила его не изменять второму призванию — партполитработе. Не прижившись из-за своей фронтовой принципиальности ни в заводском парткоме, ни в райкоме, Сергей Сергеевич нашёл-таки занятие по душе. Начал учить и воспитывать молодёжь в духе убеждённости и идейной преданности. Целиком отдав себя новой работе в должности старшего преподавателя кафедры Истории КПСС одного из технических ВУЗов Донецка, очнулся он только через три года. Растормошили его назойливые советы коллег и дирижировавшей ими жены.
— Писать, писать надо!
— Да что писать?
— Диссертацию! В два раза больше получать будешь!
Идти в аспиранты было поздновато, пришлось вкалывать без отрыва от преподавательской работы. На кафедре Сергею Сергеевичу выдали сказочно перспективную тему: «Роль товарища Сталина в послевоенном подъёме народного хозяйства Донбасса». Старый рубака кинулся воплощать в жизнь идею раскрытия и увековечения роли любимого вождя. Коллеги, кто с завистью, кто сочувственно, поглядывали на его барахтанья в бумажном море. Не утонуть в нём среди бесчисленных упоминаний о любимом рулевом, было невозможно. Потеря Вождя и Учителя в пятьдесят третьем только прибавила сил.
Первый раз диссертация была готова в пятьдесят четвёртом, но не была принята к рассмотрению из-за недопустимо большого объёма — 2330 страниц печатного текста. И, как ни распинался соискатель, доказывая учёному совету института, что короче отразить Огромный Вклад нельзя, уже нюхавшие воздух коллеги были неумолимы. Писал Сергей Сергеевич диссертацию четыре года, а сокращал непослушными на кощунственные деяния руками, ещё три. Однако, вполне в духе грядущих перемен, одобрять диссертационную работу не спешили. Участившиеся съезды и пленумы навевали определённые размышления. И лишь один Сергей Сергеевич, чрезмерно занятый работой и ничего не замечавший, сохранял энтузиазм. Резолюция «О преодолении культа личности» нисколько не отменяла остальных заслуг вождя, но и казалась чудовищной исторической ошибкой. Покатав неугомонного коллегу ещё несколько лет «по мелочам», кафедра вместе со всем советским народом с воодушевлением встретила еще один партсъезд, после которого защита диссертации на выбранную тему стала окончательно невозможной.
Убитый горем Сергей Сергеевич впервые без возбуждения и блеска в очах прорабатывал со студентами материалы исторического съезда. А приняв экзамены, слёг в больницу с диагнозом «сердечная недостаточность».
Не лишённые достаточной сердечности коллеги, чувствуя свою вину в случившемся, пошли навстречу. Была одобрена новая, не менее благодатная тема — «Роль Н. С. Хрущёва в развитии народного хозяйства Донбасса». Весьма благоприятным обстоятельством являлся тот факт, что свою рабочую карьеру Дорогой Никита Сергеевич начинал именно в их горняцком крае.
Сергей Сергеевич ожил в одночасье. Большой опыт работы в схожем направлении научных изысканий позволил закончить диссертацию в рекордный срок — за полтора года. Но тут, как выражаются в научных и картёжных кругах, претендент «врезался». Выяснилось, что тема его диссертации слово в слово совпадает с темой кандидатской одного из молодых секретарей обкома партии, заочно учившегося в аспирантуре престижного столичного ВУЗа. Проигрывая в исходном положении по всем статьям, пришлось принять условия соперника — пропустить его на полгода вперёд и сосредоточиться только на угледобывающей отрасли, отразив это соответствующим образом в названии.
В итоге диссертация была с блеском защищена. Но диплома кандидата наук Сергей Сергеевич так никогда и не получил. Пока материалы защиты рассматривались в Высшей Аттестационной комиссии, прошёл ещё один злополучный для диссертанта Пленум. Имя недавнего Генсека было предано забвению.
Стойко пережив очередную пощёчину судьбы, навек связанной с переменчивыми политическими реалиями, убелённый сединами боец пошёл врукопашную. «Роль КПСС, её стратегия и тактика в становлении и развитии Донбасса — важнейшего индустриального района страны»!!! Диссертация подобного масштаба могла быть только докторской. Сергей Сергеевич пахал как вол. О нём ходили не только насмешливые анекдоты, но и сочувственные легенды. Работа спорилась. Помогал нажитый волей-неволей прагматизм. За каких-то два года, свалив все мыслимые и немыслимые преграды на пути к цели, многострадальный герой добился своего. Редчайший в истории советской гуманитарной науки случай произошёл. Минуя кандидатскую ступень, Сергей Сергеевич получил диплом доктора наук, должность заведующего кафедрой, но через год умер.
Незадолго до кончины, в инфарктном отделении кардиологической больницы он успел напутствовать своего младшего сына. Долгожданный после двух дочерей, наследник был назван в честь героического деда. Хотя, говаривали, сам Дед — Матёрый Королёвище — назвал своего чада строго из озорства. «Я был всю жизнь Серь-Серь и ты попробуй!»
Угасающий отец с гордостью вглядывался в сына — бравого курсанта, но душевного спокойствия не испытывал.
— Сынок, а ты хорошо подумал, пойдя по политической линии?
Неизбалованный вниманием и, тем более, пониманием вечно занятого родителя, сын знал как поубедительней и покороче организовать разговор с высоко сознательным отцом.
— Конечно! У нас партия всегда впереди. А мы, политработники — в авангарде, — не солгал он отдающему богу душу батьке.
Имевший и повод, и время поразмышлять, отец поморщился. Однако, не имея в запасе растраченных понапрасну жизненных сил, только и сказал тихонько:
— Смотри, сложное это дело, сынок. Очень переменчива судьба.
При этом он как в воду смотрел.
Учился Королёв — Младшенький в уникальном, равноудалённом на тысячу километров от всех морей и океанов Высшем военно-морском политическом училище. Находилось оно в стольном граде Киеве. Подальше от военных морей и поближе к высшей политике. Служить начал на большом крейсере, ходившем в дальние океанские походы.
Пошла служба у молодого политработника. В срок получив третью звёздочку и, представив себе сколько ещё тянуть до четвёртой, славный наследник революционных традиций решил не ждать кадровой милости сложа руки. При помощи хитроумных комбинаций с копировальной техникой и вырезками из газет тридцатых годов, он решил форсировать продвижение к заветным адмиральским атрибутам. Неизвестно откуда появившиеся во флотской газете статьи о славном внуке помогли ему оказаться в поле зрения раздающего звёздочки высшего командования. Теперь главным было не подкачать самому.
Не давая спуску никому и ни в чём, молодой жёсткий замполит прослыл в характеристиках твёрдым, убеждённым, принципиальным. Одним словом, перспективным в глазах нужного ему начальства. В глазах совсем не нужных ему прочих сослуживцев, он был тем, кем и был на самом деле. Не тонущим в воде веществом органического происхождения, которое гордые моряки не то, что не исследуют — вёслами стараются не задевать.
За много лет до исторической встречи двух Сергей Сергеичей на борту «Удмуртии», крейсер, на котором служил Королёв, бункеровался в порту дружественной африканской державы. В одно из увольнений на берег будущий адмирал исполнил главный каприз молодой супруги. Прибыл на судно вместе с рослым шимпанзе. Матросов и офицеров, не избалованных обилием живности на корабле, такая роскошная покупка отрешённого от жизни карьериста повергла в изумление. Кроме безмозглых канареек, попугаев и рыбок, более или менее наделёнными душой животными на корабле были всеобщие любимцы камбузные коты Жорка и Варяг. Появление полномочного представителя далёких предков сразу вызвало бурную волну ухаживаний за ним. Причём, как со стороны младшего, так и со стороны нарушавшего собственные инструкции старшего по званию плавсостава.
При этом сразу было замечено, что Mr. Monkey — мужчина каких поискать. Но начисто лишённый любезного общества хвостатых подруг, Моня уже на второй день скатился до презренной философии пастуха Онана. При этом частота маструбационных актов животного была настолько высокой, что боцман Семенищенко высказал предположение, что есть и спать ему будет просто некогда. «И вообще оно скоро умрёт», — был прогноз боцмана. Но это были ещё цветочки.
Среди большого числа советчиков, решивших поучаствовать в обезьяньей судьбе, возобладало мнение, что только усиленная физическая нагрузка может вывести подопечного из опасного пике. Практика, проверенная на тысячах матросов, была в первый же день повержена своенравным четвероруким. Физическим упражнениям на мачтах и вантах Моня предпочёл дальнейшее грехопадение. Первым о беде доложил вездесущий Семенищенко.
— Жорку дрючит, сволочь. Жалко смотреть. Дай, замполит, пару боевых — я его в миг уложу. Или просто разреши утопить, — со слезами на глазах доложил боцман о первой увольнительной на палубу полового пирата.
— А что я скажу дома? — опешил Королёв.
— Что падлюкой оказался. Утонул, наконец.
— Да про него дома пока никто не знает. Может и не было никакой обезьяны!? Но куда я дел деньги? В борделе просадил, что ли?
— Ну Вы смотрите, старшой, дело Ваше. Только я бы такого гада наедине с молодой женой не оставил ни на секунду, — умудрённый житейским опытом боцман продумал разговор до конца.
— Митрофаныч! Давай его довезём, вручим, а на следующий день… Нет! В тот же вечер ты мне поможешь и дело с концом, — только тут Королёв начал догадываться, почему этот примат был уступлен бывшим хозяином так дёшево.
Благоразумный боцман, с трудом подавив нестерпимый зуд в указательном пальце правой руки, согласился со старшим по команде и званию.
Всё оставшееся время плавания гигант неясно кому предназначенной любви провёл запертым в санузле. Заточение, видимо, было для него не мучительным. Ни одной жалобы с его стороны не поступило. Совмещая любимое занятие с поглощением бананов и прочей экзотики, прихваченной с хитрой базы, африканский гость блаженствовал. Парень он был способный и очень быстро научился набирать ванну. Новая водная стихия, судя по всему, придавала неописуемо чувственные оттенки и без того острым ощущениям. А так как регулировать температуру, выпускать воду и закрывать кран он так и не научился, пришлось его этого удовольствия лишить. Моня так возмутился, что переколотил всё что билось, трескалось и ломалось. Ванна стала наполняться утром и опорожняться перед сном в присутствии хозяина каюты. Моня бузить перестал, но злобу затаил. Начал царапаться и кусаться, пытался прошмыгнуть мимо ног открывавших дверь посетителей.
В итоге всё складывалось весьма благополучно. Корабль прошёл Дарданеллы и Босфор, скоро должны были показаться родные берега. Во всю шла подготовка к приёму катера командующего для церемонии торжественной встречи с Родиной. Пронизанные солнцем, пропитанные солью и потом морские витязи драили палубу и медь, утюжили клёши.
Наконец, команда в парадной форме выстроилась на плацу бака. Королёв знал, что обходя команду, адмирал обязательно перекинется парой слов с уже знакомым ему внуком Авроровского агитатора. Осознание важности момента вылилось в мандраж, усугублявшийся последствиями чрезвычайной занятости в последние часы. Королёв знал как важен для произведения впечатления бравый и молодцеватый вид, принять который не представлялось возможным. Поэтому за несколько минут до швартовки адмиральского катера он отважился улизнуть из строя. Ввиду измерявшегося секундами запаса времени, мочеиспускание было осуществлено в ближайшем гальюне — Мониных апартаментах.
До конца уверенный в себе Королёв встал в строй, предвкушая какой неотразимый вид он будет иметь в глазах адмиральской свиты. В том, что с его помощью каперанги от политики непременно попытаются доказать диалектическую закономерность преемственности поколений революционных матросов, Королёв — Самый Младший не сомневался ни минуты.
И всё же, он упустил из виду одно маленькое обстоятельство. Ниспосланное дьяволом существо заметило, наконец, никелированную штучку, лишавшую его обожаемой свободы. Здоровый инстинкт страстного любовника, не желающего проводить свои молодые дни в заточении, в тысячи раз усилил возможности дремавшего возле нулевой отметки разума.
Контр-адмирал кончил свою краткую, прочувствованную речь. На очереди было музыкальное оформление ритуала. В этот момент на выдраенную до стерильности палубу меж рядов личного состава вырвалась странная парочка. Впереди с отчаянным воем нёсся бедняга Варяг. За ним, раскачиваясь на четырёх конечностях, но не уступая преследуемому в стремительности, галопировал Моня. При этом было заметно, что он безмерно рад этой случайной встрече. Испытанный на тысячах собак, кошачий манёвр по вертикали успеха не принёс. Сграбастанный зверскими лапами насильника, неудачливый котяра в считанные секунды оказался на рее возле поникнувшего от штиля государственного флага, до которого было хвостом подать.
По своевременному жесту капитана, душераздирающие крики бедного животного были заглушены раскатами государственного гимна великой морской державы. Однако сей ход оказался недостаточным, чтобы сладить с попыткой сексуального инакомыслия во вверенных под защиту флота территориальных водах. Ввиду затянувшегося коитуса накачанного жаркими африканскими кровями животного, гимн пришлось играть трижды. Судорожно соображавший руководитель судового оркестра очень пожалел, что в ходе последнего призыва полностью обновил состав. Кроме гимна, с непонятливыми салагами удалось разучить только встречный марш и «Варяг». Для продолжения музицирования был выбран последний. Именно под «Варяга» чудовище отпустило посрамлённого грозу камбузных крыс и устроилось на рее в развязной позе, свесив ноги-руки и блаженно высунув язык. Не доиграв мелодии до конца, оркестр нестройно затих.
— Чей обезьян?! — прогремел над акваторией львиный рык адмирала. Сухумский грек, человек южный, он тяжело как никто другой, пережил надругательство над мужским достоинством такого уважаемого животного, как камбузный кот. — Под суд! Всех под суд! Особенно виновных! За моральное разложение, за оскорбление государственного флага и гимна! Какой пример матросам подаёте?! Куда смотрят замполиты?!
До суда дело, конечно, не дошло. Но и о дальнейшей карьере в ВМФ не могло быть и речи. Затаив обиду на военное тупоумие и формализм, обладатель диплома профессионального военно-морского политика подался на торговый флот. Там, после ряда овеянных недомолвками недоразумений, связанных с загранрейсами, Королёв тоже долго не задержался. Известно так же, что в кают-компаниях судов, на которых он заправлял, фильм «Полосатый рейс», многие сюжеты которого были явно почерпнуты из жизни, категорически запрещался к прокату.
В конце концов, оказался он на пассажирских внутрисоюзных линиях. На одном из судов, носивших неофициальный статус «штрафной роты». Экипаж на таких кораблях делится на две категории — те, кому визу ещё не открыли и те, кому её в силу определённых заслуг уже закрыли. Сам Королёв принадлежал ко второй категории. Но, как и все остальные, совершенно не наивно, ожидал её повторного открытия. На вооружении кадровиков пароходства была доктрина о неуклонном перевоспитании кадров и, в итоге, виза открывалась почти всем. Просто кому раньше, кому позже.
Поэтому главное, чего не хотел Королёв — это хлопот и неприятностей.
А от этих диско — сосунков ничего иного ожидать не приходилось.

3.5. Сочи, Батуми, Сухуми.

В Сочи пришли только к обеду. Поэтому времени погрызться с напарником было хоть отбавляй. Проснувшись утром, Серёга обнаружил его уже созерцающим скучный потолок. За наивный вопрос «А где же девочки?» Серёга чуть не получил.
Оказалось, что во всём виноват именно он со своей работой. Если бы он не привязал, его, Типа к рабочему месту, эти кавказские козлы никогда бы не увели тёлок прямо из под носа. Но ничего, их вещи остались здесь, и он с этими суками ещё разберётся.
— Ну и слава богу, — подытожил итоги авантюры Серёга.
— Интересно, твоя избранница — такая же дура, как и ты? Или не теряет время даром? Жених недорезанный!
Это было, конечно, уже слишком. Однако, сойти на берег и валить на все четыре стороны Тип категорически отказался, потребовав, как минимум, денег на самолёт. Сошлись на том, что каждый остаётся при своём мнении и взглядах на жизнь, но условия заключённого ещё в Одессе соглашения незыблемы. Попортив немного бумаги и поняв, что с таким настроением творить невозможно, Серёга собрался на берег.
— Что такое Сочи? — спросил он у Чемодана.
— У-у-у… Сочи — это класс! Но если деньги в количестве поддающемся счёту — с пляжа лучше не выходить. Без хороших бабок в городе делать нечего.
— Понял! — рапортовал Серёга и, тут же получив на прокат маску с трубкой и ласты, рванул в сторону пляжа.
Вернулся он только к вечеру — усталый, но довольный. Как юный пионер после похода к гнезду зяблика. Оказалось, напарник за целый день никуда не выходил — сидел в засаде, поджидая коварных изменщиц. И, хотя бессовестные девушки так и не объявились, в целом поступил он очень хорошо. Хотя бы потому, что не покидал корабль.
Потому что утром были Батуми.
— Что такое Батуми?
— Дельфинарий и базарий.
— И всё?
— Море грязное, вино кислое.
— Ну, дельфины — это, наверное, по твоей части. А вот базар — явно по моей, — обосновал раздельное пребывание на берегу Тип и, едва сойдя на берег, потерялся из виду.
Полностью доверяя специалисту, Серёга не вышел за рамки рекомендованной программы. На корабль он вернулся ещё до обеда и сразу принялся за ожидавшие его дела. Работа спорилась. Один раз отвлекли кинозвёзды, пришедшие за вещами. К вечеру Серёга сделал всё что хотел. Глянув на часы, с удивлением обнаружил, что до отхода осталась четверть часа. Сидеть в каюте в самые интересные моменты плавания, такие как отчаливание, причаливание, столкновение с айсбергом или торпедная атака, глупо. Серёга вышел на палубу поглазеть на что-нибудь, прогреться после старавшегося на совесть кондиционера, а заодно и соседа повидать. Наверняка специально не заходит в каюту — шатается по кораблю и дуется. Но того не было не только на палубе, но и нигде, где он вообще мог быть. Ни в баре, ни в ресторане, ни в музсалоне. Серёга начал нервничать. Чем ближе было время отхода, тем тревожнее становилось на душе. За пять минут до отплытия место непосредственных переживаний было перенесено прямо к трапу. Наконец, его маета, бесконечное прикуривание новых сигарет и глупые вопросы не остались незамеченными.
— Ждёте кого, что ли? — ехидно осведомились ставшие подозрительно вежливыми матросы.
— Напарник запропастился, — честно признался Серега.
— Это ничего, бывает, — матросы весело переглянулись. — До Одессы далеко — догонит.
Надо сказать, что для дежурящих на трапе моряков подобные сцены являются излюбленным развлечением. Особенно, когда доведенный до безумия пассажир умоляет обождать ещё минуточку.
В дальнейшем события могут развиваться по разным схемам. Самый неинтересный исход — когда опаздывающий успевает появиться в последний момент. Как будто ждал за ближайшим углом и хладнокровно отсчитывал душещипательные секунды.
Намного забавней, когда отошедший от причала всего на пару метров корабль становиться недосягаемым. В этом случае опоздавший бестолково бегает взад и вперёд, машет руками, скачет, кричит противным голосом и вообще ведёт себя очень глупо. Простая истина, что кто не успел — тот опоздал, никак не хочет помещаться в его разгильдяйской голове.
Дальнейшее зависит от личности опоздавшего. Пьяницу, потерявшего счёт времени в ближайшем кабаке, не подберут никогда. Раззяву курортника тоже вряд ли. Могут сжалиться над старушкой. Догонять теплоход — задача не из лёгких. Если опоздавшая — далеко не старушка, шансы тоже весьма положительны. Известны случаи, когда рассмотрев проказницу в бинокль, старые морские волки давали задний ход чуть ли не от ворот порта. Да ещё и извинялись, что заставили поволноваться такую прелестную мамзель.
Когда истекали последние секунды, Серёга дошёл до стадии «обождать минуточку».
— Ещё чего! — весело и с явным удовольствием отказал бородач с лычками, видимо, старший на трапе по швартовому расписанию. Суета на его посту была замечена с нависшего прямо над головой мостика.
— Что там у вас? — поинтересовались по спикеру голосом капитана.
— Дискарь потерялся.
— Неудивительно, — хмыкнул в свой рупор помпа.
— Поднимай трап, отдавай носовой, — начал процедуру отчаливания капитан.
В этот момент на набережную, к которой был причален корабль, влетела кавалькада лимузинов редкого, явно заграничного происхождения. Машины неслись прямо через скопления зевак с включёнными фарами и непрерывно сигналя. Высыпавшая из машин толпа из бесформенной быстро превратилась в упорядоченную, явно кого-то провожавшую. Решив, что опаздывает кто-то из местного начальства, капитан благоразумно распорядился с отходом повременить. Как ни странно, отплывавшим шишкой оказался Тип.
Провожавшие не спешили. Тосты за счастливую дорогу следовали один за другим, кавказское красноречие искрилось, шампанское лилось рекой. Явно курортные барышни, составлявшие белокурую половину процессии, плакали навзрыд. Всем было очень жалко отпускать «дорогого Василия».
— Уважаемые, Вы бы не могли немного поторопиться? — деликатно осведомился по громкой связи капитан. Уж кто-кто, а он досконально знал все тонкости общения с аборигенами здешних вод.
Правильно оформленная просьба немедленно возымела действие.
— Хороший человек очень просит! — пронеслось в толпе и Василий вмиг оказался у трапа.
Без конца оборачиваясь и делая вопящей толпе ручкой, пьяный в дым Васёк, наконец, забрался на корабль.
— Последний раз я видел нечто подобное в Ливерпуле в шестьдесят шестом году, — признался бородач. — Но тогда провожали сразу четверых.
По ведшей с мостика лесенке, взглянуть на диковинку спускался помполит.
— Кажется, я не опоздал? — оператор был явно доволен своевременной явкой на службу. Попытавшись оформить свой рапорт соответствующим жестом, герой дня потерял равновесие и, как жаба, растянулся у ног спускавшегося начальства.
— Конечно, как раз во время! — почему-то радостно сообщило то, переступая через неожиданную преграду.
И был вечер. Очень похожий на предыдущий. Серёга опять работал один.
И было утро. Очень похожее на предыдущее. Только за окном сверкал призывными солнечными бликами сухумский пляж. Серёга оканчивал статью. Работа спорилась. «Что значит свежий воздух и здоровый образ жизни!». Спиной он чувствовал, что Василий уже проснулся и созерцает потолок.
— Что, скучно? — участливо спросил Серёга. Ответа не последовало. Серёга готов был начать неприятный, но необходимый в данной ситуации разговор, но провинившаяся сторона его явно избегала. Василий молча встал, посмотрел на Серёгу с сожалением и направился к двери.
— Ты куда?
— На берег. Набираться сил для ударного труда.
— Только, пожалуйста, без вчерашних фокусов. Иначе лучше не приходи.
— А уж это как получится, — веско аргументировал попутчик. — Хотя не волнуйся — буду вовремя.
«Ох и нашёл я помощничка на свою голову!» — отчаявшийся Серёга готов был отдать всё, лишь бы избавиться от кошмарного спутника. Больше всего Серёгу смущало то, что невозможно было даже представить, что твориться в этой коротко остриженной голове. Люди, образ мысли, логика и мотивы поступков которых не поддавались его пониманию, ещё с детства представлялись Серёге засланными на Землю марсианами. Василий, безусловно, был марсианским вождём.
— Что такое Сухуми?
— Пляж, обезьяний питомник, «Псоу», «Букет Абхазии» и самтрестовские коньяки на рупь дешевле чем везде. Конфликтовать с местным населением не рекомендуется.
— А базар есть? — опасливо спросил Серёга.
— Базар есть везде, особенно на Кавказе. Твой напарник тоже про него спрашивал.
— То-то и оно, — Серёга тяжело вздохнул и, обуреваемый нехорошими предчувствиями, отправился отбывать свой отдых.
И снова был вечер. Серёга обречёно ждал у трапа. Помпа, торжествуя, наблюдал сверху за набирающим штрафные очки обер-дискотёром. Не отставали и другие члены команды.
— Пять минут до отхода, — с явным удовольствием сообщил бородатый. Серёгу как током ударило.
— Четыре, — новый электрошок.
— Три, — Серёгу колотило так, как будто через три минуты его предстояло запускать в космос.
Вдруг, в толпе зевак, собравшихся поглазеть на величественное зрелище отплытия, произошло оживление. Спиной вперёд, маша руками, чтобы не упасть, от массовки отделился заблудший. Устоять ему так и не удалось. За ним по пятам следовали разъяренные кавказцы в возрасте, в котором руку на ближнего просто так не поднимают. Пинали и лупцевали дорогого Василия нещадно и до самого трапа. По ходу мероприятия тот сумел-таки достать посадочный талон и махал им как последней надеждой на спасение. Обязательный на нижнем конце трапа местный милиционер шагнул навстречу нарушению порядка. Преследователи оставили подопечного и растворились среди собравшихся.
— Вот видишь, я опять не опоздал! — гордясь своей пунктуальностью, радостно доложил герой.
— А за что побили?
— Понятия не имею! Я делал только то же самое, что и вчера. Загадочные грузинские души! — картинно разводя руками, Василий потерял равновесие и брякнулся, хотя и на спину, но строго на вчерашнее место. И прямо под ноги нисходившему помполиту.
— Завтра утром ко мне, — без малейших эмоций, уже привычно переступая через тело, только и сообщил тот.

3.6. Благороднейшая из миссий.

Тот, кто в мимолётном раздражении думает, что самое худшее — ждать опаздывающего поезда, конечно глупит. Намного хуже ждать собственной казни. Тогда воспоминания об опаздывавшем поезде, вызвавшем некоторое вынужденное безделье, представляются самыми прекрасными моментами уже прожитой жизни.
И всё-таки, даже при полной безысходности камеры смертников, ходить на гильотину без приглашения совсем глупо. Серёга маялся в тесной каюте, ожидая посыльного. Проклятущий виновник всех бед и несчастий хладнокровно пребывал в скуке. Очень хотелось его убить, а там будь что будет. Останавливали элементарное незнание процедуры убиения да нежелание пачкать руки. Наконец, корабль резко повернул к берегу. Показался дымящий трубами цементного завода Новороссийск. Значит, ещё как минимум час помполиту будет не до них. Потом, конечно, не забудет, но это потом. А пока можно обдумать, как лучше складывать манатки. Да надеяться на чудо. Потому что если бы чудеса изредка не случались, то и слова такого в русском языке не было бы.
Едва теплоход пришвартовался и был подключен телефон, последовал звонок из инфекционной больницы. Прихода «Удмуртии» там, видимо, ждали с нетерпением. Капитан не отвечал, соединили с помполитом.
— А мы вашего больного уже вылечили, — радостно сообщил энергичный молодой голос, — можете забирать хоть сейчас. Никакой инфекции и в помине не было.
Остальные новости были тоже одна лучше другой. В организме пострадавшего были обнаружены следы слабительного, хотя наиболее вероятная причина расстройства — сильное алкогольное отравление. Обо всём этом уже стуканули в пароходство. Сам больной в прекрасном здравии и рвётся продолжить прерванный рейс. Если удастся уговорить эскулапов подержать его ещё пару дней, это ничего не решит. Не на Удмурте так на Таджике доберётся до Одессы, живучая тварь. Там обязательно захотят поговорить с пострадавшим. Представив, что произойдёт когда этот мерзавец откроет рот, Королёв погрустнел. Конечно, во всём виноват паникёр Инфекционыч, но упускать такую возможность расправиться с дискосволочами нельзя.
— Двенадцатую каюту ко мне! С вещами!
— На берег! Сейчас же — на причал! Со всеми ящиками и лампочками! — закатил припадок с топаньем ногами и брызганьем слюной, помполит. — Этот ваш собрат по отряду поцовидных уже здоров как бык и вот-вот вернётся на судно. А в Одессе меня ждут ежовцы в халатах. Спаивателем пассажиров, отравителем младенцев меня сделали! На берег, сукины дети! — Королёв верещал так, что люди на причале в недоумении останавливались. — К Евгенимарковне! На берег!
— Спасибо, что не за борт, — мрачно поблагодарил Серёга.
Марсианские мозги Типа оказались более устойчивыми к стрессам и поддерживали холодную рассудительность даже в отчаянных ситуациях. В том, что основные претензии выдвигаются по делам давно минувших дней, обвиняемый усмотрел шанс.
— Шеф! Но Вам от этого лучше не будет. Сядет этот Саша-Каша на вашу корабель и Вы думаете кто-нибудь Вам поможет, как это искренне сделали мы? Я очень не верю в такие энтузиазмы.
— Ну?
— Давайте, мы сходим проведать его в больничку, Вы его больше никогда не увидите и, конечно, у Вас больше никогда не будет с ним никаких проблем.
— Ты что, сукин сын, меня ещё и на мокрое дело подбиваешь?
— Что Вы, шеф! Мероприятие будет строго профсоюзным. У нас как раз большой опыт проведывания выздоравливающих. Особенно в казённых домах.
Деваться было некуда. Тем более, он вообще не причём. О том, что под видом дискотечников на корабле орудуют опасные уголовники, пароходство было поставлено в известность ещё из Ялты.
Было дано добро, но внутри самой профсоюзно-диверсионной группы произошёл раскол. Расходились по принципиальному вопросу выбора средств решения поставленной задачи. Тип настаивал на грубом запугивании сродни уголовно преследуемому шантажу, Серёга предлагал более гибкие методы психологической войны.
— Я ему приставлю к боку мессер и скажу: «Слышь, корешок! Если ещё раз подойдёшь к какому-нибудь кораблю, я тебя отловлю, подвешу за ноги, возьму большую палку и начну бить. Буду бить по рукам, ногам, голове, по рёбрам — по чём попало. Сначала ты выплюнешь сердце, а потом печень. Тогда я тебя заставлю всё это съесть вместе с ботинками. А если ты этого не сделаешь, я вгоню тебе эту пику так, что из другого бока вылезет!»
Серёга не мог похвастаться наличием столь ясного и детально разработанного плана. Но, на правах руководителя операции, он категорически настоял на собственноручном исполнении миссии.
Проведывателем он оказался ещё тем.
Заявившись в больницу с огромным букетом надранных по клумбам роз, Серёга направился прямо к главврачу. Принимая во внимание революционную решительность матросов, для страхделегата флота было сделано исключение. Были выданы халат и разрешение входа на территорию. Потребованный в сопровождение лечащий врач прибыл в рекордные для советского здравоохранения сроки. Сам наблюдаемый был вызван на улицу.
Болтавший с лечащим врачом о том о сём визитёр жестом остановил летевшего обниматься Сашу и таким же образом усадил на скамейку неподалёку. Из происходившего вполне можно было заключить, что разговор идёт о выздоравливающем. Посетитель сопровождал беседу выразительными жестами. Крутил головой, выкатывал глаза и всё больше грустнел, с сожалением поглядывая на больного. Наконец, обсуждение прогноза погоды, сулившего нежелательное в разгар курортного сезона ненастье, было завершено и врач был отпущен.
Не давая руки, проведывающий сунул проведываемому букет и уселся на противоположный край скамейки.
— Братцы, спасибо, что не забыли! Тут тоска зелёная. Никакой инициативы, полное безразличие к досугу больных. Я так заскучал — волком вою. Особенно когда представлю, какая сейчас на теплоходе красота. Ох, пошатался бы я сейчас по палубам! Пиво по ночам снится! Да и водочки бы отведал из морозилки с превеликим удовольствием. Кстати, нашёл у себя ключи от изолятора. Даже не хочется с ними расставаться. Вроде как последняя ниточка связывающая со всем этим корабельным миром, — словесный понос из Саши пёр не слабее обычного. Однако, пришедший ничего не отвечал, сидел потупясь и мрачно разглядывал свою обувь. Саша опешил.
— Парни, Вы что? Случилось что-нибудь, что ли?
Серёга рассеянно глянул на Сашу, но продолжал молчать.
— Ребята, ей богу — в чём дело?
— Скажи честно, старик — ты зла на нас не держишь?
— Да за что?
— Ну, микрофон тебе тогда сразу не давали. Баб голых не показывали на экран как ты просил… .
— Господи, да какие счёты?
— Ну и слава богу! А то я думаю, ежели чего — как мы жить будем? Не дай бог не простишь нас перед … этой, как её? Ну, перед расставанием, в общем. Тяжело потом жить с камнем на душе. Уж я то знаю! Дядю своего, инвалида, когда-то на лестнице не удержал. Так он на коляске до самого низу и съехал. Как он потом на меня смотрел! Так и не ведаю до сих пор — простил меня перед смертью или нет.
— Парни, да Вы что! У меня стул уже как у космонавта!
— Не знаю, какой стул у космонавтов, но кое-что из земных делишек мне, допустим, известно.
— Да я настоял, они меня сегодня уже выписать согласились!
— Во-во! Им это только и надо! Человека — за ворота и ответственность с плеч долой! У них узкая специфика — инфекция. А если человек от чего другого кони двинет — они тут не причём.
— Так ведь не хотели выписывать! Хотели чтобы я ещё укрепляющий курс прошёл. Обследовать заодно предлагали.
— Во-во! Они себе задницу всегда прикроют как положено, а что с тобой потом будет — им наплевать. И то, что драгоценное время теряется — им всё равно. Может ещё и не совсем поздно! Ну, отрежут полжелудка или половину кишок — что-то да останется!
— Да в чём дело?
— Слушай, Саня, ты в Москве, в какую-нибудь порядочную больницу, случайно, не вхож?
— Во чудак! Да мой бывший зам. сейчас в Москве — комсорг поликлиники четвёртого отделения! И я его по медицинским делам еще ни разу не беспокоил! Может, всё-таки скажешь в чём дело?
— Прости, браток, но не могу. Слово дал. И они тебе ничего не скажут — можешь и не допытываться. Но намекнуть и посоветовать могу. Во время обследования у тебя кое-что нашли. Первопричину, из-за которой это всё с тобой приключилось. И мой тебе совет — срывайся сегодня же в Москву. Скажи, что на корабль звонили — вызывают срочно на работу, там и долечишься. Они задерживать не будут. Только дай честное слово, что не продашь меня. И что в Москве прямо с поезда — в больницу.
— Честное комсомольское!
— И ещё. Если не придётся на этом свете свидеться, ты уж это, не серчай, в общем. А лучше — докажи этим коновалам, что комсомольца с этого света просто так не списать!
От таких напутствий оба пустили по слезе. Обнялись на прощание, Саша дрожащей рукой отдал ключи. На том и расстались.
Докладывая результаты посещения, Серёга вполне рассчитывал на снисхождение. Однако коварный Королёв был неумолим — на причал. Едва Серёга начал собирать вещи в баре, узнавший о приговоре бармен Шура пулей мотнулся к помполиту, пока тот куда-нибудь не исчез. Результат был на лицо — сход на берег был отложен до более устраивавшей всех Одессы. И всё же, отстоять целостность музколлектива не удалось. Типу в продолжении пребывания на корабле было категорически отказано.
После обеда помполит лично свёл его на берег. На трапе Королёв строго настрого наказал вахтенным этого негодяя обратно не пущать. В ответ Тип только криво усмехнулся. Ещё позавчера, чуя жареное, он заспорил с Чемоданом, что известнейшая всей Одессе содержательница весёлых мест Лорка-Вобла берёт за «проживание с удовольствием» аж четвертак. Условием пари было то, что истина устанавливалась только в самом Лоркином заведении и платит за обоих проигравший. А так как даже младенцу известно, что Лорка никогда в жизни больше червонца не брала, Чемодан уже второй день ходил в приподнятом настроении. Поэтому Василий небезосновательно расценивал свои шансы попасть обратно на корабль как достаточно высокие. Первоначально мыслилось перекантоваться у матросов. Появившиеся ключи от изолятора как нельзя лучше решали проблему размещения. Наличие на судне двух отчаявшихся бездомных пассажирок, уже приходивших каяться в своей легкомысленности, давало повод предполагать, что грядущая ночь будет не самой скучной.
У Серёги особых забот не было. Новороссийский берег, состоявший явно не из одних инфекционных больниц, терпеливо ожидал познания.
— Что такое Новороссийск?
— Пиво.
— И всё? — разочарованно переспросил Серёга.
— Всё.
В ближайшем от причала пивбаре он встретил Типа, уже успевшего хорошенько вмазать и подружиться с тремя крутыми хиппи. Судя по бородам, двое из них могли быть мужчинами. Пол третьей особи определить так и не удалось. Добрый Тип обещал отвезти новых друзей в Ялту, за что те сулили утопить его в коньяке. Действительно, один из рюкзаков был набит чем-то позвякивавшим. Про «Удмурт» Василий говорил как про собственный катер, поэтому когда странники увидели судно, они поразились авторитету нового товарища. Как всегда по закону подлости, Чемодана на трапе не оказалось. Пришлось решать вопрос заново. Посадка на борт была оценена в литру. Вахтенный матрос поозирался по сторонам и махнул рукой. А дальше был сплошной кайф.
Вечер перехода от Новороссийска до Ялты был объявлен пиратским. Ещё во время обеда директор круиза, а по пароходному — Шутильник, начал по спикеру стращать публику какими-то ужасными пиратами, которые вот-вот захватят судно. Последние не спешили и материализовались только после отхода судна. К явному разочарованию пассажиров, морские разбойники оказались никчемными, глупыми и скучными. Как и всё, что делается по сценариям, утверждаемым худсоветами и заверяемым печатями.
Неожиданно, после ужина ситуация вышла из-под контроля. По коридорам пассажирского салона за публикой начала гоняться живописно разодетая и загримированная под ядрёных африканцев группа. Состояла она из шести особей и обладала манерами более свойственными отпетым отчаюгам, чем самодеятельным коллективам. Судя по густому коньячному духу, окутавшему бандформирование, его члены успели изрядно одичать.
Изловленных пассажиров и членов команды тащили на корму, где раскачивали и безжалостно бросали в бассейн. Не избежал расправы и помполит, вышедший призвать возмутителей спокойствия к порядку. Не успев сказать и пары слов, Королёв был сбит с ног и прихвачен так, что не мог пошевелить и пальцем. Всю дорогу по тёмным коридорам до купели кто-то больно заламывал ему руку, бил коленом в живот, а при форсировании лестницы несколько раз заехал в промежность. Уже в полёте, вкушая не менее профессиональный удар по печени, хозяин корабля попытался рассмотреть обидчиков.
Узнать кого-либо не удалось, но что-то знакомое показалось в высоком худом туземце, обнимавшем двух зеленоглазых красавиц. Те были немного одеты в редкие сети, водоросли из пропитанных зелёнкой бинтов и яркую губную помаду. Сколько ни искали их потом, они как в воду канули.
Всю ночь помполиту снились кошмары. Иногда он просыпался, и тогда ему чудились томные вздохи и ахи. Из соседних кают старпома и изолятора подобное исходить не могло. Поэтому Сергей Сергеич заподозрил в моральном разложении стармеха Деда, известного страдальца по женскому полу. Наверняка эта новомодная выдумка, именуемая секс-музыкой. И, несомненно, работа засевшего в «Дельфине» стиляги. Как и его предшественничек, распространяет буржуазную заразу среди экипажа. Конфисковать у матросни пару бобин да самому послушать, что ли? Это сколько ему лет — двадцать пять? А уже аспирант. Сначала побалуется музыкой, потом защитит диссертацию и, как сыр в масле, всю жизнь кататься будет. Когда его, Королёва, может, уже призовут под стяги Господни. Нет, так этого оставлять нельзя. Только подгоним к судну Одесский причал — кышь, нечисть!
Что Ялта не только вино и кино, Серёга знал давно. Он не менее десяти раз отдыхал здесь, иногда по два раза в год. Город, в котором он жил, по масштабам Великой страны был относительно недалеко. Каких-то четыреста пятьдесят километров. Бывало, затосковав по морю, Серёга ночью садился на мотоцикл и уже утром откисал от дорожной пыли на Массандровском пляже. В Ялте у Серёги были друзья и подруги, памятные уголки, посещение которых щекотало сердце воспоминаниями. Помотавшись по городу с полдня, заодно закупив провиант для перешедшего на нелегальное положение Типа, Серёга чуть не опоздал к отходу. Пришлось мчаться на такси. К явному разочарованию траповой братии, всё обошлось.

3.7. Не самый последний вечер.

Донимавшее целый день беспокойство в связи с предстоящей работой в одиночку, оказалось напрасным. Последняя ночь рейса сильно отличалась от всех предыдущих. Едва пройдя Форосский маяк, корабль закачался с бока на бок. И без того сильный южный ветер всё усиливался. Срываемая с волн пена жалящими брызгами долетала до окон кают первого класса, находившихся на самой верхней палубе. Засновала команда, вместе со стюардами проверяя задраены ли иллюминаторы кают нижних ярусов. По серьёзным лицам офицеров и сосредоточенности матросов было видно, что дело нешуточное — это не какая-нибудь учебная тревога.
Окончательную ясность внёс Чемодан, забивавший здоровенные гвозди в дверь, ведшую на прогулочную палубу.
— Вот видишь — дверь заперта на ключ. На болт ещё завинтим. Только всего этого недостаточно. У нашего человека и «вездеход» и гаечный ключ «на 17» запросто могут в кармане оказаться. Вот гвоздодёра наверняка с собой никто не прихватил.
Серёга подождал, пока матрос загнал последний из гвоздей в еле заметные, но уже существовавшие ранее гнёзда.
— В чём дело?
— Шторм будет. Скоро объявят. Когда всё забьём и доложим. Ты, кстати, поди со своими ящиками разберись, а то, если сильный разыграется, — одни дрова привезёшь.
— А что, сильный шторм может быть?
— Пока по предупреждению — 6 баллов. Этого уже вполне достаточно, — хмыкнул, закатив глаза, Чемодан. — А что будет потом — никто никогда не знает. Тут главное, пока не разыгралось, успеть до Одессы дойти и за мол шмыгнуть.
— А если не успеем?
— Вот тогда и начнётся самое интересное. Я думаю, что ты это увидишь.
Объявление по громкой связи о «приближающейся сильной качке в связи с ухудшающимися метеорологическими условиями», пассажиры восприняли с удивительным энтузиазмом. В поутихших было коридорах снова стало шумно. Народ засновал. Зловеще-притягательное слово «шторм» витало в замкнутом пространстве корабельных помещений. Оно чаще и чаще шипело на возбуждённых устах одних и ножом резало слух других.
Атаку решившей психануть стихии пассажиры ждали, как конца света. Женщины начинали хлопотать вокруг чего только можно. Лишённые кухни, посуды и прочей домашних мелочей, они целиком посвящали себя перетряхиванию чемоданов, многократной переукладке малочисленных вещей. Создавалось впечатление, что все они готовятся в последний путь.
Мужская половина решила «врезать», причём тоже как в последний раз. В ресторане, музсалоне и баре был отмечен аншлаг. Умудрёные опытом Шура и Мура потирали руки, глазки их блестели.
По охотно даваемым рекомендациям народ разгребал лучшее средство от качки — густой как дёготь шестирублёвый портвейн «Порто». Рецепт от Саши и Маши был проверен многовековым опытом мореплавания в умеренных, тропических и арктических широтах. Когда «Порто» кончился, выяснилось, что не худшими мореходными свойствами обладает любимый напиток шотландских шкиперов — виски за 11 р. Народ охотно доставал из отощавших к концу рейса кошельков последние деньги и, без малейших колебаний, выкладывал их за такие замечательные напитки. Запас противокачечных средств таял на глазах. В ход пошла «Столичная», хорошая отнюдь не от одного стронция. Но самое интересное, как и предсказывал матрос, началось позже.
Довольный приближающимся приключением не менее, чем неожиданным выходным, Серёга тоже произвёл соответствующую подготовку. Перетащив аппаратуру в каюту и надёжно всё закрепив, сбегал в бар и запасся тремя бутылками водки. Одна была отнесена в лазарет оставшемуся в одиночестве Типу. Его попутчики сошли в Ялте. Абсолютно неготовый к испытанию, храбрый нарушитель сухопутных порядков оказался никчемным моряком, порядочно сдрейфил и находился в состоянии близком к умопомрачению. Как ни просил он Серёгу остаться, тот счёл долгом вернуться к себе. Не в силах противостоять страху от всё усиливавшегося буйства распоясавшейся природы, Серёга открыл бутылку и предался самосозерцанию. Серёга знал, что пить в одиночку очень нехорошо и в другой ситуации никогда бы себе этого не позволил. Сейчас было совсем другое дело. Достойного напарника не было, а господа матросы были заняты. С Типом не то что пить — оправляться на одном гектаре приходилось от фатальной безысходности. А не пить было нельзя. Разбушевавшееся морище в любой момент готово было поглотить несчастный кораблик. Наступавшие сумерки наводили любого нормального человека на одну и ту же мысль — удастся ли когда ещё увидеть красно солнышко? Противостоять всему этому кошмару без подкрепления духа было невозможно.
Засадив полбутылки, горе-моряк почувствовал себя Садком Садковичем. Волны поднимались уже выше корабля, закрывая не то что горизонт, а пол неба. Судно то зарывалось носом, то ложилось на бок. Иногда и то и другое вместе. Выравнивалось оно очень медленно и эти секунды тянулись намного дольше, чем обычные. Если крен был совсем крут, фаза выравнивания казалась вечностью. Когда стемнело окончательно, стало ещё страшнее. Серега пытался пару раз отрубить действительность, выключая свет и зашториваясь, но лучше от этого не становилось. Чёрные волны за окном злобно пенились и пыжились, подступая всё ближе. Они явно подгадывали момент, когда Удмурт зазевается, чтобы разом наброситься на него со всех сторон и навсегда сомкнутся над головами несчастных.
Это была уже не качка-увалень, а какой-то бокс. Безжалостный соперник по имени Шторм то давал кораблю в морду, то проводил серию ощутимых ударов по рёбрам. Но, остановленный прямым в голову, с разбитым нюхалом, ноющим от каждого резкого движения нутром, упрямый морской боец Удмурт продолжал сражаться. Дрожа и дёргаясь, под зловещий скрип и скрежет внутренностей, сосредоточенный на идее выживания корабль постепенно выравнивался и даже начинал разгоняться, но тут же нарывался на новые хуки и оперкоты беспощадного противника. Каждый момент драматического противоборства Серёга ощущал на себе. Он стал частью судна. Может быть бесполезной, но не лишней. Наконец, роль статиста предстала в помутившемся сознании недостаточной и недостойной. Потянуло на подвиги. Зная, что вход во святую святых судна — рулевую рубку, для посторонних строго запрещён, а тем более в шторм, Серёга всё же решился.
Забрав непочатую бутылку и прихватив с собой колбасу, пару помидоров и хлеб, безработный дискотёр направил стопы на бак. Идти по коридору было нелегко. Не только из-за качки, толчков и рывков. Не добежавшие до туалетов пассажиры отделали ковровую дорожку так, что невольно пришли на ум никниковские высказывания об изюминке. Прав старик. Совершенствование сантехнической науки — процесс бесконечный. Сама жизнь ставит всё новые и новые, подчас неожиданные задачи.
Добравшись до мостика, Серёга застал «рулей» в состоянии близком к панике. Во-первых, благодаря проведенному помполитом перед самым отходом из Ялты шмону, вахта осталась без граммульки. Во-вторых, разыгравшийся шторм оценивался собравшимися никак не менее в восемь баллов. На мелководье после прохождения траверза Тарханкута это могло быть просто опасно, так как никто не знал точного местоположения судна. Почувствовав себя ангелом-спасителем, Серёга с огромным трудом исполнил свою миссию. Плеснуть в стакан и не промахнутся сложнее, наверное, только в космосе. Моряки дружно крякнули и закусили, но мандраж не умерился. Держась кто за что, вахтенные старались не выдать паники, овладевавшей их душами. Серёга оказался не последним визитёром. Неожиданно пришёл капитан. За всё время пребывания на корабле, Серёга видел его вблизи впервые. Это был один из самых уважаемых капитанов пароходства. После сложной хирургической операции он дожидался на Удмурте пенсии, до которой оставалось несколько месяцев. Верный своим убеждениям, морской волк занимался на судне вещами, которые считал достойными себя — швартовкой, отчаливанием и бабами.
Заявился он тоже с бутылкой, но неполной. Узнав, что на мостике не посторонний, а артист шефской концертной бригады, поднимающий боевой дух вахты, Мастер с профессионализмом против которого был бессилен стобальный шторм, распределил дозы. Жидкости из бутылки убыло совсем немного. «Перебор в судовождении также опасен как недобор», — перекричав рёв шторма, пояснил он. После этого, не тратя лишних слов, кэп приказал вызвать самых опытнейших.
— Приведенца и Воронина — на мостик. И не вздумайте, сукины дети, корабль утопить. Я пошёл спать, до Одессы не будить. Дозой командует старший вахты. Да дорогу поровней выбирайте. У меня завтра день рождения внучки, я что — с очами как у мороженого судака перед гостями предстану? Имейте совесть, хлопцы, дайте поспать и мне и людям.
Оставив недопитое на попечение старшего вахты, капитан уловил благоприятный момент и выпал в оказавшуюся прямо под ним дверь. Может быть, волнение на море после этого и усиливалось, но в душах явно поулеглось.
Едва добравшись до своей каюты, Серёга с трудом пристегнулся и очень долго засыпал. Зато потом дрых, как убитый. Снились ему разные штуки. Томная в ожидании невеста, расположившись в кресле-качалке, читала написанную чудным слогом диссертацию. Прочитанные листочки она вырывала и бросала в пылающий камин. Витек в форме майора КГБ на пару с Королёвым дирижировали сводным оркестром самых выдающихся сантехников всех времён и народов. На ключевом инструменте — барабане, встряхивая головой а-ля Ринго, ударно вкалывал Бонч-Акаев.
К Одессе подошли уже засветло. Шторм утихал, но был ещё достаточно силён. Пришлось стать носом к волне и дрейфовать почти до Днестровского Лимана. Наконец, пошёл дождь и волны мигом улеглись. В Одессу вернулись под вечер, в идеальный штиль. Сверкающее солнце золотило пляжные пески и начинавшие желтеть листья. На причале ждало могучее подкрепление, с которым только работать и работать, и на которое Серёга мог положиться, как на самого себя. Как объявить собственное фиаско, Серёга не знал. В содеянном было горько признаться самому себе. А тем более прибывшей смене веривших в него подопечных. К ужасу, рядом с ними Серёга опознал курировавшую всех корабельных музыкантов даму. Попечительство её доселе было сродни материнскому, поэтому захотелось провалиться до самого дна.
— На вас каждый день по телеге, Серёженька. Весь эфир засорили.
— И что?
— Я вас снимаю с судна.
— Вам виднее.
— С судна, но не с рейса. Завтра отходит «Симонов» — пойдёте туда. Для вас это только выигрыш. И судно побольше, и публика посолидней. На Королёва не обижайтесь — он у нас уникум. С ним ещё никто не уживался. У меня есть независимые источники информации — главное, что работать вы более или менее умеете. Вернее, стараетесь. Но постарайтесь также не делать грубых ошибок. Переночуете в общежитии плавсостава, вот направления. Завтра с утра придёте ко мне за посадочными талонами.
Такого удачного финала своим мытарствам Серёга и представить себе не мог. Не заставил себя ждать и виновник злоключений. Прячась от высматривавшего его во все глаза Чемодана, коварный Тип всё же воспользовался минутной отлучкой последнего, и прошмыгнул трап. Догнал его Серёга уже возле морвокзала. Сначала оператор подумал, что его будут бить, но, увидев главного режиссёра возбуждённым и весёлым, расслабился. Узнав, что в планах Типа «дальнейшая гастроль» в Москве, и он обязательно проедет через его Город, Серёга решил рискнуть. Отослать спешную статейку почтой и в срок он никак не успевал. Штемпель почтового отделения выдавал истинное местонахождение отправителя. Снабдив отъезжающего жетоном для автоматической камеры хранения, а также телефонами друзей и невесты, Серёга посчитал дело сделанным. Он пожелал Василию не проспать Город и даже пообещал простить все его грехи в случае достижения документами цели. Серёга хотел уже было вернуться на Удмурт, но неожиданно был повязан вместе с отъезжавшим.
В вокзальном отделении милиции потребовали предъявить документы. Оказалось, что Василия Васильевича Типчука там очень хорошо знают. Хотя о выходе его на свободу ещё не слышали. Рановато что-то. Предъявленной справки об освобождении с указанием причины последнего — «досрочное», оказалась достаточной, чтобы быть отпущенным. Серёгу продержали намного дольше. За это время посланный на корабль идиот с сержантскими погонами поставил пол корабля на уши в поисках сданного пассажирскому помощнику паспорта. Наконец, тщательно сверив благообразную фотографию с подозрительным оригиналом, задержанного отпустили.
Только теперь, когда время уже поджимало, Серёга со товарищи смог заняться переездом. При этом выяснилось, что не все благополучно доставленные к тверди пассажиры покинули судно. Некоторые посчитали своим долгом задержаться и посетить присланного на корабль представителя пароходства. Это был солиднейший мужик в безукоризненно свежей форме и невообразимым количеством лычек на погонах. В первую очередь он разбирался с пассажирами, опаздывавшими на поезда и самолёты. Выдав необходимые справки и записки к диспетчерам по бронированию, прибывший взялся за остальных.
Кивая в такт сыпавшимся претензиям и возмущениям, он тут же просил изложить всё в письменном виде. При этом с готовностью консультировал жалобщиков по морской терминологии, подсказывал специфичные обороты речи. Это помогало более обоснованно и точно обличать командование судна «в допущенном в виде шторма безобразии». Уделял он внимания каждому столько, сколько тот хотел. Более половины задержавшихся, под напором земных забот, приёма не дождались. Когда последний жалобщик ушёл, профессиональный слушатель кляуз сгрёб всю писанину в мусорную корзину и долго хохотал. Потом опять напустил на себя серьёзный вид и, сдвинув фуражку на самый нос, руки — в брюки, направился к трапу. Покидая борт, он с самым серьёзным видом попросил вахту кое-что передать разбежавшемуся по домам командованию корабля. А именно — если они ещё раз допустят «ужасный метеорологический шторм», «невыносимо-противную человеческой натуре водокачку» или «вызывающее понос и рвоту сильное мореволнение», в пароходстве будут сделаны соответствующие выводы. Сходя на берег, он удовлетворённо потянулся и, сделав руками что-то вроде разминки, направился к соседнему, свободному пока, причалу. Уходить ему было рано — в порт уже входил задержавшийся из-за шторма «Шаляпин» с полутора тысячами пассажиров на борту.
После удмуртской штрафной роты, рейс на новеньком гиганте «Симонове» был подарком судьбы. Теплоход представлял собой пассажирский паром класса «река-море» и только что сошёл с польских стапелей. Первоначально он предназначался для Амурского речного пароходства, но где-то в министерских кулуарах что-то щёлкнуло, и кадровики ЧМП были застигнуты врасплох. Команда формировалась исключительно отозванными из отпуска и резервистами. Из-за этого, в каждый недельный рейс, экипаж менялся чуть ли не наполовину.
И, если насчёт того, что творится в машинном отделении или на мостике, пассажиры находились в счастливом неведении, просчёты в работе службы ресторана были на виду. Ужасную, как по виду, так и по содержанию, пищу приходилось употреблять под не менее кошмарную какофонию корабельных оркестров. Комплектовались они на музыкальной «бирже» перед городским ОМА из оказавшегося на день вербовки сброда. Как по злому наитию судьбы, оркестры оказывались укомплектованными то одними аккордеонистами, то тромбонистами, но чаще всего — возомнившими себя музыкантами гомосексуалистами. В отличие от пускавших то и дело «петуха» исполнителей, Серёгина техника в этот рейс ни разу не подводила. Его коллектив неоднократно даже ставился в пример всем остальным «музилам».
Ровно через неделю, дождавшись сменщика, Серёга счёл программу своей миссии выполненной и отбыл туда, откуда прибыл.

3.По волнам.

3.1. Эффект отсутствия

Вернувшись в Город, Серёга нашёл оставленное всего две недели назад немного другим. После стеснённых корабельных помещений даже обыкновенные по размерам комнаты казались огромными, потолки — роскошно высокими. Вонь от сновавших по городу машин была возмутительной. Обнаружились и другие, незамеченные ранее неудобства. Ужасно много времени уходило на бесполезно поглощавшие дорогое время перемещения. Это на теплоходе хорошо — вжик туда, вжик сюда. Всё рядом и удобно. «Наверное и я уже немного не тот», — с надеждой подумал Серёга.
Проверив отложенную бабулей в отдельную стопку почту, он обнаружил, что задуманная афёра реализована на все сто процентов. Из Каменска заказным письмом пришли не только билеты, отмеченная командировка и незаполненная квитанция за гостиницу, но и подписанные акты квартальной процентовки. Верные друзья никогда не подведут. Им и тысяча километров не преграда. Подивившись собственной изворотливости и умению комбинировать, Серёга возгордился не менее чем в день рождения хитрого замысла. И, как и тогда, решил немедленно, не тратя время на телефон, посетить невесту. Поставить в известность о долгожданном прибытии. Да и обо всём происшедшем рассказать — может посмеётся. Никаких грехов за собой Серёга не чувствовал, а начинать с обманов, как говорила она сама, да ещё по мелочам — стыдно и некрасиво. А скорее, просто глупо. «Поймёт как миленькая, да ещё и одобрит» — был уверен Серёга.
Так как после звонка за невестиной дверью долго ничего не происходило, жених уже собрался уходить. Вдруг дверь резко распахнулась и на пороге оказалась сама Ирина.
— Что, уже вернулся? — весело и немного иронично спросила она, пропуская суженого мимо себя. Серёга полез было к ней со своими нежностями, но Ириша гордо его отстранила и направилась в ванную.
— Обожди, дай я умоюсь. Ты меня с постели поднял.
Серёга прошёл в комнату. Действительно, постель на диване в гостиной была не убрана.
— А где родители?
— Ещё не вернулись, — донеслось из ванной. Через минуту появилась и сама умытая Богиня. — Это ты такой шустрый, туда-сюда. А у людей путёвка на двадцать четыре дня. Ещё неделю их не будет.
— Это хорошо, — не удержался исстрадавшийся жених.
— Ну, рассказывай. Где был, что и с кем делал?
— Был моряком.
— Это по твоему загару видно. Ещё что?
— Вёл образ жизни стойкий и достойный.
— Это как? Не больше одного человечка за ночь?
— Перестань.
— Перестала. Это разговор бесполезный.
Вдруг в прихожей что-то упало.
— Что это?
— Откуда я знаю? Наверное, Василий, — пожала плечами Ирина и вышла в прихожую. — Ну иди, иди, глупый.
— Василий пошёл гулять, — сообщила она возвратившись. — Есть хочешь?
— А когда я не хотел есть? Кстати, бумажки через тебя, случайно, не передавали?
— Передавали, — уже с кухни, явно прогнав сон и повеселев, нараспев игриво ответила она. — Позвонили с вокзала, сказали номер ячейки и в тот же день они были у Ник.Ника.
— Молодец!
— Рада стараться!
Включив магнитофон и слоняясь по комнате, Серёга неожиданно оказался у окна. То, что он увидел, лишило его дара речи. На углу соседней улицы стоял Тип и делал ручкой в направлении Серёги. Метнувшись на кухню, Серёга застал невесту за отсылкой воздушных поцелуев досрочно освобождённому от любовной повинности. В глазах потемнело, к горлу подступил давящий ком. В заложенной ватой ушах, возвещая конец света, завыла сирена. Изображение горячо любимой невесты вместе с кухней расплылось и, бешено вращаясь, улетело далеко-далеко. Не в силах удержать эту картинку, Серёга закрыл глаза. Когда он их открыл, Ирина, отчётливая, как никогда, прикрывая всей своей красой улицу, спокойно и холодно рассматривала женишка. Руку опустить она ещё не успела и делала вид, что поправляет причёску.
— В чём дело? — удивлённо спросила она.
— В том, — глянув мимо неё, Серёга никого на улице не обнаружил. Заминки было вполне достаточно, чтобы скрыться за углом.
— Показалось что?
— Наверное, — Серёга взял с плиты кастрюльку с разогреваемым борщом и вылил предмету недавнего обожания на голову.
— Ты что, с ума сошёл?
— Нет, это тебе всего лишь показалось.
Вернувшаяся с трудов праведных бабушка застала новоиспеченного моряка на последней ступеньке грехопадения. Внучек Серёженька сидел на кухоньке и в одиночку попивал водочку. Всякое бывало, но уж не такое. Бабушку он ждал, но предстать перед ней пьяным совсем не боялся. Тяжело, по-старчески, поднявшись, весь почерневший не то от загара, не то от чего ещё, внук обнял бабусю и горько зарыдал.
— Господи, случилось что? Света!?
— Да нет, маманя в порядке. И папаня тоже.
— Так в чём же дело?
— Ирина!
— Какая Ирина?
— Моя!
— Господи, померла что ли? Молодая же совсем…
— Хахаря себе завела…
— Тьфу, дьявол! Разве так можно человека пугать?
— А так обманывать разве можно?
— Можно, — даже не вдаваясь в подробности, заключила бабушка. — Травматизм и летальность от семейных драм гораздо выше чем на производстве. А от этой твоей красотки я ничего другого и не ждала. Поживёшь с моё, посмотришь на людей, может поймёшь. А не поймешь — еще лучше, так и помрешь счастливым.
— А пока не помер что делать?
— Ну, если действительно обманула…
— Подлоковарнейшим образом!
— Тогда радоваться надо! Что не после свадьбы, да детей пока нет. Не сейчас, так потом — обязательно бы себя проявила. Тут дело не в тебе и не в чём либо ещё, а только в её натуре.
— Так что мне всё-таки делать? — не мог угомониться внук.
— Процедуры принимать! — Серёга почувствовал железную руку на шее. Господи, как можно было так расслабиться и потерять бдительность! Но теперь всё! Сопротивление бесполезно, участь его решена однозначно, и шансов избежать домашнего вытрезвителя — никаких.
Выпито было много, поэтому бабушка разошлась не на шутку. В самый разгар процесса Серёга поймал себя на мысли, что всё это он совсем недавно где-то испытывал. Только в более мягкой форме. «Ага — во время шторма!» — наконец вспомнил он. — «Да, далеко стихии до медицины. А Королёву до бабули. Сейчас настоящая политработа начнётся!»
Обычно, после бабушкиного урагана Серёга спал, как убитый. Сегодняшний вечер был не таков. Сон не шёл. Серёга слышал, как возилась на кухне бабушка. Гремя кухонной утварью, старушка напевала любимую песню.
Я-а моряк красивый сам собою
Мне-е от роду двадцать лет
Па-а-любил девицу всей душою…
По гнусавому оттенку голоса было легко догадаться, что в углу рта певунья держит папиросу. Серёга нисколько не сомневался, что через мгновение она её вытащит. И вправду, любимый припев был исполнен полным голосом:
По морям, по волнам,
Нынче здесь, а завтра там.
По морям, морям, морям, морям,
Ны-ынче зде-есь, а завтра там.
Наконец, бабушка покончила со своими делами и вновь наступила кошмарная тишина. Чтобы отвлечься от горьких мыслей, Серёга тут же решил заняться планированием научной работы, которой он решил посвятить себя целиком. При должной отчаянности, написать и защитить кандидатскую такому парню как он, можно за год. Ну, за полтора от силы. А потом он найдёт быструю лазейку на БАМ и поедет туда не с кем-нибудь, а с … . Господи, с кем же он туда поедет? Экс-невеста охмурила его так, что он ни на кого другого давно не смотрел. По крайней мере, та, с кем он поедет, должна быть той, от которой Ирине будет плохо от одного упоминания. По сим причинам с кандидатурой спутницы жизни произошла небольшая заминка. Перебрав пришедшие на ум варианты, Серёга пришёл к выводу, что месть — худший из советчиков и может привести к ещё большим неприятностям. Ладно, пока он сосредоточится на работе, а там видно будет. Свято место пусто не бывает.
Когда наутро Серёга заявился на работу, встречаемые по дороге коллеги смотрели на него как-то странно.
— Что, рога торчат?
— Какие рога?
— А что вы все на меня зырите как на северного оленя?
— Вчера Ник.Ник. прибегал с пеной у рта. Он уже знает, что ты приехал. Сказал, как только появишься — сразу к нему.
Олега и Лёвы на месте не было, причин гнева руководства никто не знал. Идти сразу на съедение было нелогично, поэтому Серёга пошёл по инстанции. Заведующий лабораторией Владимир Владимирович был на месте и в курсе дела.
— Телега на тебя пришла. С корабля, от первого помощника капитана. Что ты — алкоголик, антисоветчик, бабник, нарушитель порядка и прочее. Но это ладно. В это время ты был в командировке. Скрыть мы этого не можем. Дойдёт до ректора — сам знаешь, что будет.
— Знаю, — подтвердил Серёга.
— Как документы по командировке, в порядке?
— Ни одной дыры. Даже квитанция за гостиницу есть. И задание выполнено, акты приёмки работ подписаны, — по идее, это был главный козырь, хотя шеф мог расценить его и как упрёк. В прошлом квартале Ник.Ник. попытался подписать акты собственноручно. Кончилось это плачевно. Неделю он просидел в Каменске, чуть не сгорел от водки, но так ничего с места и не сдвинул. После этого туда гоняли Серёгу с Олегом. Еле уладили. Выяснилась и причина строптивости заказчика — Ник.Ник. в кабаке заехал их генеральному по морде.
— Что предлагаешь делать?
— Не знаю. Всё зависит от позиции, которую займёт руководство.
— Покажи бумаги, — внимательно просмотрев все билеты, квитанции и прочее, ВВ довольно хмыкнул. — А ведь хорошие документы! Слушай возможное решение. Ты находился в командировке, а не на корабле. Мог кто-нибудь быть там под твоим именем?
— Конечно! Я был занят в Каменске, все остальные — в колхозе, вот я и попросил постороннего. Его в паспорте дискоклуба не было, пришлось стать ему Ивановым.
— Подходит. Если получится, то заготовим два ответа — один для наших умников, другой для этого писателя-мариниста.
Однако замять дело кулуарно не удалось. Наверху уже было кое-что решено. На доске информации висело объявление, приглашавшее сегодня же после обеда «личный состав факультета и приданных ему подразделений» на собрание, разбиравшее персональные дела аспирантов Синицы Л.Л. и Иванова С.С. Видимо, Лёва уже успел всех удивить и настало время собирать камни.
Ник.Ник. на благую ложь во имя спасения пошатнувшегося престижа кайфедры согласился, но предупредил строго настрого — если события будут разворачиваться не по сценарию — пусть аспирант Иванов не обижается. Занимаемыми должностями и почти готовыми диссертациями ради него, мародера, рисковать никто не собирается. И вообще, в военное время за такие штучки ставят к стенке.
Первый вопрос много времени у присутствующих не забрал. Ведший собрание секретарь факультетского партбюро Скворцов резюмировал решение.
— Значит так, мнение присутствующих ясно. Если товарищ Синица решил стать господином, дело его — пусть катится на все четыре стороны. У нас аспирантов не убудет. И деньги, которые страна потратила на его обучение в школе, институте и аспирантуре, у нас тоже не последние. Будем хорошо работать — компенсируем как-нибудь. Хватит и на аспирантов, и на всё остальное. Так что пусть со своей совестью он разбирается сам — мы об это руки пачкать не будем. Думаю, что при рассмотрении второго вопроса повестки дня ему присутствовать совсем необязательно.
Выдержав небольшую паузу, гневный обвинитель тут же разыграл перед собравшимися поучительную сцену изгнания отщепенца. Собственноручно открыв дверь и, сдержанно дождавшись, пока Лёва изыдет, не менее картинно её захлопнул. Навыки партийного руководства факультетской самодеятельностью Скворцову явно пригодились. Имевшийся в наличии партактив одобрительно переглянулся.
— Вот так, товарищи! Слов нет передать до какого бесстыдства можно дойти! Предать страну, предать товарищей! Ладно, — во всеувиденье укротив гнев и отдышавшись, Скворцов продолжил, — переходим ко второму отделению нашей программы, пардон — ко второму пункту повестки дня. Этот вопрос касается прежде всего лаборатории Владимира Владимировича. Он его расследовал, пусть сам и доложит.
— В адрес администрации нашего института пришло письмо относительно аспиранта Иванова. Ректор и партком направили его к нам, чтобы мы разобрались на месте. На собрании присутствуют представители парткома, дело серьёзное и требует основательного разбирательства.
Содержание письма: «Тов. Иванов, работая с такого-то по такое-то по музыкальному обслуживанию пассажиров теплохода «Удмуртия», показал себя весьма недостойно. Несколько раз вместе с напарником, личностью с уголовным прошлым, был участником повальных попоек. Напивались до того, что падали прямо на палубу. Несколько раз по той же причине спровоцировали задержку отправления корабля по расписанию. Для собственного увеселения в Ялте взяли на борт двух молодых особ лёгкого поведения, — «Чемодан стуканул, не иначе!» — пронеслось в голове у Серёги.- Из-за этого был допущен безбилетный проезд и пребывание на борту посторонних, что в погранзоне могло иметь непредсказуемые последствия. Со своими обязанностями по работе в баре «Дельфин» тов. Иванов справлялся тоже из рук вон плохо. Один раз из-за его преступной халатности произошло отравление пассажира. В показываемых программах преднамеренно искажается наша действительность и раздувается преклонение перед так называемыми достижениями Запада. Как в тематических, так и в танцевальных программах сквозит влияние буржуазной культуры — все они основаны на западной музыке».
Далее ещё немного общих фраз в том же духе. И в заключение: «Прошу партийный комитет института рассмотреть готовность и целесообразность направления тов. Иванова и руководимого им коллектива, относящегося к Вашему институту, для музыкального обслуживания как наших пассажиров, так и других советских граждан. Первый помощник капитана т/х «Удмуртия» Королёв. Число, печать, подпись.
Вот такое письмо. Но суть не только в описанных грехах. Дело в том, что в сроки, указанные в письме, аспирант Иванов был в командировке в г.Каменске и только вчера из неё прибыл. Я лично проверял командировочные документы, они в полном порядке. Удостоверение отмечено, все билеты и квитанция за проживание в гостинице имеются. А самое главное — задание по командировке выполнено полностью. У заказчика работ подписаны квартальные акты.
— И даже срочную статью там написал по моей просьбе и передал неделю назад, — вмешался Ник.Ник. — Непохоже это всё на беспробудное пьянство. Пусть сам объяснит нам, в чём тут дело. Если не он — кто тогда был на корабле, почему?
Серёга повернулся к собравшимся и неожиданно оказался прямо перед экс-невестой, усевшейся с подружками в первом ряду. Получилось, что отчитываться ему вроде как перед всеми, но больше перед ней. Серёга постарался быть максимально кратким.
— Договорённость на обслуживание рейса в период каникул была достигнута ещё в начале лета. А потом всех моих работников задержали в колхозных лагерях. Я был отправлен в командировку. Мы могли сорвать обслуживание рейса, вот я и попросил одного парня из студии звукозаписи. Его фамилии в документах не было, пришлось ему выдавать себя за меня.
— А как по-вашему, несёте Вы ответственность за его действия?
— Да, я виноват, — пришлось потупить взгляд.
— А какая, вообще, необходимость институтскому коллективу работать на каком-то корабле? Ведь аппаратура и прочее не ваше лично, а оно может быть поломано, утеряно, украдено, наконец, — «Ох, сказал бы я тебе, Скворец, где давно вся институтская аппаратура. Да нельзя мне сейчас.»
— Если люди целый год по три раза в неделю работают бесплатно, как по-вашему — имеют они право на бесплатный отдых во время каникул?
— А что это за барышни лёгкого поведения? — от такой наглости Серёга чуть не упал. Вопрос был от Ирины.
«Было бы людей поменьше да борщ погорячей, я бы тебе объяснил!» Однако, физиологи, в отличие от сантехников, занимались делом и насчёт приобретённых рефлексов народ не дурили. Долгие месяцы упорных дрессировок не прошли даром.
— Это не я. Это Он их на корабль провёл, только мы их потом и видели…
— Так ты ведь в Каменске был! — Ник.Ник. хотел не столько поймать, сколько поправить сорвавшегося. От пикантности ситуации публика замерла.
— Ладно, хватит комедию ломать! — поднялся Пенкин. Самое время забить ещё один гвоздь в гроб сантехницизма. — Врёт он всё. И я сегодня здесь не случайно. Просто хотел посмотреть — до какой степени наглости на ведущей кафедре института дошли аспиранты и на что способно руководство в их покрытии. Дело в том, что в адрес института вчера пришло ещё одно письмо. Ялтинские и Гурзуфские власти просят содействовать прекращению дурацких парадов наших студентов и выпускников на Гурзуфском пляже. И для наглядности прислали фотографии. Вот пьют прямо на пляже, вот маршируют, а вот и сам командующий безобразием. На пивной бочке, парад принимает. Кто бы вы думали? Иванов! Проплывая мимо, уделил, понимаете ли, внимание. Поусердствовал! Так что врёт он всё про командировку — был он на корабле, да и на берегу успевал. А насчёт документов — я с ним не первый год имею дело. Он вам справку о собственной смерти принесёт. Только дайте срок до обеда.
— Но ведь это уже уголовщина! — вскочил Скворцов. — Подделка документов, попытка присвоения командировочных, то есть государственных денег! Да за такое…
Глянув на окружающих и увидев сразу несколько рож, готовых броситься на растерзание, Серёга решил лишить их этого удовольствия. Как можно спокойней он направился к двери, за которой его поджидал верный друг.
— Ты куда? — взъерепенились почуявшие кровь вурдалаки.
Серёга счёл возможным ничего не ответить и поплотнее прикрыл дверь за собой. Как ни странно, но происшедшая развязка внесла спокойствие в его измученную душу. Никогда он больше не будет их рабом, которым помыкают все, кому не лень. Не будет делать за них работу, подписывать акты, писать за них статьи, по вечерам развлекать их деток, а по утрам за всё это ещё и получать.
— Тебе не кажется, что мы два свободных человека? — спросил он Лёву.
— Абсолютной свободы нет. Наивысшая степень свободы — понимание и осознанное следование необходимости, — процитировал умный друг.
Материалистическая классика, как всегда, оказалась на высоте. Поздний звонок успокоил бабушку, что с внуком всё в порядке. Пить он сегодня больше не будет, так как в вытрезвителе, из которого он звонит, не наливают. О том, что там часто ломаются конечности, рёбра, челюсти и основания черепа, бабушка знала не хуже других. Потребовав от внука полной покорности и скорейшего отхода ко сну, Мария Алексеевна до утра не сомкнула глаз. В течение дня внук несколько раз связывался с ней дома и на работе, но ночевать предпочёл там же. И только на третью ночь, когда Серёгу с Лёвой в заведение просто не пустили, оба заявились домой. Оказалось, они не просто пьянствовали, а участвовали в корректировке отчётных показателей кафедры, факультета, института и вытрезвителя в социалистическом соревновании. Из-за них Скворцова, Пенкина и даже Бориса Борисовича несколько раза поднимали среди ночи.
Сначала персонал вытрезвителя был несказанно рад знакомству сразу с двумя аспирантами, доить которых рука устанет. Однако, те не только не спешили с подношениями, но даже не просили пощады. Пришлось беспокоить и совестить их руководство. Хорошо хоть, что доставленные не темнили с номерами телефонов. По заведенному недавно порядку «отдохнувший», если был не приезжий, выдавался утром только «на руки» прибывшему за ним представителю предприятия. Когда администрация института предоставила приказ об увольнении обоих, постоянные клиенты были переведены в разряд бесперспективных. В ночлеге было категорически отказано. Также было сделано строгое предупреждение, что добром это не кончится. Нераскрытых дел в их ведомстве хватает, почему бы не улучшить показатели отчётности?
На третий день материальные и физические ресурсы начали истощаться. Завезенная в рекордно короткие сроки и прямо «на дом», последняя получка кончалась, внутренности начинали работать вразнобой. Решено было заканчивать выпускной бал. А так как резко завязывать ни в коем случае нельзя, решили тихонечко «тормозить» дома у Серёги. Друзья даже не знали, как мудро и хорошо они поступили. Прежде всего, по отношению к музыкантам ресторана «Якорь». В последние дни те были буквально задолбаны постоянным исполнением «Хава Нагилы» и «Эй, моряк, ты слишком долго плавал».
С участием выслушав пострадавших и от души им посочувствовав, бабушка оставила подросших деток догоняться пивом, а сама отбыла на кухню. При этом она нечаянно прихватила со стола пару бутылок из под пива. «Сейчас вы у меня полирнётесь, голуби!» — доброжелательно думала старушка, заряжая их нашатырно-марганцовочным коктейлем.
Утренний разговор с трезвым внучком навёл её на грустные раздумья.
— По статье говоришь? Это как волчий билет. Где же ты теперь работать будешь?
— И сам не знаю. Что-то меня подмывает поехать куда-нибудь подальше. Сам не пойму — то ли здесь все противны стали, то ли мир хочется повидать.
— А что, езжай к матери на Север, уж она тебя обязательно пристроит. Или к отцу. Только в бутылку с ним вместе не заглядывай.
— А как же ты, бабуля?
— За меня прошу не беспокоиться. Даже если работу брошу — на одну пенсию проживу припеваючи. Если заболею — подружки не дадут пропасть. А на самый худший случай, сам знаешь — деньги отложены. Ведь для меня сейчас — что главное? Знать, что у вас всё в порядке. И кто его знает, может, всё ещё к лучшему и повернётся. Сомневаюсь я в твоём светлом будущем, не случись всего этого. Пахал бы, как я всю жизнь, и лучшая награда — отсутствие наказания. Тоже не жизнь — копейки получать. Это мне сейчас ничего не надо, а было время – ой, как всего хотелось! Да и вообще — мир большой и очень интересный. Пока есть возможность, почему бы и не глянуть!?
С чем с чем, а с этим Серёга был согласен на все сто процентов. И, если раньше левее Закарпатья, выше Прибалтики и правее Сибирских просторов ему не хотелось, то после парохода прорезалось вполне ощутимое желание оказаться где-нибудь под пальмами.
— Может, моряком стать, бабуля?
— А вот метаться по жизни, профессиям, жёнам и прочему, не советую. Прямая дорога в бездомные бродяги. Проверено на тысячах примеров.
В тот же вечер, после звонка матери и получения гарантий по трудоустройству, отъезд был решён окончательно. Приходилось спешить, так как середина сентября на Севере — период быстрого перехода от лета к зиме, который и осенью назвать не успевают. Улетал Серёга через Москву, до которой следовал одним рейсом с Лёвиным семейством. В аэропорту провожал только Олег, взявший машину у Николая Николаевича и привезший с собой Серёгу с бабушкой. Старые друзья еще раз поклялись в дружбе до гроба и договорились о связи, переменах адресов и прочем. Бабушка просила беречь себя и почаще писать.
Олег пожал отъезжавшим руки и передал слова шефа, что наука их ещё долго не забудет. Сам он не пострадал, но пришлось пожертвовать завлабом Владимиром Владимировичем. Электроинтриганам удалось-таки ослабить позицию соперника на одну, хотя и не очень важную фигуру. Для восстановления позиционного превосходства Борис Борисович предложил Ник. Нику место проректора. Кроме всего прочего, это увеличивало шансы удачной защиты докторской. Ещё в пути Серёга заметил, что благодаря добавлению сразу двух звёздочек, майорский китель над задним сиденьем уже превратился в полковницкий. Олег Олегович тоже заметно остепенился и даже начал гордо дуться, как будто повышали лично его. О том, что достигнутое далеко не предел дерзаний, следовало из переданных Олегом напутствий. Шеф вполне серьёзно предлагал Серёге не пропадать из его поля зрения окончательно. Работником он его считает хорошим, а сложившаяся ситуация — не вечная. Пройдёт несколько лет, и всё забудется.
— А как же Борис Борисович? Вряд ли он забудет наши прощальные гастроли.
— Какой ещё Борис Борисович? — непонимающе спросил Олег, весело и многозначительно поглядывая на Лёву, от которого ожидал большей догадливости. — Да какой он нам соперник?
Вылет был задержан на два часа. Серега чувствовал себя паршиво. От осознания важности момента голова кружилась, координация движений подводила. Яркий солнечный свет и разговоры о мелочах раздражали. Не лучше чувствовали себя и иммигрировавшие.
Пока находишься в привычной обстановке, окончание прошлой жизни не укладывается в сознании. В голову лезут абсурдные мысли — сходить глянуть новый фильм, сгонять на рыбалку пока вёдро или пробежаться в конце месяца по магазинам. Из-за атакующих башку нелепостей, до последнего момента не покидает желание бросить затею и продолжать жить. как жил. И только, когда появятся новые заботы, пусть даже самые пустяковые — переезд в другой аэропорт, поиски питания, камеры хранения, туалета наконец — именно они знаменуют начало новой жизни.
Самолёт долго стоял на старте, как будто тоже сомневался — начинать ли новую небесную жизнь? Потом всё-таки набрался духу и свечкой взмыл ввысь. Для пяти из его пассажиров пути назад с этого момента не стало.

3.2. Страшная тайна.
Скверно было на душе у Серёги. Ни чарующий внеземной пейзаж, ни авансы насчёт продвижения по службе, регулярно выдаваемые в последнее время начальством, не радовали его. Даже предстоящий ритуал выпивки с дружком Пашкой не мог поднять настроение в этот субботний вечер. Одолевавшие сомнения убивали последние ростки оптимизма. Будущее в любом своём виде представлялось невесёлым и мрачным, целиком зависящим от заправлявших в нём тёмных сил. Более всего было обидно то, что по своей ничтожности, силы эти в подмётки не годились тем, от которых он решил здесь укрыться два года назад.
Серёга покидал балок, в котором провёл лето, с сожалением. Когда-то служивший складом взрывчатых материалов, домик был переоборудован под жильё и обладал шикарным набором северных удобств. Здесь был заправляемый из водовозки бак, вода из которого использовалась по хозяйству и для летнего душа, и даже ледяной погребок прямо в кухне. Живя здесь, подальше от посёлочного маразма, можно было чувствовать себя почти «на материке». Если не на настоящем, то, по крайней мере, на своём. Благодаря его существованию, удалось избежать большинства диких попоек, периодически прокатывавшихся по посёлку. Покидать райский уголок приходилось из-за того, что находился он на километровом отшибе, через речку от посёлка и не отапливался. Об автономной зимовке в нём не могло быть и речи.
Позавчера резко похолодало. И, хотя солнце поднималось ещё довольно высоко, было ясно, что лето красное отпело. Серёга начал готовиться к переходу на зимние квартиры. Процесс сборов был ускорен не то росомахой не то медведем, скребанувшим по двери когтистой лапой. Потом эта мохнатая рожа додумалась заглянуть в окно, через которое вглядывался в темноту встревоженный шумом Серёга. Испуганное его воплем животное оставило под окном зловонную кучу и проделало тоннель в окружавшем балок густом кустарнике. На следующее утро в посёлке только и разговоров было о гласе с неба. Этот ужасный крик слышал даже известный своей правдивостью бульдозерист Кирюхин. Хотя полигон, на котором он работал, был тоже в километре, да ещё за сопкой. И что вообще можно услышать в кабине работающего бульдозера?
Серёга шёл с последними из эвакуируемых пожитков, озираясь в быстро сгущавшихся сумерках. Снег валил крупный. Стоял абсолютный штиль, что в этих ветреных местах было чудом. Пройдут день-два и ветер станет пронизывающе обжигающим, снег — колючим. Ещё через месяц всё поглотит тьма. Разумом овладеет депрессия, изредка прогнать которую можно только водкой да в хорошей компании. Первого здесь хватает, со вторым — проблемы. Доходит до того, что холостяки едут развеяться за десятки километров в ближайшие городки. Хотя, при здешней публике, это не безопасно. У Серёги здесь есть друг, но на кандидатуру подруги никто не тянет. Тяжело с голливудских стандартов опускаться до чукотфильмовских.
Вот и посёлок. Вот дом, в котором квартира царя и бога здешних мест товарища Белохвостикова. Именно он, начальник карьера №2 прииска им. 20 летия Октября, уже неделю прилюдно пророчит Серёге повышение. Из мастеров да в начальники участков. Денег немного больше, но есть от чего приуныть. Примеров хватает. Выдвигаемые на повышение ИТРовцы уже на следующий день и по малейшему поводу подвергаются жесточайшей обструкции. А обгадить Белозадов может кого угодно и за что угодно. Не поощряются как невыполнения, так и перевыполнения плана. Последние ведут к преждевременному износу техники, нарушают ритмичность работы цепи взаимозависимых производств, грозят завышением планового задания на следующий месяц. Если кому-то удавалось выполнить план ровно на 100,00 процентов, начиналось целое расследование с поиском приписок или утаённых резервов. За свой скверный характер товарищ Белохвостиков был награждён народом целым рядом прозвищ. Их сочинение было одним из главных развлечений в поселке. Формировались они непонятно по каким аналогиям, но главные черты многогранной натуры начальника отражали правильно.
Больше всего достаётся за невыполнение личных указаний товарища Сзадихренова. То, что им выдаётся масса взаимоисключающих друг друга распоряжений, во внимание не принимается. Обвинителем, защитником и прокурором, един в трёх лицах, всегда был, есть и будет сам т.Хренозадиков. Нет страшнее сатрапа, чем выбившийся из рабов. Рабовладельческие отношения — единственные из известных ему, и посему единственно возможные. Разделив паству на холопов и надсмотрщиков, он зорко следит за незыблемостью установленного порядка. И горе тому, кто не вписывается в сию картину мироздания.
Часто жертву добивал верный заместитель т. Мокрогузова, он же Главный надсмотрщик т. Горохосий. Был он образцовым исполнителем. Благодаря этому качеству в своё время ему удалось дослужиться до фельдфебеля. В баню Горохосий заходил всегда последним, так как не любил показывать окружающим эсэсовскую татуировку под мышкой. Отсидевший и искупивший, он заочный окончил техникум и к началу семидесятых дотянул до зам. начальника карьера №2 прииска им. 37-го года. Апогеем перековки эсэсовца в КПССовца стало поручение сделать доклад на торжественном собрании в честь очередной годовщины Великой Октябрьской. Задание было выполнено с блеском. Степан Степанович подумывал о новых непокорённых высотах, но груз прошлого не дал воспарить птице честолюбивых дерзаний. Северянин с гораздо большим стажем, бывший следователь ОГПУ, затем зэк, а ныне — пенсионер в строю, истопник Егоров дал волю своим ещё не атрофированным навыкам и написал «куда следует». Ехидное предложение поручить замечательному оратору доклад и к 23-му февраля, возымело действие.
Пан Горохосий остался доволен уже тем, что не понизили. Однако, репрессии к окружающим, особенно после назначения т. Хвостобрюхова, усилились. Любой «молодой и перспективный», да ещё не дай бог с высшим образованием, оказавшийся в поле зрения бдительного тандема, был обречён. Благодаря постоянному применению, продолжительность цикла «приближение — растоптание» была сокращена до месяца. Эта беспощадная и постоянно действующая молотилка многим отбила охоту претендовать на места, насиженные тов. Кривопузовым и герром Горохосием.
Посему идти на повышение, как считал мудрец и большой знаток северной жизни Пашка Косыгин, было делом рискованным. Именно эта тема и обсуждалась на сегодняшнем новоселье. Паша выгреб из под нар нешуточный ассортимент крепких напитков собственного приготовления и, не боясь прослыть занудой, лишний раз наставлял друга.
Сам Пашка, хотя и был инженером с красным дипломом, работал простым электриком. На этом его изобретательность не исчерпывалась. Для нейтрализации хлопот, неминуемых в связи со случайно приобретенным по молодости партийством, Паша изобрёл себе уникальную нагрузку — руководство атеистическим сектором. Фактически деятельность на сем поприще заключалась в регулярных попойках с единственным верующим посёлка — дедом Смирновым. И, хотя тот считал себя старовером, был он скорее всего просто самогонщиком. Именно благодаря этому своему искусству он в своё время выжил среди первых, полегших поголовно, партий колымчан. Во время этих посиделок Паша выпытывал секреты водок, настоек, вин и прочего зелья, основанного на С2Н5ОН. Отчитывался он обо всём этом как о беседах с верующими. Последняя встреча с подопечным, в результате которой Пашка крепко получил бутылкой по голове, была проведена по отчётности как диспут.
Наставление молодого колымчанина происходило в специально созданной для совместного проживания комнатушке. Мечта каждого холостого северянина — отапливаемое отдельное жильё, было отвоёвано от пространства общаговской сушилки. Сие помещение два на три, плод праведных Пашкиных трудов, за один длинный выходной было отгорожено от всего остального кошмара. Здесь были батарея, отдельный вход и даже крохотное оконце. И, хотя считается, что господь сердится на православных, вкалывающих по воскресеньям вместо того, чтобы таскаться по церквям и прославлять его божье имя, помех со стороны всевышнего замечено не было. Мало того, принесенная из подстанционной будки рама, с точностью до миллиметра вошла в проём вентиляционной решётки бывшей сушилки. После сего знамения, даже такой безбожник и активный богохульник как Пашка Косыгин, засомневался в правоте атеистического ученья.
До сих пор воинствующий атеист встречался только с одним совпадением, труднообъяснимым даже с помощью теории вероятностей. Фамилия Пашки самым маловероятным образом совпадала с фамилией видного деятеля партии и правительства. Происхождение Пашиной фамилии очень просто объяснялось генетической аномалией, вот уже несколько поколений преследовавшей их род. Вся его родня полностью оправдывала свою фамилию, кося если не на один, так на оба глаза сразу. Сам Павел перенёс в детстве операцию по исправлению косоглазия и носил очки с толстенными стёклами. Судя по многочисленным портретам, славный политбюровец носил свою фамилию незаслуженно. На Севере Пашка оказался тоже отчасти благодаря этому судьбоносному совпадению.
Окончив с отличием Уральский политехнический, подался Паша на Украину. Попал в один из Харьковских проектных институтов, в какой-то электрический отдел. На шутливые вопросы любопытных коллег Паша рискнул пошутить, что совпадение фамилий не случайно. Мало того, на правах внучатого племянника, он довольно часто встречается с дедучатым дядюшкой. Всего за месяц Павел Павлович стал старшим инженером, получил максимальный для своей должности оклад, как молодой специалист поставлен в очередь на квартиру и принят в партию. О популярности его среди большей и прекрасной половины НИИ даже говорить не приходится. Всё поменялось в один хмурый зимний вечер. Кто-то выкликнул Пашу в коридор. Человек с внешностью, которую невозможно описать из-за её непримечательности, попросил прекратить далеко зашедшую шутку. «Настоящие родственники ведут себя намного скромнее», — усовестил он самозванца и испарился. После того, как Паша выполнил просьбу пригрозившего вернуться посетителя, неприятности посыпались на его голову, как из рога изобилия. В итоге встал вопрос смены места работы. К решению его Павел подошёл комплексно, поменяв заодно и место жительства. Ничто не держало Пашу на подхалимском Черноземье, вот он и решил вкусить длинного северного рубля.
После морошковой и голубичной, в голове, наконец, прояснилось. Решено было сопротивляться до последнего. Паша поменял Высоцкого на что-то невыразительное начала семидесятых и начал рассуждать о музыке, в которой ничего не смыслил. Серёга пытался читать взятую в библиотеке подшивку «Огонька». Донимавшая в последнее время рассеянность не давала сосредоточиться. Пришлось добавить.
Вот так он и будет теперь жить. Конечно, это в тысячу раз лучше, чем в общей комнате. Там, за первый после прибытия месяц, Серёга насчитал шесть драк, из них три с поножовщиной. Отдельного жилья холостяку в их доживающем последние сезоны посёлке никогда не дадут. Так же как не поставят ретранслятор. В посёлке, экранированном высокими сопками ни радио ни телевидение не принимались. Единственными источниками новостей были программы по радиотрансляционной сети и газеты.
Хотя, если станет начальником участка — возможно и дадут отдельную конурку. Только не на долго. Пока не выгонят в три шеи. Как ни крути, лучше всего так и жить. На двухъярусных нарах, как пионеры здешних мест. Минимум ещё год, пока не подоспеет шестимесячный отпуск за всё отработанное время. Если только т. Сукинсынов не задержит до конца промывочного сезона. Да для ремонта и консервации техники к следующему сезону. Тогда раньше ноября — декабря не вырваться. Ничего, для начала в Сочи, потом поедет покатается на лыжах на Кавказ или в Карпаты. В том, что он вернётся на Север, Серёга уверен не был. По крайней мере, холостым тут делать нечего — это как пить дать ясно. А может, успокоилось уже всё? Хотя, в институт он не вернётся. Но Город — он же большой! И, если большинство холостяков торчат здесь ради накопления денег на кооперативную квартиру, у него этой проблемы нет. На машину вполне хватит, да ещё и останется. Дискотеку забабахать, что ли? Вообще о мелочах думать рано и глупо — год ещё впереди. Надо больше размышлять о главном — к чему стремиться? Понять главные желания своей души и попытаться совместить их с осознанным следованием необходимости, как говорят классики и Лёва.
А среди главных желаний души было искать и искать. Может где-нибудь такой человек, как он, хоть немножко нужен? Ведь если он тут лишний, это совсем не значит, что его мама напрасно родила. Всю противоположную стену Паша заклеил огромной, три на два с половиной, картой мира. Африка, Индийский океан и Антарктида оказались на входной двери. Родина заняла весь правый верхний угол. Сколько ни вглядывался Серёга в одну шестую суши, не мог представить себе достойное место жизни. Где таких, как он, Королёвы не сталкивают в пену, а захлёбывающихся, но продолжающих барахтаться, Задосеровы не добивают веслом. И ни для кого нет другого пути к успеху, кроме как вступление в самую массовую в мире игру. Потому что назвать то, что происходит вокруг естественным жизненным процессом, язык не поворачивается. Это только то, что Олег называет «прорываться» и ничего более. Подумав обо всём, что с этим связано, мыслитель загрустил ещё больше.
Вдруг, после очередной хрюмочки, что-то произошло с фокусным расстоянием. Серёгин взгляд охватил всю карту разом. Увидел оставшиеся пять шестых и проник в глубины выкрашенных синим пучин. Кто, когда и как может запретить человеку посмотреть мир? Ведь путешественник — одна из древнейших и полезнейших профессий. И, если глупые и несправедливые правила жизни в одном месте не удовлетворяют человека, разве не вправе он их нарушить? Тем более только для того, чтобы сделать то, что совсем рядом считается нормой. В самом деле — взять путёвку на заграничный круиз, а в ближайшем порту… . Хотя нет, не дадут ему такого билета. В капзападные страны проверяют до седьмого колена. А начальник первого отдела давно перестал замечать его во время редких встреч в главной конторе прииска. Сразу после того, как запросил данные с прежнего места работы.
Нет, не дадут ему такой путёвки! А если и дадут, то исчезновение обязательно заметят. И будет столько вони — не то что родителям, а и бабушке последнюю кровь испортят и жилы вымотают. И друзья по институту не поймут. Будут, как и в Лёвином случае шипеть за спиной: «Ты смотри какой особенный! Не живётся как всем?!». Нет, не увидать ему, как лазурная волна колышет водоросли коралловых рифов! И без него обойдутся в Нью-Йорке па пятой авеню. И не глянуть ему на заслуживающий мессы город с вершины Эйфелевки и не сверить ход своих часов по Биг Бену.
А ещё, как минимум год, просыпаться ему вместе с репродуктором. Сначала пропикает сигнал точного времени и бодрый диктор объявит: «В Москве двадцать три часа». Потом, под заунывную музыку сродни безрадостной колхозной жизни, пафосно-гробовой голос проскрежещет: «Земля и люди». И начнёт нудить про надои, гектары и замечательных тружеников полей. Ещё грустней станет, когда представишь, что все эти герои передач — ещё большие рабы, чем он сам. За свои страдания и унижения он хоть получает приличную денежную компенсацию. О том как живут в колхозах, Серёга прекрасно знал по посещениям отцовской родни.
А потом начнется ежедневное истязание — утренний наряд. Т. Мудозвонов терпеливо дождётся конца исполняемого гимна, сделает репродуктор потише и примется за своё. Самое страшное в такие моменты — представить, что сейчас в Москве и Городе полночь. Вываливший из дискотек и кабаков народ ещё и не думает успокаиваться. Из чудящих во всю компаний потихоньку откалываются парочки. И предстоит им долгая бессонная ночь. В такие моменты хочется завыть волком, всё бросить и бежать куда глаза глядят. Хотя, если поглядеть хорошенько туда куда глядят глаза, можно разглядеть, что бежать некуда. Надо умерить запросы и не рыпаться.
Отвлёк Серёгу от сиих мрачных мыслей незамолкавший смех снизу. Паша возлежал, просматривая последнюю прессу. И, хотя газеты были самые серьёзные, он время от времени, а иногда и подолгу, реготал. Смех его имел множество оттенков. Редко это был классический хохот или хихиканье, по большей же части — звуки отношения к смеху не имеющие: нервный кашель, повизгивание, похрюкивание и даже кудахтанье.
— Ну, спасибо, Серый, обеспечил свежим анекдотом на всю жизнь!
Как истинный интеллигент, Паша имел хобби. А так как интеллигент он был всё-таки колымский, то и хобби это было необычное — сбор анекдотов. На лето 1982 года Пал Палыч Косыгин зарегистрировал в своей записной книжке около полутора тысяч анекдотов. Ещё добрую сотню анекдотов, которые лучше не записывать, Паша держал в памяти. Политическая тема была хотя и богатой, но опасной для фольклориста. Даже на Колыме.
Пару недель назад, на утреннем наряде, чтобы не слушать опостылевшие своим однообразием поучения т. Мразегрязева, Паша потихоньку стал приставать к Серёге с просьбой вспомнить ещё один анекдотик. На глаза тому попался свежий номер «Литературной газеты». И он рассказал.
Когда-то в этой газете, в конкурсе на лучшую подпись к рисунку или фотографии «Что бы это значило?», по недосмотру редактора оказался опубликован фривольный сюжет. Совокупляющаяся парочка в одной из самых распространённых поз, когда мужчина восхищается своей подругой сзади и, немного так, свысока. Вместо остроумных ответов ринул поток возмущённых писем и телеграмм. Писала вся страна — домохозяйки и пенсионеры, трудящиеся и коллективы трудящихся, партийные, комсомольские и пионерские организации им. В.И.Ленина. Когда первый поток схлынул, стали приходить письма с робкими попытками сострить на запретную тему. Было их довольно немного и юмор оставлял желать лучшего. И вот однажды, вскрыв толстенный конверт, редактор отдела Сортира и Юмора опешил. Только профессиональная этика и гонор известного писателя-юмориста не позволили простодушно рассмеяться этому суровому человеку. Ответов было несколько сотен и один смешнее другого. Редакция срочно связалась с победителем конкурса и поинтересовалась секретами его мастерства. Новоиспечённый лауреат честно признался, что подписи им не выдуманы, а заимствованы из названий газетных статей. Масштаб, тираж и ведомственное подчинение газеты значения не имели.
Предложенный на пробу номер валявшейся на столе «Комсомольской правды» чуть не сорвал оперативку т. Головотяпова. Пришлось даже забрать газету обратно. Весь день в разных концах посёлка был слышен громоподобный Пашкин рык. Вечером собравшаяся в козлятнике публика долго обсуждала его поведение. И раньше Паша Косыгин считался странным. Прежде всего за то, что не дул чайниками чефир, а цедил маленькими порциями кофий из термоса. Теперь было ясно, что Пашка-антихрист «поехал» окончательно. Где бы в течение дня он ни появлялся, вёл себя одинаково. Бесцеремонно забирал все имеющиеся газеты и, воровато озираясь, шёл за эфеля. Там, вместо того, чтобы оправиться как нормальные люди, молол какую-то чушь и дико хохотал. Кто-то даже запомнил одну из его фраз: «Встреча в верхах. Приём товарищем Л.И. Брежневым посланца индийского народа госпожи Индиры Ганди». Оно бы, конечно, бог с ним, но своими мощными децибелами Паша до озверения нервировал имеющих и без того скверный характер комаров. По словам многочисленных очевидцев, насекомые бросались от него врассыпную и набрасывались на окружающих. Во время посещения одного из полигонов эти твари покусали даже Кирюхина, в чём тот всенародно присягнул. Последнее было в высшей мере странно, так как известного своей правдивостью Кирюхина последние лет пять кровососущие насекомые избегали. В жилах его текла субстанция, наполовину состоявшая из ненавидимого комарами одеколона «Гвоздика».
Свесив голову, Серёга с ужасом обнаружил, что из библиотеки принесен не только «Огонёк». Дружок принялся за годовую подшивку «Социалистической индустрии», газеты богатой на разнообразный материал, а посему для фольклориста более опасной, чем прочие. Пришлось спуститься.
Паша смеялся нервным смешком, что-то нашептывая и косо-исподлобья поглядывая на соседа. Точь в точь как смотрят идиоты в одноимённых фильмах. На Паше не было даже берета, под которым он и во сне прятал от мира ненавистную лысину. Поняв, что хозяин покоев находится в состоянии прострации и вот-вот начнётся истерика, Серёга начал действовать. Вмиг порезав эвакуированные из ледничка летней усадьбы сало и длиннющий корейский огурец, исцелитель наполнил стакан. Когда Паша пил, его зубы лязгали о стекло.
— «Чем занимается народный контроль?»
— Ты давай закусывай, закусывай!
— «Что делать с расхитителями?»
— Закусывай, тебе говорят!
— «Начало нового года партийной учёбы»
— Паша, задолбал! Давай о чём-то другом!
— «О чём нельзя забывать на политзанятиях», — по-прежнему, глядя в одну точку, декларировал Пашка.
— Я тебе больше никогда ничего рассказывать не буду. Ты — как малое дитя, слишком воодушевляешься.
— «Все как один — к новым целям!»
— Понял, наливаю.
— «Сбор урожая в разгаре», «А что механизаторы?», «Семь бед — один ответ», «Как бороться с засухой?» — помешавшийся явно перешёл на сельхозпередовицы.
— Паша, я уйду. А ты тронешься. Давай!- Давай!
Выпили. Затих Паша. Серёга глянул под стол. Две бутылки уже грохнули. Водочка крепкая, градусов шестьдесят. Хорошо, что завтра выходной.
— Паша, пообещай, что ты этот анекдот уже переварил. Пообещай.
Электрофольклорист поднял правую руку и, устремив вверх указательный палец, по-уральски окая, вытряс из своей густой бороды: «Только так можно стать настоящим коммунистом».
— О, господи!
— А вообще верно, именно это в стране в основном и происходит. Они с нами как раз это и делают. Тут газеты не врут, — вернувшись на землю и приняв нормальный вид, неожиданно изрёк Павел.
— Кто?
— А есть такие.
— Это которые?
— Ну, те. Которые это самое с нами это дело тот.
— А ты не из их компании, случайно?
— Нет, я по части атеизма. И добросовестного труда.
— И чем больше заработаешь, тем больше на их содержание платишь.
— Конечно, поэтому и говорю, что они меня это дело тот.
— Так ты что, скрытая контра? — искренне удивился Серёга.
— Может и не совсем контра, но не уважающий себя соглашатель.
Ожидать от простака Пашки каких либо политических суждений, а тем более столь сложных душевных переживаний, Серёге и в голову бы никогда не пришло. Что делают 30 лигрыл морошковой! Уже познав северную мораль, осуждавшую любопытство и подстрекательство к душеизлияниям, Серёга предложил:
— Давай завяжем. Утро вечера мудреней.
Паша строго, совсем уже не как на лучшего друга и кумира, глянул на Серёгу. Наверное, на Серёгином лице было написано, что он готов отдать всё, только бы этот разговор не был «завязан».
— Наливай. Только понемногу. And let me give you a word of advice — тс-с-с! No everyone! You mast keep your head!
Серёга постоянно интересовался английским, иногда даже здесь находил минутку поупражняться. По одному произношению было ясно, что владение английским у Пашки выше уровня неязыкового ВУЗа.
— Ты что шпиён? Может у тебя и бонба ядрёная есть? — По-комсомольски прямо спросил Серёга объявившегося резидента. И последний раз предложил. — Может быть, завяжем?
— Слышал о ребятах с «Депутатского»? — отказался от последнего шанса избежать разговор Павел. — Месяца два назад суд кончился.
— Да что-то было… — боясь спугнуть удачу, сонно и как можно равнодушней, как будто ему подвалило сразу три туза, а в банке — месячная получка, протянул Серёга. Хотя то, что было, он уже разнюхал насколько мог. Кое-кто, в порядке шефства, даже осёк его за излишнее любопытство.
А было следующее. Ещё в начале семидесятых два дружка с не столь отдалённого прииска вместо того, чтобы ехать в отпуск домой, рванули в Уэлен. Наняв какого-то наунаканского чукчу, во время бурана на собаках пересекли пролив и почти три года слонялись по Штатам. Пока судьба улыбалась им и были деньги, жизнь Там очень нравилась. Грелись на тёплом солнышке, работали в меру необходимости. Когда же Фортуна улыбнулась им задом, не долго думая, тем же путём они вернулись домой. На вопрос администрации — почему вместо шести месяцев пропадали тридцать шесть, отшучивались. Бичевали в Тюмени — и всё тут. Вполне реальное и распространённое времяпровождение. И сидели тихо-тихо. Полгода назад черти дёрнули за язык одного из них что-то ляпнуть в пьяной компании. Второй, вместо того, чтобы осадить товарища, понёс ещё дальше. В общем, похвастались. На следующий день приехал «бобик» и забрал путешественников. Пили они впятером. Злые языки говаривали, что в таком случае на Севере должно было быть как минимум три «телеги».
— Я был тогда третьим, — по-пьяному тяжело сопевший Паша поднял голову. И нехарактерной для него отрывистой речью продолжал. — Наша упряжка тогда провалилась. В полынью. Чуть не погибли. Две собаки замёрзли. Мы легко отделались. Но пришлось повернуть. К нашему берегу в два раза ближе было. Аж через три недели, в новую пургу, выехали. Всё это время просидел в яранге. Провонялся так, что на Аляске всю одежду выбросил. Новую купил. Их эскимосы наши червонцы охотно берут.
Павел замолчал. Затаившись, Серёга старался не помешать. Уставший старший товарищ глазами указал на рюмку. Желание вмиг было исполнено и полетел Серёга с дружком в дальние страны.
— Ребята меня так и не дождались. Решили, что погиб. Помянули и на самолёт. На их материк. А я, худо-бедно, в Канаду мотнул… .
Вальяжно расположившийся Паша являл всем своим видом довольного нашедшимся слушателем мемуариста. Великолепен был Паша, сбросивший личину простака и путы северного рабства. Не спеша повествовал он о самой яркой странице своей жизни. Молочных рек с кисейными берегами он, конечно, не нашёл, но зато посмотрел. И судить теперь обо всём происходящем, как рядом, так и далеко, ему теперь намного легче.
— А что же ты вернулся? — только и спросил Серёга.
— А хрен его знает. Ты пойми, молодой человек, мы — люди порченные. Как собака, которая с цепи сорвалась, видит что-то не так и бегает скулит — обратно на цепь просится.
— Не жалеешь?
— Как тебе, сказать? Как ни обидно это сознавать, но уровень рассуждений у большинства из нас — детский. Даже у очень взрослых людей. По чём больше всего сходит с ума северянин?
— По бабам, — не раздумывая выпалил Серёга. И тут же поправился. — Если, конечно, он здесь без семьи.
Паша поморщился.
— Не всегда. Хотя и это показатель. Лично я имел в виду пиво.
Это была суровая правда. Чего-чего, а пива на Севере не было. Изредка завозившееся магаданское «Жигулёвское» пивом можно было назвать весьма условно. Хотя и его дули за первый сорт. Самому высокому начальству перепадало пастеризованное чешское. Это было прекрасное пиво, а самое главное, оно могло долго храниться. Наша промышленность ничего подобного не выпускала. Поэтому даже в холостяцких компаниях разговоров о пиве было не меньше чем о бабах.
— Там этого добра — валом. Сразу за проливом. Десятки сортов. В больших и маленьких бутылочках, жестяных банках и даже в бочонках. Тёмное, светлое, баварского, венского или английского типа. Какое хочешь.
— Не может быть! — сорвалось у Серёги. «Наверное, я уже начал тупеть,» — подумал он тут же.
— Там люди живут, даже не обращая внимания на такие мелочи как пиво. И не тратят время жизни на такие глупости, как месячные поиски каких-нибудь тряпок. Как у нас было с джинсами, а теперь с кроссовками. Пошёл в магазин и купил то, что нравится. Там другая система ценностей и жизненных приоритетов. Богатство, благосостояние семьи, престижная работа.
— А у нас что — не так? Я имею в виду по большому счёту … .
— Не так. Ты даже не можешь представить себе всю разницу.
— Приспособился бы да жил, как все.
— У нашего человека там пол жизни уйдёт доказать, что он не верблюд. Тем более, что, чем больше увлекаешься этим занятием, тем больше убеждаешься, что ты и вправду верблюд. Короче, убоялся я. А самое главное, глупый я был. Ну да ладно — как получилось, так и получилось.
Пашка опять опустил голову. Непонятно, с каким смыслом безвольно махнул рукой. Потом затянул мимо Серёги ноги на кровать и лег на бок, лицом к стенке.
— Да, глупый я был. Молодой совсем. Так ни хрена и не понял своими промытыми мозгами. Думал — это что!? Мы их щас в миг догоним и перегоним! Будем жить не хуже, чем они. Тем более, со всеми друзьями, со «всем, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив». А друзья очень быстро спились, да и мы, смотрю, чем дальше, тем глубже к кобыле в трещину погружаемся. Это если б жил человек лет триста, да без проблем туда и обратно ездить — может, тогда был бы смысл сюда возвращаться. А так — коротка жизнь! Да и поздно я это, к сожалению, понял. Пролетел, в общем. Хорошо, хоть дружки не вложили. А то бы сидеть вместе с ними — как пить дать.
— А ещё бы раз не хотел?
— Без меня, — так и уткнувшись в стенку, вещал Паша. — Стар я — уже тридцать четыре. Пора на Урал. Семью заводить, пока не поздно. И старики заботы требуют. Дом, хозяйство. Я у них один, да ещё непутёвый. Недавно мамка письмо прислала. Батюшка пьют, куражатся — вроде как вторая молодость на них нашла. Ну, написал я ему нечто нравоучительное. Нехорошо, мол, пьянствовать, отец родной! Недели не прошло — ответ. Начинается так: «Здравствуй дорогой сынок! Во первых строках разреши поделиться с тобой своим недавним видением. Как раз на страстную пятницу снится мне сопка, а с неё проповедует плешивый праведник…». Чёрт старый! Куда же его оставишь!? Уж лучше на пару пить будем.
Не дождавшись новых Серёгиных вопросов, Паша поёрзал на боку, по-детски почмокал губами и, не раздеваясь, захрапел.
Всё следующее утро оба делали вид, как будто никакого разговора и не было. Особенно старался Паша. Видимо, набитые за жизнь шишки были сильнее врождённого доверия к себе подобным. Только в обед, хлопнув по опохмелочной рюмочке, Серёга отважился спросить:
— Так чем всё же суд кончился?
Ужасной была реакция Паши. Он уже думал, молодой простил ему языкотрёпство и всё «забыл». С полминуты помолчав, всё-таки ответил.
— Прокурор гнул чуть ли не на вышку и всё хотел измену Родине втереть. Но так как они ни на вид на жительство не подавали, и никак вообще себя официально не объявляли, то есть просто незаконно путешествовали, дали им по два года за нелегальный переход границы. Говорят, даже из Москвы следователи приезжали. На предмет шпионства их проверить.
Дальнейший обед происходил в обстановке тягостного молчания. Покончив с приёмом пищи, оба заторопились на мероприятие в клуб. Больше к теме самодеятельного международного туризма друзья-товарищи не возвращались в течение длительного времени.

3.3. Юноше обдумывающему бытиё.

Мудрая природа начала заботиться о разнообразии жизни и всего, что с ней связано, очень давно. В подлунном мире методом проб и ошибок постепенно были выведены твари плавающие, ползающие, бегающие и даже летающие. Уже в те болотные времена мать природа похлопотала о богатстве испытываемых клиентами ощущений. Блаженство обжиравшихся сочным папоротником диплодоков и стегоцефалей невидимые силы регуляции компенсировали ужасом от периодических набегов боевых отрядов тиранозавров. С одной стороны, это помогло сохранить для потомков хоть какое-то подобие растительности. С другой, эти доисторические коровы никогда больше не думали, что держат бога за бороду. Чтобы выжить, они начали, наконец, тренировать своё воображение и пытаться понять — кто же все-таки в доме хозяин?
Дремотная пресность существования живых материй всегда взбадривалась массой развлечений — наводнений, землетрясений, пожаров, эпизоотий, а позднее и эпидемий. В самые последние, скудные на катаклизмы времена, невидимые регулирующие силы выдвинулись из недр самого социума. Уже на ранних этапах развития общества оказалось, что на каждого сенатора приходится почти сотня варваров. Позднее, ввиду исчезновения варваров, добряков сенаторов начали уравновешивать склочниками журналистами. На купавшуюся в роскоши элиту человечества нашлись конкуренция, гангстеры и прямые потомки тиранозавров — налоговые инспектора. В диких землях грязь провинций месили продотряды.В возникающей массе случайных событий и фактов чётко просматриваются система и идея. Если учителей астрономии не будут время от времени штрафовать на транспорте, существует реальная угроза что они сильно расплодятся. Настолько, что не останется места космонавтам, призванным реализовать идею, которой учителя астрономии посвятили всю свою жизнь.
Именно с этих позиций и была организована жизнь в посёлке Контрамандья. Только у северного холостяка появлялись деньги, как тут же объявлялись дружки, которые не прочь выпить. Скопила семейка деньжат и забрезжила перспектива безбедной дальнейшей жизни — жди сюрпризов по линии здоровья. Человек укрылся за расстоянием от житейских невзгод, задышал свободно и зажил как считает нужным — пора появиться на сцене начальству. Тов. Жиробрюхов, ваш выход!
Назначенное сегодня в клубе мероприятие касалось старожила посёлка, правдивого бульдозериста. Кирюхин был одним из местных суперменов, не дававших молве о себе затихнуть ни на миг. Регулярно совершаемые им подвиги напоминали о величии человеческого духа и разума, нераскрытых резервах и тайнах людского организма. Людям слабым они помогали поверить в свои силы, молодым подавали достойный пример для самосовершенствования.
Зная истинную цену себе и своим деяниям, сам Кирюхин в глубине души был задет недостаточными масштабами признания. О входивших в моду йоге, каратэ и прочих восточных причудах, он говорил презрительно. И имел на то полное право. Например, совсем недавно и совсем между прочим, им было выполнено уникальное в экстремальных условиях Севера упражнение. Классифицировалось оно как «здоровый сон вниз головой в форме одежды «голый торс» в течение половины смены на гусенице изготовленного к работе бульдозера (с включенным двигателем)». Не раз Кирюхин сетовал на досадный железный занавес и отсутствие в стране комиссаров международных организаций, регистрирующих рекорды. Иначе простые советский люди вписали бы не одну славную страницу в их знаменитую Книгу рекордов. Как её там? Не то Геббельса, не то Гиммлера.
О совершённой им когда-то «двойной бульдозерной бочке вслепую», Кирюхин, с присущей ему непритязательностью, тоже почти никогда не вспоминал. В авиации фигуру пилотажа называют именем первопроходца. Но не таков был скромный контрамандьинский герой. «Это не я, это полностью заслуги конструкторов машины», — правдиво признавал он. Имелся в виду случай, когда оказавшийся «на автопилоте» бульдозер попёрся на крутой косогор, дважды перевернулся и вновь оказался на гусеницах. Сам Кирюхин остался невредим, так как вовремя проснулся и при первом же кульбите катапультировался вместе с недоконченной бутылкой.
Как всякого народного героя, власть имущее меньшинство его не любило и искало за ним всевозможные грешки. Самой ярко выраженной чертой его характера была правдивость, поэтому страдал он чаще всего именно из-за неё. Наибольшим оскорблением для Кирюхина было неверие окружающих и уж тем более, обвинение во лжи.
Иногда угроза его доброму имени исходила не только от начальства, но и от простого народа.
Как раз совсем недавно основополагающее кирюхинское начало вновь было поставлено под сомнение. Уж слишком неправдоподобным показалось общественности сделанное им сообщение о встреченном в горах человеке, у которого вместо головы была ж… в очках. Над бедолагой Кирюхиным начали посмеиваться и не только за глаза. Неожиданно его репутацию спасла жена т. Белохвостикова, по дурости поделившаяся с подружками своей бедой. Оказывается, в тот самый день, когда Кирюхин повстречал в тайге феномен, машина нач. карьера №2, возвращавшегося с гулек из района, заглохла недалеко от посёлка. Оставив водителя с машиной, руководство решило добраться домой пешком, срезав дорогу через сопки. Так как антикомарина с собой не оказалось, т. Комаробздунов, пылавший ненавистью к навязчивым насекомым, напялил на голову случайно оказавшиеся в кармане трусики своей секретарши. Были они тоненькие и прозрачные, так что нацепив сверху очки, начальство хорошо различало дорогу. Беда случилась немного позже, когда оно забыло снять самодельную конструкцию по приходу домой.
Сопоставив оба факта, общество пришло к выводу, что Кирюхин и тут не соврал. Но, конечно, анализировал ситуацию не только простой народ. Поняв, откуда растут ноги у новых анекдотов относительно его личности, т. Головожопов решил учинить расправу.
На доске объявлений конторы появилась являющая собой образец лаконичности афиша: «11.09.83г. 1400. В клубе состоится товарищеский суд над Кирюхиным Е.Б.».
Развлечений в Контрамандье было явно недостаточно. Поэтому в клубе, который служил кинотеатром, Красным уголком, конференцзалом, агитпунктом, избирательным участком, загсом и ещё чем угодно, в этот воскресный день было не протолкнуться. Собрались представители всех направлений провождения свободного времени. Самые первые ряды успели занять почитатели итальянской игры до-ми-но. В ожидании бойни, любители пошевелить руками и посидеть мозгами разбились на кучки и предались любимому занятию. В середина зала сидели выходные и неработающие представительницы прекрасного пола. Бабы не держали зла на безобидного Кирюхина. Он пил в одиночку и никогда не спаивал их мужей. Поэтому они заранее жалели «болезного касатика». Тем более, многие знали его со стороны, с которой от алкоголиков обычно уже ничего не ожидают. Свободные от смены холостяки обосновались на галёрке. Остальная публика, повально охватываемая бабьим клеймом «алкаши», сгруппировалась у входа. Эта часть контрамандьинского общества была самой неорганизованной. Небритая и нечёсаная братия постоянно отлучалась на крылечко покурить и хватануть огненной воды. Те, кто уже поднабрался, шатались по залу, приставали со всякими глупостями к присутствовавшим и мололи несусветную чушь. В общем, атмосфера была нервозно-приподнятой, как всегда бывало перед боями гладиаторов, публичными казнями и партийно-профсоюзными разборами персональных дел.
Серёга, в душе которого ещё не зарубцевались раны от судилища над ним самим, как мог отлынивал от участия в мероприятии, но Пашка настоял.
— Обязательно пойдём. Увидишь, это будет совсем не то, что ты думаешь. Кирюхин — ещё тот парень, он им покажет!
Серёга с Пашей умостились в уголке. В клубном репродукторе шесть раз пробили куранты и проиграл будивший большую часть Материка гимн. Члены товарищеского суда заняли свои места за длинным столом на сцене. Судьи были из числа начальства и наиболее покладистых рабочих. Председательствовал старший брат всех поселян герр Горохосий.
— Ну что, явился этот, Кирюхин? — вопросил он.
— А как же? — под всеобщий вздох облегчения донеслось с порога. Появление подсудимого, трезвого, бритого и в пиджаке, хотя и одетом прямо на майку, оказалось невероятно эффектным. В кульминациях остросюжетных фильмов так появляются на экране главным образом положительные герои — Зорро, Лимонадный Джо, майор Пронин, да иногда засранец Фантомас.
Место правдоискателю было уготовано также на сцене. Кирюхин остался очень доволен этим фактом. Занимал его гордо и степенно, с эффектными паузами и жестами. Из его поведения сквозило, что он совсем не против поучаствовать в разворачивающемся судилище И, тем более, не считает себя потенциальной жертвой.
— Ну что, начнём? — не терпелось председателю. — Вот у меня в руках рапорт, подписанный начальником участка, горным мастером, и членами коллектива. Давайте пойдём по сути. Тов. Кирюхин неоднократно предупреждался за явку на работу в нетрезвом состоянии. В связи с этим были случаи невыполнения плана по металлу и вскрыше торфов. Неоднократное нарушение трудовой и технологической дисциплины, правил техники безопасности, приводили к авариям и поломкам техники. Безобразное поведение товарища Кирюхина в быту стало притчей во языцех. В общем, все мы прекрасно знаем Кирюхина. И, так как мы не желаем ему зла, долг всего нашего трудового коллектива — не дать упасть совсем нашему оступившемуся товарищу. Вот в этом, я думаю, главная задача сегодняшнего собрания. Не хочется называть это судом, но такая, знаете ли, существует проформа. Решение собрания товарищ Кирюхин может и проигнорирует, а вот решение суда — это уже определённая юридическая сила.
— Ни хрена ваш суд никакой юридической силы не имеет. Почитайте процессуальный кодекс, свод законов — нигде не найдёте, — неожиданно проявил эрудицию подсудимый.
— Они ещё не догадываются с кем связались! — довольно толкнул Серёгу в бок Пашка.
— А зачем же ты пришёл? — наседал председательствующий.
— С народом пообщаться. Показать ему вашу истинную зловредную личину! Да чтобы вы меня втихаря в психушку не отправили. Или не выперли с работы да из посёлка. Куда я на зиму глядя? А к лету я и сам в старатели подамся — с руками оторвут.
— Слушай, Кирюхин…
— У меня имя-отчество есть, между прочим.
— Ну да, Е.Б. — это как?
— Сам ты Е.Б., а я Б.Е. — Бенедикт Ерофеич, понял?
— Так всё ж время был Евгений Борисич! — сверяясь с лежавшим на столе личным делом, изумился «един в трёх лицах» начальник всех тихих отделов — кадров, первого и второго.
— А теперича, по прозрению — Бенедикт Ерофеич и не иначе! Хотя, по идее, должен бы быть В.Е. Но если Б.Е. — оно еще и с «Бенедиктином» созвучно. Прекрасная должен вам сказать штука, хоть и зеленая как змий! А в паспорте, там ошибочно записано при рождении, я исправлю. Наше законодательство это позволяет.
— Типичный алкогольный бред! — не удержавшись, вставил т. Мудозвонов.
— Ну ладно, пусть будет хоть Ермак Тимофеевич. Почему пьёшь-то?
— Потребность души. Сам-то чё пьёшь?
— «Чё» можно по разному понимать. Если твоё «чё» это «почему» — отвечу. В силу сложившихся традиций нашего общества выпить сто грамм с друзьями за праздничным столом совсем не грех. Но уж не так как ты — до усёру. Если твоё «чё» это «что», тоже отвечу. Водку, купленную в магазине, можно «Плисочку» или ещё что приличное.
— А шнапсу давно не пробовал? — под восторг зала вопросил Бенедикт Ерофеич.
— Ну, со мной уже разобрались. Поэтому не ты меня, а я тебя здесь спрашиваю — почему и что пьёшь?
— А всё. Воду, лимонад, пиво, вино, водочку и остальное.
— Ты ж до одеколона скатился! Лосьон вчера в магазине при людях покупал!
— Так ведь «Огуречный»! — неожиданно возбудился Кирюхин. — Выпивка и закуска в удобном для употребления жидком виде. И отрыжка приятная — огурчиком. Бабам шибко нравится.
— Ты, наверное, о бабах и забыл уже! — недовольный сюсюканиями заместителя, т.Гряземразев решил брать дело в свои руки.
— А это ты у них спроси, — под восторженный бабий визг Кирюхин сделал широкий картинный жест в сторону зала.
— Говорят, ты уже и антикомарин пьёшь!
— Говорят, что вы Надю Кувыркину … .
— Это кто говорит? — грозно вопросил т. Баболюбов.
— А все говорят! — Кирюхин снова обвёл рукой ликующий зал.
Свет померк в глазах царя и бога. Тупо разглядывая постановляющую часть заготовленного заранее протокола «Направить на принудительное лечение от алкоголизма», т. Мозгодрёмов искренне пожалел, что затеял это судилище. Надо было приказом за что-нибудь уволить и выселить из посёлка. Ночью. С первыми же настоящими морозами и без тёплых вещей. Пришлось привести последний аргумент.
— Дурак ты. Одно слово — Кирюхин.
— А ты мою фамилию не тронь! Она что ни на есть сознательная фамилия. Мои родители, может, пламенные революционеры были. Они от своей старой аристократической отреклись и сами изобрели себе новую. Коммунистический Интернационал, Революция, Южный фронт, Химзащита, Исторический и диалектический материализм, Наркомпрос — вот составляющие моей фамилии! И если у кого фамилия прославляет хвост белогвардейской кобылы, это не значит, что у меня она хуже. А имя отчество — это я уже сам исправлю. В соответствии с потребностями души.
На лечение Кирюхина, всё же постановили отправить. Как ни болел зал за героя — раз намечено «сожрать», тут уж ничего не поделаешь. Поняв куда дует ветер, организаторы процесса зал голосованием не затронули, а решение провели только через членов суда. В итоге, обвиняемому было предложено явиться в районный наркодиспансер в течение недели. В случае неявки могли быть приняты меры принуждения.
— Плебеи, — махнул Кирюхин в сторону расходящегося по случаю конца зрелища народа. — Теперь им меня будет жалко, но не более. Мне бы голову отрубили, они бы поплакали и разошлись.
После этого осуждённый потребовал копию приговора, с которой направился в клубный сортир, демонстративно разминая добытый документ.
На вечер «человек дня» был позван в косыгинскую голубятню. Явился он далеко не трезвым, но более или менее вменяемым, что в его беспробудной жизни было большим прогрессом. Давно не угощаемый никем, гость быстро разомлел и от жары скинул пиджак. На плече его Серёга с удивлением увидел татуировку стремительно красивого по своим временам Ил-28. Такая же была у его отца. Серёга поймал себя так же на мысли, что ни разу не встречался с Кирюхиным в бане. «Что он, два года не мылся?» — недоумевал Серёга.
— Я ж как лётчик начинал. — просто пояснил Кирюхин, заметив, что его разглядывают. — В Корее был инструктором. Летать на задания нам не разрешали, но чего по пьянке не бывает! Знаменитая была пара корейских лётчиков — Кир-Ю-Хин с Ли-Си-Цином. Над чужой территорией как раз и сбили. Вышел, правда, не засветившись. Неделю просидел между Героем и трибуналом. В итоге ни того ни того, но пару орденов всё-таки прицепили.
Действительно, Кирюхин был лётчиком от бога. Всё что касалось лётной работы — в небе, в классах и на тренажёрах — он делал блестяще. Но после службы вёл себя вызывающе. Прежде всего возмутительно отлынивал от общественной жизни гарнизона. Не играл в городки днём, не ходил в бильярдную вечером, не играл в преферанс по ночам, игнорировал общие застолья. Офицерскому обществу Кирюхин явно предпочитал дамское. Пару раз погорев на начальских пассиях и чужих жёнах, молодой капитан попал в немилость гарнизонного микрокосмоса. Карьера быстро пошла в обратном направлении. Очень скоро Кирюхин потерял одну звёздочку. Обиды и горечи усугублялись тем, что сослуживцы в его элитном подмосковном полку быстро шли в гору. Звёзды так и сыпали им на погоны. Суперпилотом бестолково командовали какие-то сосунки.
Все чаще и чаще Кирюхин стал искать отдушину на дне рюмки. Новому занятию он отдался со свойственной его натуре целеустремлённостью. Результаты не заставили себя ждать. Озадаченная постоянными отказами различных систем кирюхинского самолёта комиссия, обнаружила полное отсутствие спирта в оных. Старший техник самолёта лейтенант Старовойт ничего пояснить не мог, а только сопел, стараясь дышать через нос. Нос у Старовойта был припухший, красный и с синими прожилками. Как у всех, кто употребляет исключительно неразведенный спирт. Такой же становился у Кирюхина и давно был у всех членов комиссии во главе с председателем. Но проверяли самолёт Кирюхина и попались в тот день они.
От рискованного и бесперспективного старшего лейтенанта решили избавиться. В списках на демобилизацию в рамках «хрущёвского» сокращения 1960 года революционная фамилия Кирюхина была первой. Далее все следовали в алфавитном порядке. Поработав пару лет воздушным извозчиком в ГВФ, Кирюхин бросил и это пресное занятие. Постепенно он сосредоточился исключительно на новом призвании — полётах на зелёном змие.
В данный момент, перед Серёгой сидел уже конченый алкоголик, всё ещё выдававший себя за романтика и философа. И хотя это были горе-романтизм и направленная на самоуничтожение философия, за ними чувствовались обломки недюжинной когда-то человеческой натуры. Найдя судьбу гостя весьма поучительной и сочтя сегодняшнее знакомство очередным сигналом провидения, Серёга тут же снизил потребляемые дозы.
Гость это сразу заметил.
— Ты чё отлыниваешь?
— Да так, на работу завтра.
И хотя по Закону Севера каждый пьёт столько сколько хочет и никто не вправе его за это упрекнуть, Кирюхин не воздержался от поучений.
Когда не полон твой стакан
А мог бы быть полнее
Знай — ты законченный алкан
И скоро заболеешь!
Когда твой кубок полон, друг,
Вокруг бурлит веселье
Знай — ты во власти божьих рук
И не страшно похмелье.
Прославляющая систематическое употребление алкоголя и презирающая абстинентный синдром поэма оказалась довольно длинной. Заканчивал её декламатор заплетающимся языком и икая. Получалась прекрасная рифма.
И я посоветую от всей души… Ик!
Юноше обдумывающему бытиё…Ик!
Сынок, поскорее бокал осуши… Ик!
Очень полезно сие питиё! Ик!
— Великолепно, Боб! Чьи стихи?
— Мои. Ик!
Хлопнув ещё соточку, мастер пилотажа гусеничной техники прямо за столом начал отходить ко сну.
— А когда у Вас день рождения, любезнейший? — осторожно спросил обдумывавший бытиё сынок.
— Первого октября. А чё?
— Да так, ничего, — ответил Серёга, а сам подумал: «Ты смотри — день в день! От того и такой потрясающий результат. Здорово, должно быть, праздновали пламенные революционеры Новый год!»
После этого беседа, которую вели Сергей с Павлом, Бенедиктом не поддерживалась. Он уже начал потихоньку сползать с низкого ящика на котором сидел. Через четверть часа характерный стук затылком о стенку в районе острова Тасмания возвестил благополучное окончание приёма. Высокий и тяжёлый гость был вынесен в остатки сушилки и уложен на любимое место — между батареей и смердящими ботфортами Лёхи Бендеры. Из под гиганта пьяной мысли и самодельного поэта начала вытекать струйка. Бал явно удался.
— Завязывать! Завязывать надо! — уже не ныло, а кричало всё Серёгино существо.

3.4. Игнатий.

Жизнь текла своим размеренным северным чередом. Как ни велик был соблазн затронуть ставшую запретной тему, Серёга сдерживался. В конце марта, когда солнце стало снова обосновываться на небе, Серёга захворал. Народные ягодно-спиртовые методики не помогали. Бессистемное глотание популярных в то время тройчаток и пятерчаток тоже ничего не дало. Стало ясно, что без постельного режима болезнь не спровадить. Пришлось идти к врачу.
Медпункт обосновался в аэродромном бараке, причём занимал его добрую треть. Пришедшему раньше врача Серёге пришлось ожидать. Коридор вдоль обоих стен был заставлен стульями и служил также залом ожидания аэровокзала. Воздушные суда были не единственным средством сообщения с остальным миром и посему посещали местную воздушную гавань очень редко. Расписание рейсов никогда не выполнялось, особенно зимой и в непогоду. Поэтому жители посёлка предпочитали начинать авиапутешествия из недалёкого райцентра. Тот имел вполне приличный аэродром и интенсивное сообщение по наиболее популярным направлениям. Сегодня в темноте коридора маялся какой-то невезучий пассажир.
Присмотревшись, Серёга узнал чукчу, недавно объявившегося в их посёлке. Впервые он обратил внимание на этого измождённого морщинами человека неделю назад в магазине. Поднявшие вой бабы выперли специфически пахнущего хозяина тундры выветриваться на улицу. Там представитель коренной национальности моментально схлопотал по лицу от кого-то из местных бичей. По всему бескрайнем северу опустившаяся братия любит сорвать злобу на безответных ханси, манси, коряках, чукчах и прочих самоедах.
Серёге стало жалко старика с умными и печальными глазами и он отогнал Мамая, пытавшегося обчистить лёгкого клиента. Правда, изменить мнение внутри самого магазина не удалось. Научившийся не ходить против воли тупого большинства Серёга и не настаивал. Пришлось чукче переждать, пока не рассосётся очередь отнюдь не благоухающих белых людей, и лишь потом купить желанную пачку чая. Видимо, он гостил у оленеводов, оказавшихся в районе одного из полигонов.
Старик тоже узнал Серёгу. Улыбнулся, показав редкие прокуренные зубы. Серёга улыбнулся в ответ. Старик очень оригинальным образом заёрзал и оказался на два стула ближе к Серёге. Потом замер как ни в чём ни бывало, явно ожидая Серёгину реакцию. Серёга был изумлён изящной непосредственностью манёвра, но вида не подал. Наконец, старик повернулся к Серёге и опять улыбнулся. Улыбнулся и Серёга. Старик заёрзал сильнее прежнего и оказался на целых три стула ближе. Ещё один обмен улыбками и их разделял уже один стул.
Стоило ожидать разговора, но инициатор сближения позиций неожиданно застыл как истукан. Видимо, светское воспитание, не позволяло заговаривать с незнакомыми людьми без особой причины. Серёга, оценив достоинство и тактичность неминуемого собеседника, решил сделать шаг навстречу.
— Летите?
— Да нет. Жду, однако.
— Чего ждёте?
— Самолётку.
— Так летите? — этот молодой русский был хоть и незлобивый, но какой-то туповатый.
— Нет, жду.
— Ну да, ждёте, — логика северного мышления начала доходить до Серёги. — А потом полетите?
— Нет, сяду в самолётку. А она полетит.
Серёга и раньше знал, что чукчи сами по себе не летают.
— Я это и имел в виду. Просто у нас так говорят.
— Знаю, — неожиданно признался чукча, — это неправильно говорят. Самолёт летает, а человек и олень нет, — и, промолчав добрую минуту, добавил: «Нарты и лодка тоже не летают».
Серёга уже начал догадываться — не за горами момент, когда он искренне пожалеет, что в своё время отогнал Мамая. Не дождавшись поддержки разговора, переборщившая с поучениями сторона догадалась о допущенном промахе. Было решено тут же исправиться. Из всех возможных вариантов был выбран тот, при котором обиженному говорится что-нибудь приятное.
— Вот, ботинки купил, — нараспев произнёс он и высоко задрал ногу, обутую в массивный туристический ботинок.
— Хорошие ботинки, — одобрил покупку слабо разбиравшийся в законах природы собеседник. Чукча удовлетворённо кивнул. Этот молодой человек, оказывается, не такой уж и глупый.
— Наконец научились делать, — сосед задрал ногу так, что ботинок оказался под самым носом у Серёги. Носки счастливого обладателя замечательной покупки пахли даже через обувь. Старик довольно постучал пальцем по толстенной подошве. — Вот такой подмётка должен быть. То-олстый.
— М-м-м, — согласительно промычал Серёга, стараясь не вдыхать отравленный воздух.
— Олешка всю жизнь по тундре бегает. Копыта толстые! Почему раньше такие не делали? Я в прежних ботинках всего четыре лета и три зимы отходил. И то — носил по очереди с торбасами. Разве это подошва? Разве это ботинки? — старик проворно нагнулся и принялся бесцеремонно ощупывать югославские сапоги Сереги. Осмотром он остался недоволен, так как огорченно плюнул прямо в ноги жертвы соцкооперации.
— Разве это подошва? Вот у меня — то-олстая! Даже зимой не будет холодно. Олешек всю жизнь по тундре бегает. Копыта то-олстые…
Философские разглагольствования хозяина тайги продолжались бы ещё долго, но открылась дверь и вошёл фельдшер в сопровождении Пашки. Наверное, в кабинете поломалось что-то электрическое. Паша очень любил ремонты в санчасти. Спирта там водились невыпиенные количества, да и фельдшер, как ни крути, был собутыльником интеллигентным.
— Игнатий! Ты что тут делаешь?
— Да вот у дочки в гостях был. А ты кто? — старик удивлённо уставился на Пашку. Возможно, узнаванию Пашиного лица мешала перекочевавшая с места на место растительность. Раньше он был чубатый и без бороды.
Паша помедлил с ответом, дождавшись пока медик зайдёт в свой кабинет. Рядом оставался только Серёга. Немного помявшись и, многозначительно взглянув на дружка, Пашка тихим голосом начал.
— Да помнишь, восемь лет назад. Провалились мы немного. Я у тебя в чуме ещё две недели жил, погоду ждали. Ты всё меня с Катькой хотел уложить. А ей никак не мог объяснить почему про двух пропавших собак трепаться поменьше надо…
Лицо смотревшего снизу вверх Игнатия исказилось. Он узнал бывшего пассажира. Тут же оказалось, что он не просто не согласен с некоторыми оборотами русской речи, но вообще не понимает ни слова на этом языке. Ещё через мгновение дед Игнат заёрзал в обратном направлении. Через полминуты он снова оказался в тёмном углу из которого начинал своё выдвижение.
Из всего случившегося Серёга сделал два вывода. Во-первых, Павел не врёт. Во-вторых, известно к кому обращаться.
А ещё родилось ощущение, что встреча хоть и была случайной, но логичной и не напрасной. Может, всё-таки, нужны миру путешественники?

3.5. В отпуск!

Сначала Серёга вспоминал об Ирине редко. Ближе к отпуску воспоминания участились. При этом не покидало ощущение, что точка во взаимоотношениях не поставлена.
Приятные мысли о приближающемся полугодовом отпуске после вытесняли из головы всё остальное. Уже на Новый Год, с двенадцатым ударом курантов, голова у Серёги пошла кругом.
Душевное состояние становилась мучительным. Постоянно прикидывая какой суммой он будет располагать к лету, будущий отпускник всё чаще и чаще начинал планировать расходы. Потом машинально мысли сбивались на беспочвенные и нереальные мечтания. Представлялись встречи со старыми знакомыми. В зависимости от чувств к этим людям, эти встречи были восторженные, холодные или враждебные. И обязательно появлялась Она. Навязчивые мысли о дешёвой мести приходилось гнать поганой метлой. Иногда Серёга сам прыскал со смеху от примитивности сценок, упорно крадущихся в мозги.
Вот он появляется в Городе, в белых штанах, на белом автомобиле со стереомагнитофоном и непьющий. А Ирина с каким-то фраером стоит на остановке и ловит мотор… .
Порой, окружающие просто не понимали, почему уравновешенный и благоразумный Сергей Сергеич ни с того ни с сего начинал что-то шептать, жестикулировать и плеваться.
Бесконечные разговоры северян на вечную тему «когда и куда ехать» только подогревали воображение. Знатоки женской плоти утверждали, что наилучшее время для начала отпуска — март. Именно в марте — начале апреля бабы пребывают в особом состоянии тела и души, необычайно чувственны и, самое главное, сговорчивы. В случае начала отпуска в марте, конец его приходится на сентябрь. Бархатный сезон — достойный последний аккорд отпускной симфонии. И, если первым на пути лежит Пашкин Урал, то заставать прекрасных дам в особом состоянии лучше всего именно там. И уже оттуда, с остановкой в Серёгиных местах, двигать на море.
И, конечно, особое место в планах занимал белый пароход, с которого друзья собирались не сходить весь июль. А в августе можно и в Сочи на песочке погреться. Уже было уговорено, что по чётным числам преимущественное право на блондинок (друзей интересовала только эта масть женской породы) имеет Павел Павлович, а по нечётным — Сергей Сергеевич. И, конечно, отдых будет здоровым, полноценным, без малейшего намёка на нехорошее северное пристрастие — пьянку. Сам образ жизни — утренние пробежки, дневные заплывы, вечерние элегантные посиделки за фруктово-виноградным столом на выходящей к морю веранде, должен был оградить друзей от нависшего над ними алкогольного рока. «Разве иногда по стаканчику пива…», — начинал клянчить слабохарактерный Паша. «Обойдёшься и без стаканчика», — не давал спуску принципиальный Серёга.
Билеты были заказаны на понедельник. Обязательная в таких случаях «отходная» была назначена на воскресенье.
Празднование проводов совпало с важным событием государственного масштаба — Выборами в Верховный Совет СССР. Втайне радуясь, что на отпуск придется одной пьянкой меньше, друзья с замиранием сердца ожидали сокровенного трезвого понедельника.
И все же, действительность, как всегда, превзошла все ожидания.
Любой праздник на Севере отмечается с неистовством, достойным жителей Помпеи, заранее уведомлённых о завтрашнем катаклизме. Не хочется утомлять читателя картиной развития событий, достаточно привести итоги.
Как всегда отличился Мастер высшего гусеничного пилотажа. Продемонстрировав полное презрение к двадцатиградусному морозу, Кирюхин улёгся спать в сугроб. Его не смущали ни задравшаяся выше пупа одежда, ни трёхметровое расстояние до подъезда тов. Людоедикова. Проснувшись, он обыденно обмочил порог квартиры обидчика. Честно признав содеянное не оригинальным для такого праздничного дня, Бенедикт Бенедиктович потопал в общагу спать.
Окончивший только вчера ремонт своего бульдозера, Лёха Бендера не смог не навестить бокс, в котором детище дожидалось весны. И, чтобы не дать атрофироваться навыкам старого танкиста, сел за рычаги…
Находясь в лихом азарте атаки, Лёха снёс половину забора вражьего тракторного парка. Возвратив машину в бокс, мастер танковых прорывов технично увернулся от начавших сыпаться сверху балок перекрытия и, ругая на чём свет стоит поганых москалей, выскочил на улицу. Там Лёха Лёхович попытался затушить пожар внутренностей снегом. Привело только к тому, что стал ещё пьяней. По дороге домой Лёха здоровался со всеми столбами. Последние проявили полное незнание устава повстанческой армии и позорным образом молчали. Поэтому, на собственное приветствие «Слава героям!» приходилось самому и отвечать: «Героям слава!».
А Пал Палычу с Сергеем Сергеевичем в ту ночь снилось море. Правда, это были разные моря мирового океана. Если Серёга набирал стаканчиком из моря шипевшую газом минералку, то Паше снилось море пива. Павел стоял на четвереньках у самой кромки воды и сдувал прибиваемую к берегу пену. Из образующихся окон чистой поверхности он втягивал живительную влагу недоступного для северян напитка. Стоять было неудобно, уставали руки. Из-за того, что голова была ниже туловища, пиво норовило пойти обратно, приятно ударяя в нос и забивая дыхание.
Пиво было явно не «Жигулёвское». «Наверное, чешское», — с удовлетворением подумал Пашка и тут же спохватился: «Как же оно может быть чешским, если Чехия не выходит к морю? Явно американское, — приятные воспоминания промелькнули чередой неуловимых стремительных образов. — Точно — американское! Как это я сразу не догадался?». При этом Паша косил на берег, где на топчанах загорали гигантские воблы, тарани и лещи. «Коптитесь, коптитесь! Дойдёте до кондиции и за вас примемся! Пива хватит.»
То ли сон оказался вещим, то ли идея насчёт американского пива оказалась навязчивой, но приходить в себя Серёга начал только в среду. Протрезвлению весьма содействовали пурга и дувший в лицо ветер. Окончательно очнувшись, Серёга обнаружил себя в нартах Игнатия. Заметив, что фрахтователь проснулся, возница не воздержался от комментария.
— Диомиды уже обогнули! Ещё часа три и приедем, — дыша на пассажира чем то ужасным, прокричал он в самое ухо.
— Куда?
Игнатий не ответил и только покачал головой из стороны в сторону. Приподнявшись, Серёга попытался припомнить события последних часов. Занятие оказалось не из простых.
— А где Пашка?
Игнатий неопределённо махнул рукой вперёд и даже не попытался перекричать стихию. Нёсшийся в упряжке его племянника, Павлуша в это время досматривал вещий сон.
Под толстым льдом, по которому нёсся незаконный северный экспресс, билось море пива. «Хорошо, что лёд толстый. Не выдохнется. Да и холодненьким будет ещё долго…» — в вязком пьяном болоте ещё шевелились какие-то мысли.
Всё происходящее показалось Серёге ужасным. Еще страшнее стало от попытки представить последствия. Но тут особая похмельная усталость накатила новой волной так, что пришлось закрыть глаза.

4. Нынче здесь, а завтра там.

4.1. Загадка Одинокого Чеха.

В национальном характере каждого народа есть своя, главная идея. Эта идея, если и присуща другим народам, то развита у них в меньшей степени.
Так, добропорядочному китайцу лишь бы поработать.
Благоразумному цыгану наоборот, а по возможности и украсть.
Итальянцу раз в день обязательно нужно с кем-нибудь поконфликтовать, в худшем случае — просто поспорить.
Американцу главное разбогатеть. Для этого он готов вкалывать как китаец и погрязать в бесконечных ссорах подобно итальянцу. Если речь будет идти о достаточно большой сумме, в богатом генофонде его интеркрови вполне может отыскаться и что-нибудь цыганское.
Чеху раз в день обязательно нужно выпить пива.
Всесторонне обогащённую социализмом душу русского человека одолевают сразу несколько ярко выраженных стремлений:
— напиться;
— дать кому-нибудь в морду;
— стать великим русским писателем;
— смыться за границу.
Первые два — не что иное как пришедшие из глубины веков, незатейливые по форме, но очаровательные в своей непосредственности бытовые обряды.
Третьим душа народа обязана бравой уверенности, что и мы не хуже всяких там Гоголей и Достоевских. Особенно в условиях полной победы над неграмотностью и высокого уровня развития книгопечатного дела.
Маниакальная страсть «смыться» проявилась в самое последнее время. По сути она является здоровым инстинктом нации, долго жившей в изоляции, желающей, наконец, посмотреть на других и не боящейся показать себя.
Вся трагедия постсоветской души состоит в том, что вышеназванные устремления не в полной мере комбинируются.
Согласно строгим законам теории вероятностей число возможных вариантов определяется количеством исходных состояний. Если бы успешно комбинировались все четыре исходных стремления, были бы возможны 24 полные комбинации да ещё 40 усечённых сочетаний. Будь они все равновероятны, душа имела бы неограниченные возможности для дальнейшего гармоничного развития.
Дух захватывает от замечательной перспективы стать великим русским писателем, напиться, дать кому-нибудь в морду и смыться. Мечта для богатой натуры! А о сочетаниях и говорить не приходится. Одно «стать…» — «дать…» чего стоит. Очень даже подходит для человека непьющего и несклонного к перемене мест.
Проблема в том, что жизнь показала трудную уживаемость двух первых национальных идей с двумя последними. Вытекающая неудовлетворённость накапливается и влечёт за собой закомплексованность в национальном масштабе. Последняя, как известно, никого ещё до добра не доводила. В результате темпы опасного расслоения общества опасно ускоряются.
Графоманствующая и шастающая за бугор интеллигенция всё больше и больше подавляет зов природы кофием. У нормального же человека, между пьянками и драками, просто нет времени не то, что сесть написать что-нибудь стоящее, но даже сгонять за анкетой в ближайшее посольство.
А согласно тем же подлым математическим законам, при двух исходных вариантах возможно получение обидно малого числа конечных. В первой группе это только две полные комбинации: «напиться» — «дать в морду» и «дать в морду» — «напиться». К тому же, изначально эти варианты имеют разные шансы быть реализованными. Согласно бытующей народной традиции принято сначала напиться, а уж потом давать в морду, но никак не наоборот. Хотя быват.
Волею судьбы Серж Иванофф стал уникумом. Почти двадцать лет назад он провёл в жизнь редчайший вариант «напиться — смыться». Однако, зов природы есть субстанция отнюдь не вымышленная и мистера Иванова потянуло на остальное.
Опыт собственной жизни показался ему исключительным по накалу пережитых страстей и стал проситься наружу. Уже много лет Серёга ловил себя на мысли, что между прочих дел что-то сочиняет. В голове поселились персонажи ещё не написанных произведений и принялись жить своей, лишь им и Серёге понятной жизнью. Год назад Серёга попал в аварию, чуть было не ставшую катастрофой. Первым впечатлением этого быстро проистекшего события было ощущение того, что хотя жизнь и не кончена, неглупо было бы иногда подводить промежуточные итоги. Сделано ли что-то из задуманного, да и вообще — задумано ли? Построен ли дом, посажено ли дерево, написана ли книга? Насчёт дома и дерева проблем не было. Но стоило вспомнить о книге… . Что тут началось! Протестуя против самой возможности своей смерти, ещё не родившаяся братия устроила в башке такое, что Серёга чуть не рехнулся. Особенно неистовствовали персонажи, несшие черты автобиографичности. К искреннему изумлению автора, все они оказались кончеными эгоистами.
Чтобы выпустить всю эту свору на волю нужно было, наконец, что-то родить. Но, как и раньше, Серёга ловил себя на том, что чего-чего, а целостной картины жизни в его голове как не было так и нет. А без этого занимать своей писаниной чьё-то внимание, требовательный Серж считал недостойным и даже бессовестным.
Вот если поехать глянуть родные места и людей, когда-то окружавших его в жизни, возможно что-то изменится. Дай бог, станет понятно что-нибудь такое, что жизнь постоянно укрывает от нас, подобно Луне подставляющей для массового обозрения только одну из своих сторон. Заглянув на скрытую сторону жизни, Серёга надеялся окончательно решить и главный для себя вопрос. Относительно правильности сделанного когда-то шага. Как сложилась бы его жизнь, если бы он остался? Кем бы он был сейчас и был ли бы доволен собственной жизнью?
На людях Серёга был человек как человек. Здраво рассуждал, с порученными делами справлялся, давал советы, прислушивался к чужим и тому подобное. То есть был ни хуже ни лучше других. И только он один знал о затаившейся в глубинах подсознания неуверенности. Он страшно завидовал своим коллегам, свет чьей жизни не был омрачён неотступно следующей тенью сомнений. Серёга был уверен в правильности каждого своего отдельного поступка, но не всего жизненного похода. Как он сам понимал, эта неуверенность исходила от того, что как ни крути, в этом обществе он был чужак. Он принял условия жизни в нём уже после того как знал жизнь другую, сильно отличавшуюся от этой. Для обретения спокойствия и цельности души нужно было рассеять одолевавшие сомнения. А, между делом подсуетиться по части посетивших его литературных замыслов. Чем чёрт не шутит?
За свою жизнь на кого только Серёга не работал! Сначала на Маркса с Энгельсом, потом на всяких дядь. В самое последнее время удалось наконец с варягами вроде себя открыть собственное дельце. Но и это было не то. Специфичные взаимоотношения между партнёрами делали начинание не сильно перспективным. Каждый хотел не столько дать, сколько урвать, а большую часть работы приходилось тянуть совсем не обладателям наибольших аппетитов. И всё же, начать собственное дело не хватало духу. Вернее, один раз Серёга попробовал, но получилось такое, о чём он до сих пор не мог вспоминать без содрогания. После женитьбы он вообще перестал рассматривать подобные рискованные варианты. Переход на творческую работу Серёге представлялся сказкой. Сидеть в прохладном уютном кабинете наедине с пером и чистым листом бумаги, да высасывать из пальца всякие небылицы — чем не работа? Хотя, вместо идиллических листа и пера придётся использовать компьютер. Повышает производительность. В своём литературном даре Серёга почему то был уверен. Пусть он много и не заработает, но всё равно это будет лучше, чем он занимается сейчас. Лазить по городским клоакам — это вам не на компьютере педали нажимать!
Серёга стал всерьёз подумывать о посещении родных мест. Это началось не год назад и не два, но всё как-то не складывалось. С годами желание посетить всё оставленное становилось всё сильнеё и сильней. И вот случай подвернулся.
В сентябре Серёга приехал по работе в Прагу. Так близко к покинутым когда-то родным местам он не оказывался ещё ни разу. Не воспользоваться такой возможностью показалось кощунством.
Окончательное решение созрело в маленьком ресторанчике. Серёга зашёл после работы выпить пива. Внимание его привлёк чех, сидевший одиноко за соседним столом. Наблюдаемый восседал гордо и даже величественно. Высокий стакан с пивом держал как скипетр. От Него сквозила уверенность в правильности вершимого дела. Он был дома и никуда более не помышлял.
Выползшая из норы гидра сомнений снова начала терзать смятенную душу. Серёга смотрел на чеха с завистью. Чем-чем, а уверенностью в правильности свершившегося, похвастать он не мог. Пережитое было богато на события, но они были из настолько разных опер, что не поддавались сравнительному анализу. Да и воспоминания, в полном соответствии с устройством человеческой натуры, всплывали из глубин памяти окрашенными исключительно в розовые тона. Пионерлагеря с солёными брызгами морских волн, прохладными тенями гигантских тополей и ошеломляюще пахнущими травами. Студенческие годы, сплошь залитые ярким солнцем беззаботности. Даже самые обидные события «той» жизни стали представляться с годами в совсем ином, более терпимом свете. Тем более, что попал Серёга далеко не в рай и пришлось ему хлебнуть всякого.
Повидал Серёга виды. А также подвиды богатой на вариации, но всё же ограниченной в основных типажах человеческой породы. Американские Типы творили такое, что одесским Васькам и не снилось. На широком просторе от Майами до Сиэтла орудовали экземпляры, в сравнении с которыми отечественные Белохвостиковы и Королёвы заслуживали канонизации и причисления к когорте святых и блаженных. А о коварстве американских Ирок и говорить нечего. Но искать дальше было негде, разве что на Луне.
Придя в гостиницу, Серёга задумался пуще прежнего. Выйдя из душа и вытираясь, увидел себя в огромном зеркале. Жалкое было зрелище. Отраставший живот и мешки на боках не поддавались ни диетам, ни гимнастике, ни новомодным медицинским препаратам. Брови отрастали как у Дорогого Леонида Ильича. Уши начали зарастать мхом. На лице и теле день ото дня прибавлялось всяческих бугорков и сосулек. Ногти на ногах приобрели матовый оттенок и явно перерождались в копыта. И кругом складки, морщины, стареющая кожа. О том, что творилось внутри, оставалось догадываться. Была бы жива бабуля, уж она бы просветила.
Звал и долг внучка посетить бабушкину могилку. Помимо остального, о чём Серёга вспоминал и думал чуть ли не каждый день. Повидать Олега, других знакомых. Возможно, что-нибудь знают о Лёве. И, даст бог, встретить… . Да, странны свойства человеческой души, где любовь и ненависть постоянно борются друг с другом, но легко объединяются в непобедимый союз против равнодушия.
Поняв, что цель командировки будет вот-вот достигнута, Серёга связался с женой и нянчившей внуков матерью. Заручившись их поддержкой, согласовал с компаньонами недельный отпуск. Продолжая работать, начал потихоньку испрашивать визу. Занятие это оказалось намного хлопотнее, чем представлялось поначалу. Известное правило, что чем паршивей страна, тем труднее в неё въехать, лишний раз подтвердилось. Не обошлось без мзды всемогущим столоначальникам, слава богу не все совковые навыки атрофировались. «А не поможете ли Вы мне в решении вопроса, родимые?» — стоило, наконец, заикнуться Серёге и тут же «вопрос» был решён.
Итак, Серёга решился. В предвкушении поездки, заходил вечером в какой-нибудь ресторанчик в народном стиле. Заказывал пиво, пытался читать газеты, но больше мечтал. Подолгу разглядывал окружающих, пытаясь понять этот новый для себя народ. И, конечно, как и в тот день когда решился на поездку, не мог не обратить внимания на некоторые экземпляры. Многим из них стоило позавидовать. На их самоуверенности и спокойствии, казалось, зиждется стабильность всего окружающего мира. Серёга смотрел на этих людей с восхищением, с детства свойственным ему в моменты сотворения новых кумиров.
По роду своей работы Серёга объехал полсвета, но нигде не видел такой массы с достоинством замкнувшихся в себе посетителей питейных заведений. Конечно, пиво в их стране заслуживает того чтобы забыть обо всём остальном, но не на весь же вечер. В Штатах, Германии и Голландии тоже хорошее пиво, но, судя по глазам, оказавшийся в одиночестве посетитель отнюдь не покидает окружающее его общество. Для себя Серёга окрестил усреднённого обладателя открытого им синдрома Одиноким Чехом Гордо Потягивающим Пиво. Несомненно, это было вполне объективно существующее явление, которое не мешало бы исследовать. Может быть, поняв его, и Серёга навек расстанется с распыляющей жизненные силы суетой и портящими кровь сомнениями? Но, как всегда, со временем было туго. Всё было готово к отъезду.

4.2. В родной гавани.

Многое изменилось в Стране. Во первых, самой Страны, как таковой, уже не было. Образовалось множество больших и маленьких стран со своими целями, интересами и амбициями. Изменился общественный строй и всё с ним связанное. Хорошо это или плохо, Серёга судить не брался. Просто пытался определить как это сказывается на обыкновенном смертном. А сказывалось ощутимо. Самолёты на короткие и средние расстояния перестали летать. Если раньше из Столицы в Город было три рейса, то теперь ни одного. Всюду сновали попрошайки. Ларьков и всяческих торговых точек стало хоть отбавляй, но товар в них не выдерживал никакой критики. На улицах появилось множество иностранных машин, от вполне приличных до взятых со свалок.
Курсировавший в столицу поезд, из изысканного превратился в хамский. От интеллектуальных посиделок за рюмочкой кофе не осталось и следа. Мелкие торговцы везли крупный багаж в невообразимых количествах. Матерщина вместе с пылью густо витала в оставшемся не загроможденным баулами тесном пространстве. Серега пытался пройти по поезду в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. По опыту былых времён было известно, что на этом маршруте встреча пары добрых приятелей обеспечена. Однако, продираться через заставленные коробками и сумками тамбуры оказалось непросто. С трудом преодолев пару вагонов, Серёга оставил затею и вернулся в свое купе.
Мягкий вагон, в котором он ехал, в отличие от остальных, был чист и заполнен наполовину. Это была до странного одноликая пузато-бородатая публика с мобильными телефонами. На остановках они высыпали в коридор, или на улицу и в один голос сообщали кому-то что “вопрос решён” и требовали грузить и отправлять. От нечего делать Серёга пытался угадать масштабы их деятельности. Как ни напрягал слух Серёга, ни одной суммы названо не было. Вообще, никто даже не заикнулся о том, что надо платить. “Наверное, это один из элементов сложившейся этики ведения телефонных разговоров”, — подумал Серёга. О том, что это краеугольный камень всей здешней экономики, его скудному умишку догадаться было не суждено.
Поезд прибывал в Город к вечеру. Серёга накупил целую кучу газет с многообещающими названиями. “Бизнес”, “Дело и деньги”, “Секретно” и другие. Но читать целый день написанную в них муру оказалось делом невозможным. Больное общество имело больную прессу. Чего стоили одни заголовки! “Время собирать налоги”, “Учиться рыночным отношениям настоящим образом”, “Гармония вашего офиса”, «Губернатор показывает как преодолеть кризис неплатежей».
— Где ты, Пашка? — пробормотал Серёга. Темы, разрабатываемые прессой может и изменились, но подход явно остался прежним. Как и поза.
От нечего делать, начал перебирать в уме планы поиска тех из своих знакомых, кого не терпелось увидеть. Всё сходилось к тому, что самое “рыбное” место — институт. “Сначала позабочусь о ночлеге и, если останется время, пойду по старым явкам”, — решил он. — “Интересно, в гостиницах ситуация изменилась?”. При воспоминании о знаменитой гостиничной игре “места есть, но мест нет”, Серёге стало дурно.
Таксист отвёз прибывшего в гостиницу. Как он и просил, та была “в центре города и потише”. Проблем с поселением не было, разве что паспорт нового постояльца произвёл на администратора большое впечатление. Уже через пол часа, приняв душ и переодевшись, Серёга вышел на улицу.
Солнце клонилось к закату, суета на улицах улеглась. Молодёжь постепенно вытесняла с улиц все остальные возрастные категории. Живший отнюдь не в Беверли Хиллз, Серёга был поражён. Он давно не видел столько красавиц живьём и одновременно. Они, да и их спутники были одеты как приглашённые на светский раут дети очень состоятельных людей. Только ходили пешком и даже с карманными деньгами имели затруднения. И, если подойдя поближе, к турецким и арабским подделкам облечения большинства из них, можно было придраться, то к вкусу — вряд ли. Серёга искренне пожалел, что отсутствовал здесь в самые заветные годы.
Купив всё, что нужно в таких случаях, поймал такси и рванул на кладбище. Бабушка была подселена к дедушке. Эту могилку на престижном, возле центрального входа, месте, Серёга нашёл без труда. Вся её территория была заложена бетонными плитками и оказалась в довольно аккуратном состоянии. Возложив цветы и вырвав за считанные минуты пробившуюся меж плит траву, Серёга разложил на столике снедь и помянул старушку. Из прихваченной пол-литры в три приёма отпил всего каких-то сто грамм. “Можешь мной гордиться, бабуля! Батюшкины гены мы побороли окончательно и бесповоротно”. Однако и такая мизерная доза возымела действие. Серёга вспомнил столько всего хорошего, связанного с бабушкой, что всплакнул. Нахлынувшие чувства переполнили душу и, перелившись через край, помутили разум. Оставшаяся без присмотра рука воспользовалась случаем и сама потянулась к стакану.
Была уже ночь, когда последний посетитель неуверенной походкой покидал кладбище, бормоча что-то оправдательное насчёт наследственности, традиций и исключений.
На следующий день Серёга проснулся поздно. Голова побаливала, во рту было противно. Холодильник оказался пустым и Серёга вспомнил, что шампанское, пиво и минеральную воду он выпил ещё с вечера. Удивительно, но такие надёжные в любой другой стране тормоза, на Родине выходили из строя.
Встал вопрос с чего начать день. Уж не с оперного театра, конечно, хоть он и напротив гостиницы. Там он отродясь не был. И не с соседнего драматического. И не потому, что театр дело вечернее. Потому что с этим очагом культуры не связывали никакие положительные эмоции. Вспоминались какие-то насильственные культпоходы на соцреалистичные спектакли. Как герой строит домну и такой шустрый, что земля у него под ногами скачет. А ему, даже не спьяна, а строго по глупости, кажется, что она скачет ему навстречу. И он рассказывает это своей любимой. Она комсомолка и тоже строит домну. И, оказывается, у неё тоже скачет. Эта массовая галлюцинация, кроме прочего, даёт название всему бредовому произведению. На почве такой близости симптомов она бросается к нему в объятия и тут же опускается занавес, чтобы никто не увидел, что будет дальше. Смотреть всё это не было никаких сил и большую часть спектакля проводили в буфете. Буфет был дорогой, поэтому брали там что-нибудь для блезиру, а глушили прихваченное с собой. Одногодка буфетчик смотрел презрительно, но не шумел. Он был соседом и прямо после спектакля мог получить в морду. А уйти было невозможно, так как декан обладал большим опытом организации подобных мероприятий. В гардеробе ставил опергруппу во главе с Витьком, а явку отмечал из своей ложи и только в последнем действии.
Вспомнив, что всю ночь ему снился судьбоносный чех, дувший ледяное пиво, Серёга решил начать именно с этого напитка. Благо, до любимого заведения было рукой подать.
И всё же, время есть время и с ним кое-что меняется. У заброшенного павильона с заколоченными фанерой окнами Серёга почувствовал себя солдатом, у которого враги сожгли родную хату.
Оборудованный разливными автоматами пивной бар был одной из отдушин для лишённых предрассудков студентов и сотрудников института. Находился он между студенческим и военным городками. Поэтому среди разношёрстной массы посетителей всегда можно было обнаружить представителей армии и науки. Никакого официального названия он не имел, зато недостатка в неофициальных не испытывал. Институтские, из конспирации называли его «Кафедра автоматики», военные — «Бангладеш». Открылся он в начале семидесятых и обстановка в нём очень напоминала эту горячую точку планеты. Завсегдатаи из опускавшихся сограждан окрестили любимое место «Судорогой». За соседство с детским садом «Красная шапочка», добропорядочные жители района именовали заведение «Серый волк».
Всего через квартал была другая достопримечательность былых времён — забегаловка «Вино на разлив», более известная в народе как «Реактор». На Серёгиной памяти, в зависимости от нюансов партийной линии, реакцию в нём раз пять приостанавливали, но каждый раз запускали снова. И сейчас, когда даже «Кафедра автоматики» пришла в упадок, «Реактор» процветал. Судя по всему, этот не то магазин не то буфет, превратился в частный ресторанчик. На улице под навесом была обустроена летняя площадка, на которой Серёга и обосновался.
Как справедливо отмечала западная пресса, пиво на родине стало пригодным к употреблению. В лучах утреннего солнца оно искрилось и играло под шапкой густой, не садящейся пены. “Может это и есть один из признаков возрождения?” — пронеслось в больной голове. Отставив все приобретённые рефлексы и в полном соответствии с врождёнными, жаждущий странник осушил первую кружку залпом. На часах было только одиннадцать утра, поэтому первые лигрылы попали как раз туда, куда надо. Старые дрожжи взыграли. Мир вокруг перестал скрывать свой истинный смысл и начал наполняться простой и ясной логикой бытия.
Вместе с умными мыслями в голову лезли сентиментальные воспоминания. С щемящей тоской Серёга узнавал дорогие душе места. Ему даже стало стыдно, что он забыл о существовании этих святынь.
Вот тополь, в сени которого жаркими июньскими днями студенты готовились к экзаменам. На свой страх и риск вино выносилось на уличку. Отсюда храбрые сыны сантехфака с превосходством взирали на трусливых электриков, предпочитавших духоту возможным конфликтам с милицией.
А вот ступеньки, которые не смог преодолеть однажды возвращавшийся после профсоюзной конференции декан. Жил он неподалёку и, если был “на автопилоте”, имел скверную привычку залететь в “Реактор” разогнать своих орлов. В тот раз это было совсем неуместно, так как сам он еле держался на ногах. Потеряв на ступеньках равновесие и упав с размаху на спину, воспитатель немножко забыл о долге и решил вздремнуть.
Выскакивавшие из заведения питомцы трусливо огибали возлежавшие на ступеньках ноги и скрывались за углом. И только благородный Лёва не испугался и прогнал ошивавшегося близ тела ворона. Дерзкая птица явно метила выклевать светлы деканские очи.
— Кш!!! — собрав последние силы, гневно изрёк смелый Лев.
— Кс!!! — неожиданно поддержал декан и, открыв спасённый глаз, заплетавшимся языком добавил: «Синица! Завтра же ко мне!»
Поначалу Лёва отнёсся к приглашению несерьёзно. Однако, наутро, в первый же перерыв был вызван в деканат.
— Синица! Вас вчера опять видели в “Реакторе”! До каких пор будет продолжаться ваше пьянство, несовместимое с высоким званием советского студента?!
Нанесенную душевную травму и пошатнувшуюся веру в людей залечивали портвейном и, конечно же, по месту возникновения обиды.
Воспоминания вещь хорошая, но нет удовлетворения от неразделённой трапезы. Серёга поглядывал по сторонам в надежде встретить кого-нибудь знакомого. Увы, пролетевшие годы и почти миллионное население Города делали исполнение желания маловероятным. Только дети и молодёжь иногда кого-то неуловимо напоминали. То лицом, то осанкой, то походкой. “Наверное, это просто галерея типов славянских лиц и манер держаться, от которых я отвык”, — решил заграничный гость.
Вдруг чья-то широкая тень пала на стол. Серёга поднял голову и увидел над собой дородного краснолицего капитана. Он отделился от соседнего столика и теперь вся его компания с любопытством взирала в их сторону.
— Поручик Иванов, если я не ошибаюсь?
— Так точно, он самый.
— Почему не в действующей армии? — военный указал на свой, густо заставленный бутылками, столик.
— Илюха? — Серёга признал, наконец, оставшегося служить однокашника. Последний раз они встречались принимая злополучный гурзуфский парад.
— Это сколько же мы не виделись? Лет пять?
— Как минимум восемнадцать, — уточнил Серёга.
— Теперь так просто не уйдёшь.
— А я и не собираюсь.
За столом капитана Серёге сразу поднесли штрафной бокал водки. Забывший о таких дозах гость стола сначала опешил, но быстро собрался с духом. “Пивали мы и поболее”, — разумно рассудил он и тут же спохватился — “Ну вот и начинается! Теперь — точно приехали. Дома!”.
Минут через пятнадцать Серёга начал сравниваться в понимании текущего момента с сотрапезниками. Сам он представился находящимся в отпуске северянином. Сошлись на том, что на Севере сейчас тоже не сладко. А уж на Материке и подавно. Серёге до слёз стало обидно за бедных служивых, которым платят крохи, да и то не вовремя. Чтобы прожить, да ещё и выпить, приходилось продавать последнее.
Сегодняшнее застолье образовалось по случаю продажи бочки солярки неизвестному лицу «кавказской национальности». Что он собирался заправлять — то ли «Мерседес» то ли собственный танк, никого не волновало. И всё же, это не была пьянка сослуживцев в рабочее время. Воспользовавшись присутствием всех командиров вверенных подразделений, старшим по званию было организовано тактическое занятие “затяжной бой в условиях подавляющего численного превосходства противника”.
Военным всего мира известен метод проведения тактических занятий “пешим по конному”. Говорят, что он был изобретён для пощады лошадей ещё сердобольным Александром Македонским. Каждый военачальник изображал на местности действия своего подразделения в пешем строю, воображая при этом себя на лихом коне. Сей экономный подход был должным образом оценен и развит стратегами разваливающейся армии молодой державы. Отсутствие горюче-смазочных материалов, дефицит боеприпасов, угрожающее старение техники, повальное бегство не успевших спиться светлых голов, сделали “пешим по бронетранспортёрному”, “пешим по самолётному” и даже “пешим по корабельному” основными методами боевой подготовки.
И сегодня, совершив “пешим по танковому” марш, Илюхин батальон в десять ноль-ноль вышел на рубеж атаки и развернулся в боевую линию за одним из столов. К моменту подхода сибиряков, атаковавший по праву руку от Ильи Ильича командир первой роты оказался основательно измотанным боями и был отправлен на переформирование.
— Дойдёт ли до своих? — усомнился ополченец.
— Дойдёт, не впервой. А ежели осрамит — отстраню от дальнейших занятий. Нам больше достанется. Солярки, её ж не море! У нас, танкистов, с этим строго.
Чем дальше, тем большие силы оказывались задействованными в учении. Поддержку с воздуха осуществляли две эскадрильи в лице своих бравых командиров, обосновавшихся за соседним столом. Славные соколы то и дело бросали своих дам и “пешим по самолётному” подлетали, чтобы выпить на дармовщинку. Сами они считали отрабатываемое упражнение не менее как дозаправкой в воздухе. Илюша не жадничал. Он знал, что в следующий раз, когда пехота окажется в трудном финансовом положении, авиация их не бросит. На глазах рождалось и крепло боевое братство родов войск.
Приблудившийся к столу ракетчик, судя по ничтожному званию младшего лейтенанта, мог быть не более чем самонаведшейся на вражеский реактор боеголовкой.
Молодого лейтенантика сразу же развезло, и он только и делал что ныл. Зарплата не вовремя, да и той ни на что не хватает. А девушки любят коньяк и полностью лишены патриотизма — никакого внимания защитникам родины.
Илюха решительно пресек упаднические настроения.
— Это потому что ты не танкист. У моих героев по бабе дома, и по бабе в каждом селе, что к полигону граничат. Да и у летчиков, — Илюха кивнул на соседей, — с зарплатой то же самое. Неужели ты думаешь, что они с женами на летнике с утра обосновались?
— Да вы хоть горючкой торгуете. А мне что, ракету продать?
— Тогда записывайся в гомики. У них все проще. Налил предмету страсти сто грамм самогонки — и вопрос решен. А опосля сексу «Примой» по переменке затянулись и дальше в домино! Красота!
Из застолья Серёга узнал многое. Жизнь в городе хирела на глазах. Заводы останавливались, смехотворную зарплату платили нерегулярно, бабы перестали рожать. Народ, кто во что горазд, ударился в непотребство. Неоднократно советовалось отсидеться на Севере. Если, конечно, в этом есть смысл.
К двум часам пополудни боевая учёба была в самом разгаре. Как ни пытался Серёга пить поменьше, принятая доза опасно возрастала. Наконец, почувствовал, что нужно срочно прорываться из окружения. Иначе он обязательно влипнет в то, от чего всю жизнь бежал.
Пришлось дезертировать.
Рано или поздно, нужно было идти в институт. Ещё утром, планируя день, Серёга осознал, что побаивается этого визита. Теперь море было по колено, все сомнения исчезли.
До института было недалеко, и лучше всего было идти пешком. Тем более, если сделать небольшой крюк, можно пройти через родную школу и двор, где когда-то жил.
Школа встретила блудного сына переменой. Только начавшийся учебный год ещё не укротил плещущую через край энергию. Погода была чудесной, и детвора высыпала на улицу. Казалось, шум и гам ни на минуту не замолкали с тех пор, как Серёга покинул эти стены. Даже у чёрствого человека от такой встречи где-то защемит и что-то навернётся. Что и говорить о нелишённом сентиментальности герое нашего повествования, приехавшем издалека, да с нервами на взводе.
Дальше — больше. Не успел Сергей Сергеич смахнуть последнюю слезу и хорошенько отсморкаться, как попал во вредительский двор. И здесь первым было ощущение, что никуда он не уезжал. А сидящие на лавках у подъездов старушки — что-то вечное вроде каменных баб. Он даже узнал кое-кого из гревшихся на солнышке. Хотя последний раз видел их отнюдь не пожилыми женщинами.
До конца рабочего дня оставалось чуть больше двух часов. Серёга спешил. Обходительные разговоры со словоохотливыми старушками заберут массу времени. Для них появление внука Марьи-потрошительницы будет, безусловно, событием, но пусть денёк-два потерпят. Сегодня придётся пройти двором, не останавливаясь.
Попав на институтскую территорию, Серёга, не долго думая, направился в лабораторный корпус. Обычно оживлённые в это время коридоры оказались пустыми. В давно не ремонтированном здании царило обветшание. Было похоже, что здесь вообще никто не работает. Подёргав несколько оказавшихся запертыми дверей, Серёга убедился в верности своих впечатлений. От лаборатории АСУСС не осталось ничего. Даже перегородки со крипучей дверью. Большинство комнат оказались незапертыми. Причина была очень простой — в них ничего не было. Серёга зашёл в свою. Облезлые стены, ободранный пол. Постоял в углу, в котором когда-то просидел почти пять лет. Подошёл к грязному, в трещинах окну. Вид из него ничуть не изменился. Разве что тополя перед окном стали ещё выше. Заглянул в туалет. От сорокинского детища не осталось и следа. Из цементного пола торчало ржавое колено, вид которого навевал мысли о конце света.
Пришлось идти в главный корпус. По тому, что возле него стояло несколько новых машин достаточно престижных мировых марок, можно было заключить, что до запустения здесь пока далеко.
В этом корпусе и раньше было мало учебных аудиторий. Большинство помещений занимала всевозможная администрация. Здесь же размещалась и бухгалтерия — самое дисциплинированное институтское подразделение. Его сотрудники сидели на работе от звонка до звонка и в институтские дела всегда были посвящены лучше других. Туда Серёга и направился. К удивлению, в комнате общей бухгалтерии, где раньше яблоку негде было упасть, сидела всего лишь одна девица. Хозяйки остальных столов, судя по оставленным на них бумагам, на работе бывают, но уже пошабашили.
Девица разговаривала по телефону и не обратила на посетителя ни малейшего внимания. “Стар стал”, — решил Серёга, — “раньше бы так глаз скосила, что и вывихнула”. Терпеливо дождавшись конца разговора, Серёга назвал несколько фамилий и спросил не знает ли она где их найти. Девица насторожилась.
— А вы не с Луны свалились?
— С Севера приехал. А что?
— Николай Николаевич — наш ректор. Его сегодня нет. А Сорокин в нашем левом крыле главный. Я его сегодня видела.
Выяснилось, что левое крыло главного корпуса арендуют коммерческие структуры. Одной из них — “Едиными сантехническими системами” и руководил господин Сорокин. Название впечатлило Серёгу. Пахнуло родным системным подходом. Девица стала любезней и даже позвонила в приёмную Олега Олеговича.
— Там свои порядки, просто так не зайти, — пояснила она, — но теперь Вас пропустят.
И действительно, предупреждённый охранник встретил Серегу у двери с кодовым замком и проводил в приёмную. Ожидая, Серёга пытался вспомнить что было в этом помещении раньше. Получалось, что комната отгорожена от огромной поточной аудитории. Судя по тому, что поблизости в коридоре не было никаких других дверей, оставшееся пространство занял кабинет.
Наконец, из кабинета стали выходить посетители и о Серёге вспомнили. На лицах обитателей приёмной просматривались растерянность и недоумение. Этот подвыпивший, странно одетый мужик явно не туда пришёл. Шефа о нём ещё не извещали, поэтому нелишне было проявить бдительность.
— Извините, как о Вас доложить?
— Иванов с Крайнего Севера, точнее, с крайнего северо-востока страны, — не соврал Серёга. Жил он в Бостоне, штат Массачусетс. Он твердо решил всех подряд в свои дела не посвящать.
Наконец, попросили войти. Если бы на месте Серёги оказался обыкновенный, пусть даже видавший виды американец, он бы наверняка растерялся. Однако, вступивший таковым не был. Он знал, что в этой стране размеры кабинета соответствуют только амбициям его обладателя и ничему больше. Поэтому за аппетиты друга можно было только порадоваться.
Где-то вдали у противоположной стенки восседал Олег Олегович. Он с интересом поглядывал на вошедшего и совсем не спешил выскочить из-за стола дабы заключить старого друга в объятия. Всего его расположения хватило на то, чтобы улыбаясь, крепко пожать руку и широким жестом пригласить сесть.
— Вы ли это, Сергей Сергеич?
— Мы.
— Зачем пожаловали?
— Почти двадцать лет не виделись — это не повод?
— Повод. И я рад Вас видеть. Только один маленький вопрос — раньше что, решительно никакой возможности заглянуть не было? Или наши телефоны такие секретные? Да хоть бы открыточкой порадовали, — не дожидаясь ответа, хозяин комнатушки встал и направился в угол сейфу.
Олег и раньше был известен тем, что мог для виду повыдёргиваться. И всё же старого друга мог бы встретить поприветливей. По крайней мере без «выканий» и упрёков. На столе появилась бутылка коньяка. Хозяин помещения потянул носом воздух.
— Это Вы так на Крайнем Северо-Востоке проспиртовались?
— Нет, только что. С Илюхой.
— И как он?
— В капитанах.
— Пил бы поменьше — давно бы полковником был. Или генералом.
— А как твои дела? Вроде нормально? — Серёга демонстративно обвёл взглядом кабинет.
— Нормально, — не без удовлетворения подтвердил Олег. — А это “счастье” мне по наследству досталось. Здесь раньше Академия размещалась.
— Какая Академия?
— Совсем отстал от жизни. Что с тобой поделаешь, расскажу как-нибудь.
— О наших что слышно?
— О ком именно?
— Ну, вообще, о всех знакомых. Одноклассниках, однокашниках, коллегах по кафедре. Лёва не давал о себе знать?
Олег с полминуты промолчал, глядя в окно.
— Видишь, как вредно долго отсутствовать.
— Что-то произошло?
— Поехали, покажу. Там и поговорим.
Всю дорогу промолчали. Задавал тон Олег. Пару раз промычал что-то невразумительное на Серёгины вопросы и тот заткнулся. Оказались на городской окраине. Раньше здесь был пустырь. Теперь — огромное кладбище. Не верилось. И только оказавшись возле могилы с надгробным памятником, на котором всё было написано, Серёга понял, что это давно свершившийся факт. Последние надежды встретиться ещё разок на этом свете рухнули. Лёвин портрет был перебит на камень с фотографии выпускного альбома. Художник постарался на славу. Лев Львович был как живой.
На территории могилки был вкопан столик. На нём разложили прихваченное по пути. Выпили не чокаясь. Судя по надгробной надписи, друга не было уже почти десять лет.
— Как это случилось?
— Сердце. Лёг спать и не проснулся. Есть тут умники, кто утверждает, что была ещё одна причина, — Олег показал на стаканчик, — но для нас это неважно. Лично для меня подобная точка зрения даже оскорбительна. Мало ли мужиков не просыпается на четвёртом десятке? А сколько из проснувшихся к пятидесяти бросают пить? И живут потом до глубокой старости! Произошла ужасно обидная трагическая случайность и ничего более.
— А откуда памятник, кто ухаживает за могилкой?
— Есть тут один — старается. Так что, ежели чего случится — не переживай. И похороним, и могилка будет в порядке.
Хотелось провалиться.
Выпили ещё по одной, и Олег рассказал подробности.
Тоска охватила Лёву уже через несколько месяцев пребывания на чужбине. Через два года он писал, что “я окончательно понял: моя родина — вонючий Cоцгород”. Ещё через год, в тот самый месяц, когда Серж с Полем немного промахнулись с местом проведения отпуска, Лёва объявился в Городе. Для этого пришлось опять стать “наглядным примером”. Теперь на более высоком, государственном уровне.
Поначалу с ним носились как с писаной торбой. От прессы, радио и телевидения не было отбою. На работу восстановили и даже перевели на преподавательскую работу. Чтобы рассказывал деткам об ужасах капитализма. Сначала эмоциональный Лёва взялся за дело рьяно. На кафедральной пьянке по случаю возвращения накушался водки до того, что спалил все оставшиеся американские документы. Однако, будучи нелишённым совести и принципиальности, бывший отщепенец говорил не всегда то, что от него ожидалось. Тем более, увиденное в сравнении и развитии дало новую пищу для размышлений. Лёва начал искренне жалеть, что вернулся. Главного — былого общества друзей, он не нашёл. Олег женился и возился с осчастливившей его двойней, Серёга пропал где-то на Севере. Всё остальное складывалось в пользу Запада или Ближнего Востока. Но тут оказалось, что капиталисты не менее злопамятны, чем коммунисты и после всего совершённого попасть к ним нет никакой возможности. Лёва запил.
Из-за этого недуга расстроились отношения с невестой, начались неприятности на работе. В конце восемьдесят пятого, в самый разгар антиалкогольной кампании, Лёва дважды попал в вытрезвитель. К этому времени строптивый наглядный пример уже был лишён индульгенции вседозволенности. С работы выгоняли с треском не меньшим, чем в предыдущий раз. Правили судилищем Скворцов и Пенкин. И постарались вовсю. Изгоя даже выперли из институтского общежития, где он жил, ожидая квартиру.
Перекантовавшись с месяц у Олега, Лёва остался верен себе и опять всех удивил. В один прекрасный день уехал в Питер. Там, с задувшим в стране ветром перемен, стал одним из светил начавшего легализоваться андерграунда. Навеянные жизненным опытом и алкогольными психозами впечатления ложились на холст его знаменитых картин. Но завоёванная популярность ни во что кроме увеличения числа собутыльников и учащения попоек не выливалась. Лишённый корней и тормозов, Лёва пошёл вразнос. Работать становилось всё трудней. Почуяв неладное со здоровьем и решив, что виной всему сырой петербургский климат, в начале девяностых он вернулся в Город. Купил однокомнатную квартирку, где пытался заниматься творчеством, но через полгода лёг спать и не проснулся.
За всё это время они с Олегом неоднократно пытались искать Серёгу, но распространённость его ФИО сослужила плохую службу.
— Я тоже его искал. Но там, — признался Серёга. И честно всё рассказал.
Олега эта исповедь не удивила.
— А сейчас ты приехал из Праги, остановился в «Металлурге» и билет обратно у тебя на 25-ое, — добавил он. И, усмехнувшись изумленной реакции друга, пояснил: — Витек вчера звонил. Он в здешней конторе из трех букв главный. Передавал привет, сам понимаешь, встретиться он с тобой не сможет — в их организации еще много предрассудков.
Давно уже стемнело. Водитель-телохранитель маялся между машиной и необычно поведшим себя шефом. Вот уже час странная парочка сидела молча. Каждый думал своё и лишь изредка обменивались обыденными фразами вроде “Ну что, ещё по одной?”.
Противоречивые чувства и горькие мысли одолели Серёгу. Здесь была и неуместная, кощунственная в такой момент, досада на увлекшегося водкой друга. Из-за этого пагубного пристрастия он теперь навсегда лишён его такого желанного общества. И злость на себя за то, что помимо воли оторвался от друзей и, таким образом, бросил его. Сам понял опасность национального напитка, спасся и пребывает в благополучии, а дружка не предупредил. Уж ему бы Лева поверил и не лежал бы сейчас под своим портретом. И как обидно получилось, что погнавшись за одним, он потерял многое другое. Не только дружбу, но и самого друга. И Олег, к душе которого прикипела обида за его свинское отношение, не скоро привыкнет думать о нём иначе. И всё случившееся нелепо и обидно. Обидно и ещё раз обидно.
Серёга знал, что скоро подобный момент наступит. Дело не в деталях, а в сути. В том, что придётся осознать ограниченность перспектив будущего. Ступеньки взросления давно позади, короткая горизонтальная площадка зрелости почти пройдена и с этого края хорошо виден перегиб, за которым крутой и скользкий, стремительный спуск. На его поколение уже объявлен призыв. Прибывшие первыми под стяги Господни ждут не дождутся остальных. Те, уже осознав бренность бытия, начинают суетиться и делать глупости только ускоряющие прибытие на вечную службу. И нет большой разницы, где ты живёшь и чего, по куцым жизненным меркам, достиг. Всех приглашённых сюда просто забыли предупредить, что никто не выйдет отсюда живым. «Бессмысленный приход, бессмысленный уход…». И непостижимые разумом мерки времени вроде парсеков, о которых рассказывал учитель астрономии, оказывается, очень даже легко познаются в сравнении с куцыми годами и днями жизни человеческой.
И был вечер. Водитель завёз их к Серёге в гостиницу. Водки и закуски прихватили ещё, но и этого оказалось мало. Каждый пил и за себя и за того Лёву. Как всегда при жестокой пьянке, что не удалось, так это толком поговорить. Тем более, отвыкший от экстремальных состояний иностранный гость быстро начал терять форму. С момента попадания в номер, в мозгу остались только обрывочные воспоминания.
Утром Серёга долго приходил в себя. Голова болела, во рту было гадко, внутренности ныли, тело было горячим и чужим. Сушило неимоверно. Как ни было противно, но от овладевшего им состояния отдавало чем-то не просто знакомым, но чуть ли не родным. Холодильник оказался снова заряжен и Серёга набросился на ледяное пиво.
Судорожное поглощение коварного напитка быстро утомило, и через час он снова спал. Сон был тяжёлый, неглубокий и богатый на всякие нелепые видения. Проснувшись в три пополудни, долго не мог понять, где он и зачем. Самочувствие было неважным, но всё-таки лучше, чем утром. Пиво закончилось и поправиться, кроме коньяка, было нечем. Выпив грамм сто пятьдесят и закусив одним лимоном, вышел на улицу. Делать было явно нечего, и Серега принялся бесцельно шататься по знакомым местам, дыша воздухом давно ушедших времён. К концу рабочего дня, как и было договорено с вечера, зашёл к Олегу.
Тот в постели не отлёживался, с утра был на работе и чувствовал себя паршиво. Решили сильно не газовать и ограничиться бутылкой коньяка под фрукты.
Наконец-то беседа сложилась. В основном рассказывал Олег. Серёга больше спрашивал и слушал. В кабинете горела только настольная лампа, царивший вокруг полумрак располагал к откровенности. Два усталых путника у костра делились друг с другом своими мирами. Вместо комариного звона и жабьих песен из распахнутого настежь окна в комнату валил густой городской гул. Иногда пол кабинета и оконные стёкла начинали крупно дрожать. Помещение наполнялось скрежетом поворачивавшего трамвая. Ещё один родной звук. Так бывало во время лекций. Преподаватели даже замолкали, терпеливо дожидаясь пока трамвай совершит свой громкий манёвр.
— А в чём суть вашего бизнеса?
— Понемногу зарабатываем на жизнь, поставляя воду и обслуживая линии водоснабжения и канализации. Конечно, наши обороты не так круты, как у других, но на жизнь хватает.
Суть бизнеса была даже продемонстрирована наглядным примером. Зазвонил телефон.
— Что, не хотят платить? Нет денег? Все ушли на оплату газа и электричества?! Скажи им что ровно в девять закрываем заслонку в канализации и отключаем воду. Пусть поплавают в тефтелях, подумают за что платить в первую очередь. Когда ответят, соединишь со мной.
— Ты думаешь, я изверг? – Пришлось тут же оправдываться перед Сергеем. — Никто ничего не отключит. Там же дети, пожилые люди, жены и мужья к вечеру с работы придут. Просто сейчас так принято — повыдергиваться и попугать. Поэтому и создается впечатление, что кругом сплошная, вопиющая некомпетентность и массовая эпидемия беспомощности. Производители не производят, отправители не отправляют, экспедиторы не экспедируют, плательщики не платят, и так далее и тому подобное. Такое впечатление, что каждый специально занимается не своим делом. А те, кто и мог бы — те тоже не стараются. Потому что бесполезно. Даже в такой старой и когда-то чёткой конторе, как наш родной институт — сплошной бардак.
Серёга насторожился.
— Что ты имеешь в виду?
— Стар стал старик. Как ни старается держаться на плаву, получается всё хуже и хуже. Ему, конечно, обидно — но что поделаешь? Когда Академия хиреть стала, он поначалу очень ловко сманеврировал — стал председателем регионального Союза промышленников и предпринимателей. Но у нас, сам понимаешь, от политики зависит всё. Его дружки оказались в немилости, и этого поста он лишился. Было бы ему сорок или хотя бы пятьдесят — такого человека ни за что не выкинут из обоймы. Какая разница на кого он работал? Если орёл, о таком никогда не забудут. Но шефу за шестьдесят, да и здоровье уже не то. Короче, его дела пошли круто вниз. Он хорохорится, не сдаётся, чудит как может. У него в «Линкольне» до сих пор китель сзади сиденья висит. С генеральскими погонами. Хотя через тонировку не то, что погоны — самого кителя не видно! А в последнее время вообще в детство ударился. Мало того, что с административными делами не управляется, решил ещё и науку продвинуть. По ночам собственную геометрию изобретает. В ней картина мироздания представлена как система взаимодействующих труб, оси которых являются осями координат, задающих пространственное положение каждой точки Вселенной. Говорит, что только его построения позволяют объяснить природу гравитации. Понятно, что кроме него самого, этой теории понять никто не может. А чтобы он отвязался, лишний раз объявили его гением. От корреспондентов спасу нет! Сам старик горит энтузиазмом и везде говорит, что новая теория произведёт переворот в науке и технике. А пока что пытается применить её для сантехнических приложений. В общем, ещё один Лобачевский. В старые добрые времена такое начинание можно было только приветствовать. Но ведь сейчас времена не те! Нужно самому в министерства ездить, взятки отвозить, финансирование выбивать. И там на тебя должны смотреть не как на пассивно досиживающего а как на перспективного и с идеями. А он после высоких постов к институту равнодушным стал, вроде как для него этот уровень так — семечки. Короче, полностью оторвался от жизни. Сидит, только место занимает. Сейчас не такой нужен.
— Конечно! Такой как ты, — чуть не смеясь, подыграл Серёга.
— Хотя бы, — Олег примерялся к светлому будущему с нескрываемым удовольствием, щурясь и потягиваясь, как кот, которого разбудили чтобы покормить.
— А он сам захочет уходить?
— Уже почти хочет. Для него уйти сейчас — лучший выход. Я же не враг ему! Организуем так, что он как сыр в масле будет кататься. Можно, можно все организовать так, что он еще и доволен будет. Ты, знаешь, он иногда сам об этом поговаривает. И меня, как преемника, всем представляет. Хотя наутро забывает о том, что говорил вчера и начинает артачиться. Возраст, сам понимаешь.
— И не подтолкнешь? — не веря до конца в то, что товарищ не лукавит, с хитрецой спросил Сергей.
— Ни в жизни, — даже обиделся Олег. Потом что-то вспомнил и тоже улыбнулся. — Хотя ты же понимаешь — «какой он мне соперник?».
Стёкла и пол задрожали. Но очередной трамвай был тут ни при чём. Скрипучее колесо жизни делало ещё один трудный оборот.
И, слава богу, вертелось сие колесо отнюдь не на месте. Поступательное движение его оси вперед создавало так любимое диалектиками развитие по спирали: могучий Иван Иванович отправил своего предшественника в ГУЛаг; Борис Борисович завалил Ивана Ивановича союзным Народным Контролем (после того как республиканский оказался бессилен); Ник. Нику просто удалось убедить городские власти и министерство, что он лучше. И в конце этой цепочки был Олег Олегович, который в силу своей порядочности и пальцем не пошевелит, если это повредит другому человеку, которому он, тем более, обязан.
Научный мир явно добрел. Остальным мирам в этой стране, к сожалению, было еще топать и топать до какого-то подобия цивилизованности.
Олег собирал последние бумаги в портфель, Серёга был на полпути к выходу, когда в приёмной послышался шум. Дверь резко распахнулась, и в кабинет влетел огромный, стриженный «под ноль» молодец. Поравнявшись с Серёгой, и оттолкнув его в сторону, он выхватил из-за пазухи большой чёрный пистолет и два раза выстрелил в замершего от удивления Олега. Тот грохнулся из кресла на пол. Глушителя на пистолете не было, но выстрелы были негромкими. Незадачливый киллер поднёс своё оружие чуть ли не к носу.
— О, господи! Опять?! — донеслось до Серёги. И, метнувшись к выходу, набросился на стоявшего в дверях напарника. — Где волына?
— В тачке, а что?
— Ты же мне перделю сунул!
От убивца за версту несло водкой, но этот запах был ничто по сравнению с быстро распространявшимся вокруг резким и противным смрадом. В глазах потемнело, в ушах нарастал комариный писк. Дышать стало невозможно, ноги стали ватными, мозги стали варить какие-то глупости. Серёга понял, что теряет сознание. Он инстинктивно рванулся к двери, но нападавший снова поднял пистолет.
Когда Серёга пришёл в себя, Олег на четвереньках выползал из-за своего стола. Тело было тяжёлым и непослушным. Болела каждая клетка. Встать было невозможно, поэтому Серёга так же на карачках пополз навстречу. Не сговариваясь, повернули к открытому окну. Привалились спинами к батарее, вытянули ноги по полу. Известная ещё с первой мировой поза жертв газовой атаки.
Олег обхватил голову руками.
— Ты что-нибудь понял?
— Он пьяный в дрезину — пистолет попутал. Стрелял из газового. По-моему, побежал в машину за настоящим.
— Он бы уже давно вернулся. Прошло с полчаса.
Серёга глянул на часы. Наверное, так оно и было.
— Видишь! Даже убить толком не могут. Опять на пару дней головная боль обеспечена. Лучше бы я напился!
— Позовём телохранителя?
— Его, наверное, убили. Или тоже газом шуганули.
— Наверное.
— Работа у него такая.
Олег поднял руку и снял со стола телефон. Тот не работал. Потом достал из кармана мобильный, но, поразмыслив, звонить не стал.
Рвать отползали в сторону, но каждый раз возвращались под окно. Потом стали отпиваться минералкой. Слава богу, в углу за столом, её было вдоволь.
Наконец, удалось забраться на стулья. Только через добрый час после покушения недобитки, поддерживая друг друга, вывалились из кабинета. На них уставился живой и невредимый охранник.
— Что же Вы не предупредили, Олег Олегович! Я бы Вам закусочки посолидней соорудил.
— Мы тебя звали. Ты, наверное, отходил? — ласково спросил шеф.
— Да на пару минут, буквально, отлучался… — почуяв в голосе что-то не то, горе-телохранитель растерялся и часто заморгал.
— А мы в это время как раз и врезали! Подгоняй машину! — И всю дорогу до дома бормотал себе под нос. — Охранники охренели, банки не банят, следователи не следуют, прокуроры не курят…
Когда подъехали к дому, Серёга чувствовал себя гораздо лучше Олега и вызвался сопровождающим. Олег жил в огромном новеньком особняке. Встревоженные необычной процессией, из дома навстречу выскочили дочки. Ничего так и не понявший водитель на все вопросы смущённо пожимал плечами. Наконец, вошли в дом. Олега препроводили в гостиную. Там он лёг на диван, взял обычный телефон и, выставив всех за двери, принялся куда-то названивать.
На шум сверху спустилась жена. Серёга понял, что сейчас начнутся расспросы и направился к выходу. Но супруга Олега оказалась проворной и догнала его уже на улице.
— Извините, это вы приехали с Севера?
— Да, а что?
— Я бы Вас попросила не втягивать моего мужа в Ваши ужасные попойки. Я понимаю, что такое северная закалка, неразведенный спирт, по снегу босиком и на медведя с рогатиной. Но у Олежки сердце. Для него алкоголь — яд. Он сейчас практически не пьёт. А после Вашего приезда, уже третий день подряд приходит ни жив, ни мёртв. Я уважаю старую дружбу, но только в случае если она подразумевает еще что-нибудь другое кроме пьянок до полусмерти. Приходите в гости, выпьем чаю, зарежем торт. А если так хотите выпить… . Я уверена, что у вас ещё много друзей. Неужели Вам их не хватит? Вы мне обещаете?
Серёга спаивал мужа только второй день, но вдаваться в подробности не стал. Чего не сделаешь ради друга? Тем более, пообещать можно, что угодно. Особенно, когда голова раскалывается и хочется одного — в постель. Водитель отвёз пострадавшего за компанию в гостиницу, где тот, не раздеваясь, грохнулся на кровать и тут же уснул.
Сбивать друга с пути истинного и далее было совсем нехорошо. Поэтому следующий день Серёга провёл с плебсом. Это были старые знакомые, в основном, сотрудники института, подрабатывавшие у Олега. Работали они обычно допоздна. В приученных к позднему возвращению семьях никто не волновался. Выпивка была намного лучше работы, поэтому домой никто не спешил. Сегодня Серега проспал почти до обеда и из всех присутствовавших чувствовал себя, пожалуй, лучше всех.
Годы коснулись не только Серёгу, но и собеседников. Каждый выпивал, явно прислушиваясь к чему-то внутри. Не то к состоянию здоровья, не то к внутреннему голосу. Свойственный юности жадно-суматошный темп потребления уступил место степенно-умеренному. Благодаря этому мероприятие не превратилось, как ранее, в дикую попойку и не вышло за рамки задуманного вечера воспоминаний. Перебирали старых знакомых и главные события, происшедшие в Городе за Серёгино отсутствие.
После его убытия на Север в восемьдесят первом, как и положено в болотце, было тихо. Перестройка поначалу тоже воспринималась как шумиха после очередного пленума. Зато в начале девяностых, особенно после распада Союза, начались настоящие перемены. И, если общие тенденции преобразований были более или менее известны из прессы, то о том, что творилось в это время на местах, Серёга не имел ни малейшего представления. И друзья его просветили.
Свалившуюся на голову свободу все поняли по-своему. Звёзды провинциальной науки не были исключением. Не избалованные первоочередным финансированием и явно ущемлённые в регалиях, Эйнштейны местного значения решили, что их час настал. Против столичных кровопивцев поднялись и стар и млад.
Новая научная мода состояла в тусовке вокруг создаваемых академий. И, если в металлургической, горной или аэрокосмической академиях был какой-то смысл, появление большинства остальных можно было объяснить только разбушевавшейся стихией. В отколовшихся республиках и вкусивших самостоятельности губерниях, как мухоморы после кислотного дождя, вырастали новообразования вроде Средне Донской Академии Топографических Наук. Академии управления и Академии высшего руководящего персонала создавались при каждом ЖЭКе. Добрая половина из них оказались ещё и международными. “А ваша почему?” — не переставали удивляться научной изобретательности в не успевавших регистрировать всех желающих исполкомах. “Как? У нас Мишка Кизякбаев — татарин. И остальные все разных национальностей — тоже плечом к плечу”.
Николаю Николаевичу очень понравилась идея создания академий околовсяческих наук. Этот путь к овладению заветным жезлом научного маршала был кратчайшим и сулил победу малой кровью. Тем более, что попытка пролезть в Академию Технических Наук оказалась безуспешной. Политехники, наслышанные об узурпаторских замашках сантехников, убоялись, что корытца всем не хватит, и надавали претенденту по рукам. Поэтому Учредительное собрание Академии Сантехнических Наук не заставило себя ждать. На организованный в стенах института съезд собрались виднейшие сантехники бывшей союзной республики, а теперь Независимого государства. Чего стоил один президиум! Ник. Ник. разместился в центре. По леву руку от него восседали сплошь профессора, по праву — директора.
Главной целью создания Академии была провозглашена консолидация сил лучших представителей сантехнической науки и практики. Только плечом к плечу можно было завоевать достойное место под солнцем. То есть добиться стабильного государственного финансирования науки и инвестиций в техническое перевооружение предприятий. О том, что эти деньги нужно зарабатывать самим, никому даже в голову не пришло. Как нельзя лучше основную идею форума высказал аксакал сантехнических наук Бонч-Акаев.
— Господа! Я сегодня зашёл в публичный туалет по соседству со своим домом. Это возле остановки на площади Петлюры. Это ужас! Караул! Я так и не смог оправиться! Если о нации судить по общественным сортирам, наша цивилизованность под большим вопросом, а мы с Вами на последней стадии одичания. Не пойдёт так дело! Академию надо создавать, деньги требовать! Исследовать науку в нужном направлении, отхожие места модернизировать! Иначе что же — я так и умру не по…ав по-человечески? Если мы привлечём внимание общественности и государства к нуждам нашей отрасли знаний, мы сможем, наконец, сделать что-нибудь полезное не только для себя, но и для общества. Недалёк тот час, когда наши туалеты будут не только не уступать, но и превосходить лучшие мировые стандарты. Я — за такую Академию!
Президентом Академии был единодушно избран Николай Николаевич. Вице-президентом — госп. Умыварников. Перспективные спонсоры и кредиторы новорожденного детища попали в Академики, вся остальная научная голытьба — в члены-корреспонденты. Массовка была довольна уже тем, что попала на банкет.
Бессмертные и почётные гости засели в густо заставленном яствами главном зале ресторана. Остальным в пивном баре этажом ниже был уготован шведский стол. Парадом здесь командовал Подопригора, поэтому особенно разогнаться было нечем. И всё же, кто хотел да взалкал. Прошло совсем немного времени и в переполненном помещении взыграли страсти. Сильные своей организованностью электрики без всякой причины накостыляли ни на что не претендующим безобидным экологам. Видимо, это было просто предупреждение всем остальным. Вышедший на шум господин Президент сердито качал головой. Он с удовлетворением отметил, что сантехникам в данном конфликте досталась благородная роль миротворцев.
Наутро новоиспечённые академики и члены-корреспонденты заполняли соответствующие документы. Неожиданно обиделись практики.
Действительно, анкеты были составлены не без ехидства. После гордой графы “Занимаемая должность” следовали сплошные подковырки и упрёки. Смущённые анкетируемые недоумённо пожимали плечами и заглядывали в бумаги друг к другу.
Ученая степень — нет.
Учёное звание — нет.
Количество монографий — нет, в том числе опубликованных за границей — нет.
Количество самостоятельных (без соавторов) научных трудов — нет, в том числе печатных — нет, из них опубликованных за границей — нет.
Докладов на научных конференциях -нет, в том числе международных — нет.
Членом (почётным членом) каких научных организаций, обществ и т.п. Вы являетесь — никаких, в том числе за границей — нет.
Это всё было ещё ладно. Но когда подошли к графам, тыкавшим в элементарную малограмотность, раздался ропот.
Больше всего смущало владение иностранными языками. Спохватившись, новый академик исправлял бездумно списанное у товарища — немецкий (с переводчиком) на (со словарём).
— Да это какое то издевательство! — сформулировал общее настроение прямой и горячий Умыварников.
— Товарищи, не волнуйтесь, мы просто позаимствовали эти пункты из анкет Национальной Академии Наук, — успокаивал ведавший организационными вопросами Олег Олегович.
— Вы бы лучше пивка где-нибудь позаимствовали. Голова раскалывается!
Первые годы Академия оправдывала своё предназначение. Н.Н. воспрял. Директора предприятий исправно перечисляли деньги, и количество нет в их личных делах стало быстро сокращаться. Однако, экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться. Высшее руководство начали интенсивно тасовать, а оставшимся весьма скоро стало не до того, чтобы тешить свою научную гордыню. С началом приватизации директорам стало и вовсе не до баловства. Академия начала хиреть. Не помогла даже парочка международных симпозиумов, проведенных под её крышей. Последние деньги, ухлопанные на их помпезную организацию, так и не были ничем компенсированы. Выделенный под Академию этаж стал быстро пустеть. Вскоре на нём остались три человека. Секретарь, бухгалтер и зав. делами, он же Вице-президент госп. Умыварников. Последний к тому времени уже лишился директорского поста и стал простым пенсионером.
Единственным источником денежных поступлений остался туалет, столь давно и часто упоминавшийся в речах Бонч-Акаева. Для того, чтобы иметь «левые» средства, его в своё время отремонтировали и сделали платным. Ранее, во всех документах он именовался как «экспериментальная база» и, судя по финансовым отчётам, не только не давал дохода, но и требовал огромных затрат. Теперь заведение с подпольным названием «Кормилец» в него и превратилось. Окончательно выжившему из ума Бонч-Акаеву было выдано бессрочное удостоверение «Почётного гостя», дававшее право бесплатного посещения. Старик им очень гордился. Прогрессировавший склероз помог ему полностью забыть о существовании собственного домашнего туалета. Профессор по нужде и без нужды околачивался у «Кормильца», многословно прославляя перед редкими посетителями заведения малоизвестную широким массам Академию и печально известную всем Перестройку.
Неожиданно вспомнили о Пенкине. Вот уже семь лет как главный институтский идеолог подался в экстрасенсы. Серёга не удивился. После встречи в нью-йоркской подземке с наследным помполитом Королёвым, исподтишка клянчившим с табличкой «Жертва коммунистического террора», он вообще перестал чему либо удивляться.
В наступившее смутное время спрос на шаманов резко возрос. Тонкое партийное чутьё не подвело и новоявленный целитель оказался в своей родной стихии — пене. Поначалу вместе со старушками охмурял и академиков. Ник. Ник даже открыл лабораторию нетрадиционных методов поиска аномалий. За это благодарные новаторы науки научили его методу биолокации и пообещали открыть третий глаз. И, если рамка действительно иногда начинала вращаться над местом, где кошка нагадила в последний раз, то с глазом получилась заминка. Открылся он отнюдь не на лбу и не на затылке, как было обещано, а в месте из которого исходили основные объекты изучения сантехнической науки. Именно этим, оснащённым новым органом местом, шеф прочувствовал, что добром это сотрудничество не кончится и принял решение о закрытии лаборатории.
Было удивительно, но за главенствующую роль в судилище над Лёвой, Пенкина никто не осуждал. «Такое было время!» Сереге подобная философия была знакома — ее остатки он выжигал из себя каленым железом: «Такое время, такая ситуация, так надо. Лишь бы войны не было!»
В гостиницу Серёга возвращался пешком. Кратчайшего пути он не искал, поэтому ноги сами выбрали окольный. Через четверть часа Серёга неожиданно для себя оказался в Иринином дворе.
Здесь, таким же тёплым вечером и в это же время года, он сидел с невестой последний раз. На ясном небе красовались те же звёздные россыпи. Только тогда всё было впереди, безгранично, как это бескрайнее и бездонное небо, многообещающе и заманчиво. Теперь горизонт сузился, число возможных вариантов продолжения жизни сократилось до обидного. Уже столько лет знакомая скамейка оказалась на своём месте и притягивала магнитом. Её мирок был залит волшебным лунным светом. Под ногами тихонько колебались расплывчатые дырявые тени от виноградного купола. Казалось, что эта частица пространства существует вне времени.
Серёга сел на свое обычное место, закрыл глаза и попытался перенестись в тот тёплый вечер. И это удалось! Голова наполнилась обрывками волновавших когда-то мыслей, чувств и даже запахов. Между всего прочего, в сознании пронеслись несколько популярных в те годы мелодий. Но задержаться в этом состоянии удалось совсем немного, несколько гипертрофированных секунд. Озадаченный сиюминутными заботами разум прогнал сентиментальные порывы. И все же, ошарашенный только что пережитым, Серёга некоторое время сидел не шелохнувшись. Потом задрал голову к сверкавшей прямо над головой Луне и взвыл.
Последний, каких-то пятьсот метров, участок пути оказался самым трудным. Уже была видна гостиница, но дёрнуло глянуть в сторону. Оперный театр светился огнями, спектакль ещё не кончился. Заинтересовал репертуар. Серёга подошёл к щитам с афишами и долго не мог ничего понять. Всю неделю шёл один и тот же спектакль. «Лучшее из нетрадиционной медицины Востока и Запада, Севера и Юга. Заслуженный народный целитель Пен-Кин». Наконец, дошло. Театральный сезон ещё не начался, храм культуры арендовали все кому не лень. Представление подходило к концу, вход никто не контролировал. «Как раз поспею на раздачу слонов», — подумал Серёга — «Как не зайти?»
Зал был почти пуст. Мода на паранормальности схлынула и шарлатаны собирали последние плоды. Пен-Кин был одет в шорты и вьетнамки. Стройный и гладко выбритый денди превратился в тучного и заросшего щетиной амбала. По залу передвигался тяжело ступая широко расставляемыми ногами. Тело было расписано магическими символами и знаками, на лбу красовался третий глаз. Целитель с завываниями и причитаниями переходил от одного страждущего к другому. Подойдя поближе, вызывал клиента к себе в проход между рядами, где разглядывал его через гимнастический обруч и тут же исцелял. Появление нового посетителя не осталось незамеченным, и автор шоу направился к нему. В том, что Пеногон сразу узнал его, не было ни малейших сомнений. Серёга сидел на крайнем к проходу месте, поэтому не пришлось даже вставать.
— Какая аура! От неё так и веет северным сиянием! Какие протуберанцы, какие мощные выбросы сгустков биоплазмы, какая инфлюенция в окружающую среду! Вы явно провели большую часть жизни на Севере! Но диагностика вашей кармы требует более тщательного исследования. Я предлагаю Вам остаться после сеанса для более плотной индивидуальной работы, — и, так чтобы не услышали остальные зрители, прошипел. — Бутылка есть!
Гостиница была в двух шагах, но тащить туда постороннего не хотелось. Уединились в какой-то конуре, скорее всего общей гримёрной. Бутылка оказалась литровой, но и в закуске недостатка не было. Что было потом, Серёга помнил весьма приблизительно. В голове опять остались только обрывки происходившего. Пока они сидели в театральной уборной, разговор всё время шёл вокруг Лёвы. На пафосное Серёгино «Как ты мог?!» несколько раз прибегала дежурная. Пенкин оправдывался, что такое было время, а он выполнял социальный заказ. Все темы, на которые пытались говорить, сводил к своему теперешнему занятию. При этом всячески поливал грязью Олега Олеговича и Николая Николаевича, не взявших его с собой в буржуинство и бросивших на произвол судьбы. Из-за этого приходится добывать хлеб насущный столь экзотичным способом.
Потом они вышли из театра. Спутник высказал гипотезу о том, что не важно как развивались события, Лёва с его склонностями пропал бы всё равно. Сначала Серёга опешил, но затем прислушался к зову природы и дал в морду. Смываться после этого благородного поступка он и не подумал, поэтому через пару минут оба ехали в милицейской машине. Великого Шамана, лечившего верхушку правоохранительной системы в отделении знали, поэтому сразу отпустили. За буйного северянина он заступаться не стал и тем заинтересовались всерьёз. Особенно после того, как вывернули его карманы и пересчитали наличные в местной и иностранных валютах. Документов у Серёги с собой не было, а на то, за кого себя выдают задержанные, в этом учреждении давно перестали обращать внимание. Потом начали бить.
Серёга потребовал консула и предупредил, что президент его великой страны очень любит бомбить чужие территории. А за него, Серегу, вообще сравняет этот город с землей. И эпицентром ядерного удара обязательно будет их сраный околоток.
Бить стали сильнее. Потом вывезли в какую-то лесопосадку и, судя по всему, хотели прибить вообще. Поняв, что дело принимает нешуточный оборот, Серёга вмиг протрезвел и даже притворился потерявшим сознание. Едва душегубы умерили пыл, он продемонстрировал такой старт «из положения лёжа», что преследователи быстро отстали где-то в темноте.
В гостиницу Серёга пришёл только утром. Первым делом забрал у администратора сданные на хранение вещи. Паспорт, кредитная карточка, авиабилет. Слава богу, всё на месте. А пока что денег не было даже заплатить за гостиницу. Все финансовые ресурсы оказались сосредоточенными в кредитной карточке. Но есть ли от неё толк в этой стране? Хотя, когда они ехали с Олегом на кладбище, возле дороги мелькнул рекламный щит. «VISA — она и в Африке VISA!» Хорошо бы, если б не только в Африке.
Голова болела так, что невозможно было не то что куда-то идти, но и думать об этом. Серёга заглянул в холодильник. Пива не было. Верный сигнал, что пора продлить плату за проживание. Пол бутылки коньяка, несколько долек лимона, ломоть хлеба и кусок огурца. Минимум, достаточный истинному джентльмену для обретения формы.
Серёга налил рюмку и призадумался. Странные метаморфозы произошли в стране. Объяснить большинство из них было просто невозможно. Многолетний президент клуба интернациональной дружбы стал деятелем фашистской партии и требовал запрета на въезд в страну всех басурманов. Бывший председатель городского комитета народного контроля отсчитывал последние недели тюремного срока за хищения. Самые крупные караси партийного руководства в рекордные сроки заточили зубы и превратились в акул большого бизнеса. Партприхлебатели помельче ругали партию и недавно обожаемых на чём свет стоит.
Неудивительно, что в таком бардаке милиция подружилась с бандитами, спецслужбы торговали секретами, правительство старалось поскорее и наверняка угробить собственный народ. Скрывавшаяся за многолетними запретами на право быть собой, истинная суть рвалась на волю. Всем, что наросло за неестественные семьдесят лет, овладела тяга к самоуничтожению. Ближе к краю пропасти этот снежный ком превращался в громадину, увлекающую за собой всех — и правого и виноватого. Всё это давило на психику почти осязаемой тревогой. Когда стакан наполнялся, бутылка отбивала по нему нервную дрожь.
Уже через полчаса Серёга старательно вышагивал по улице, поражаясь собственной невесомости. Двигаться в вязком, тормозящем даже слабые движения воздухе было не так просто. Серёга чувствовал себя водолазом, топающим по морскому дну. Не имея собственной массы и запаса инерции, оставалось надеяться, что ноги и дальше не устанут проталкивать испытывающее огромное встречное сопротивление тело. Пришлось даже наклониться вперёд. Ещё преследовало ощущение, что если переборщить с силой отталкивания, можно воспарить и удариться головой об нависшие над тротуаром балконы.
Банкомат был последней надеждой быстро и без проблем раздобыть денег. Стоял он в просторном тамбуре парадного входа в “Приветбанк”. Как и положено для трудных времён, у дверей околачивалась пара попрошаек. Смахивали они больше на разбойников и сквозь стеклянные двери прекрасно видели всё происходящее внутри. Поэтому к выходу клиента были куда более подготовлены чем он сам. Внутри тамбура разгуливали два охранника, приглядывавших не столько за входом, сколь за аппаратом.
Серёга ещё раз глянул на наклейки. “VISA” была среди них первой! Сомнений быть не могло. Через мгновенье все мытарства кончатся. Вожделенно прикрыв глаза, Серёга сунул карточку в приёмную щель.
Но вместо того, чтобы начать вежливый диалог с клиентом о его намерениях, коварный автомат подло молчал. Серега перепробовал все клавиши, но все бесполезно. Такого ещё не бывало. Наконец, Серёге надоело и, вспомнив молодость, он дал волю рукам. Но гордый банковский выкормыш, в отличие от своей деградировавшей на газировке родни, оказался крепким орешком. Экран дисплея оставался пустым. Зато Серёга узнал очень много нового и интересного. Прежде всего — как странно пахнут полы в местных банках, если их обнюхивать с минимальной высоты. Руки заломили так, что на вопли сбежалась охрана со всех этажей. Участники операции явно знали своё дело. Первым делом надавали по местам, из которых исходит не столь угроза обществу, сколь сам человеческий род.
Потом нарушителя спокойствия уволокли в подсобку. Туда же снизошло банковское начальство. Разбирались с добрых полчаса. Суть недоразумения оказалась простой до банальности.
— Вы не обратили внимания на маленькую приписку — “VISAПриветбанк”? К сожалению, у нас ещё нет полной универсализации и надёжной взаимной идентификации со всеми другими вариантами этого стандарта…
— “VISA” — она и в Африке “VISA”! Разве это не на вашей рекламе написано?!
— А разве это неправда?
— Только вы тут при чём?
— А откуда у Вас эта карточка? И вообще, от Вас разит как из пивной бочки. А банк — общественное место, появляться здесь в нетрезвом виде нехорошо. Хотите вызовем милицию?
— Спасибо, вчера уже вызывали.
— Тогда обязательно вызовем и сегодня. Может, Вы — опасный рецидивист?
— Что угодно, только не это.
Короче, Серёга был очень рад уже тому, что его отпустили и карточка осталась при нём. Инцидент стоил оторванного рукава, перепачканной одежды и боли в самых разных частях тела. Попросившись умыться в банковский туалет, Серёга отметил, что рост шишек и включение фонарей происходит в рекордные сроки. Странно, но проявлявшиеся со скоростью фотоснимков регалии сурового образа жизни не вносили в портрет никакой дисгармонии. Напухавшая нижняя губа смотрелась как пара к разбитой ещё ночью верхней. Синяки на принявшей багряный оттенок коже смотрелись как удачное цветовое решение по украшению вывалившихся под глазами мешков. Распухшая между ними переносица вносила в образ оскорблённой невинности окончательную гармонию.
Выходя из банка, Серёга ещё раз приостановился у виновника злоключений.
— Проходите, проходите! — поставленным голосом заревел охранник.
Возившаяся у банкомата женщина окончила свои операции и обернулась на шум.
Это была Она!
Коленки у Серёги дрогнули, во рту стало сухо, мысли собрались в рой, но тут же разом покинули улей. От образовавшейся пустоты зазвенело в ушах, волю парализовало умиротворяющее блаженство. Всё наступившее потом было искренней радостью встречи. Событие, загаданное как одна из желаннейших целей поездки, состоялось. Искать встречи, расспрашивать, наводить справки не позволяла гордыня. Провиденье распорядилось само. Как и прежде, Серёга вмиг превратился в кусок пластилина, из которого можно ваять что угодно.
Ирина была не одна. Её сопровождал ангелочек лет двенадцати.
Серёга вглядывался в знакомое лицо. В человеке всё подвластно времени. Кроме истинной красоты, складывающейся, как известно, не только из внешних, но и внутренних составляющих. Чем больше проходит лет, тем более внутреннее проступает во внешнем. Красота как удачная комбинация черт лица трансформируется, видоизменяется под воздействием времени и внешних сил, но продолжает оставаться только комбинацией и ничем больше. Зато всё больше и больше на лице проступает отпечаток души. Ничем не примечательная, кроме одухотворённости, девица становится приятнейшей из женщин, а затем очаровательной старушкой. Красотка-пустышка очень быстро превращается в каку-ведьму.
Ирину не коснулось ни то ни другое. Её лицо, как и прежде, несло на себе только печать непоколебимого спокойствия. Через это неподдельное состояние никогда и ничего не просматривалось. Ни ближайших намерений и уж, тем более, ни малейшего интереса к происходящему вокруг, — ничего.
И вдруг, на этом величественном монументе проступила искренняя, нескрываемая радость.
— Это ты? — такой знакомый голос показался Серёге немного уставшим.
— Я, — сказал Серёга. И собственный голос показался ему тоже уставшим. Видимо, все просто устали в ожидании этой встречи.
Вцепившаяся в мамин рукав девочка с удивлением смотрела на нетипичные эмоции.
Но пока Серёга лучезарно лыбился, Ирина начала меняться. Не просто овладела собой. Серёга очень хорошо знал её повадки. Он не сразу понял отчего это лицо бывшей подруги ни с того ни с сего начало принимать редкое, но очень опасное каменно-замкнутое выражение. Уголки губ заняли нейтральное положение, глаза потеряли подвижность. Как тогда на кухне. Дошло только тогда, когда заметил, что тактичный ребёнок пытается дышать воздухом со стороны. Серёга скосился на зеркальную стенку. Та бесстрастно отражала опухшего, небритого, грязного биндюжника в разорванной одежде. Серёга знал про него ещё и то, что он два дня не купался, пятый день пьёт только водку, дышит боевыми отравляющими веществами, а сегодня ещё и ничего не ел. “У меня запах исходит не изо рта и даже не из желудка — прямо из прямой кишки!” — с ужасом подумал Серёга. Действительно, концентрации вредных газов в злополучном тамбуре быстро приближались к предельно допустимым значениям.
— Слышь, мужик, давай выходи, пока весь банк не провонял! Греться зимой придёшь! — торопили в спину охранники.
Ирина оказалась ближе к выходу и демонстративно открыла дверь. Провалиться сквозь землю было невозможно и, отставив галантность, кавалер шмыгнул первым. Ребёнок неодобрительно покачал головой. На улице невозмутимейшая из женщин начала оглядываться по сторонам и косить глазом на дорогу.
— У тебя проблемы? — торопливо спросила она.
— Да вот, случайно остался без денег, хотел снять и…
— Не снял? Понятно, — из кошелька быстро появилось десять долларов. Гордый Серж не спешил брать протянутую банкноту.
— Я могу вернуть буквально завтра.
— Вернёшь, вернёшь! Бери! — ещё больше заспешила Ирина.
— Но как?
— Может тебе телефончик оставить? Или адрес? Зайдёшь, с муженьком побеседуете…
— Мне кажется ты неправильно поняла…
— Тебе давно кажется. Вплоть до галлюцинаций. И, слава богу, что когда-то кому-то на кухне тоже что-то показалось! До сих пор не знаю что! Иначе ты бы и меня на водку выменял. Бери! Угостишь своих друзей, — Ирина кивнула в сторону дежурных ханыг. — За нашу встречу!
Но, скажи “чёрт”, а он уж здесь. Упомянутая всуе братия была начеку. По замявшейся парочке скользнула чья-то стремительная тень, кто-то куда-то побежал, и добрая Ира осталась с ещё протянутой, но уже пустой рукой.
За спиной тяжело зарылся в асфальт джип. Из него выскочил свирепый мужик.
— Ирочка, в чём дело?
— Всё нормально. Поехали, — увлекая мужа с собой, Ирина успокоительно чмокнула его в щёку. Последовавший за родителями ребёнок сердито обернулся.
— Ну и компания! — искренняя детская оценка не могла быть ничем кроме правды.
Мамаша одобрительно погладила рассудительного ребёнка, подсадила на высокую ступеньку и не удержалась метнуть ещё один огненный взгляд в сторону нехорошего дядьки.
Машина отъехала, и стало ясно, что теперь программа приезда выполнена полностью. Можно возвращаться со спокойной душой.

4.3. Разгадка Одинокого Чеха.

Ещё с незапамятных времён всевозможные шаромыги, бродяги и бездельники, больше предпочитавшие благопристойные титулы путешественников и естествоиспытателей, обратили внимание на существенные различия между населяющими свет народами. Эти наблюдения положили начало стереотипам и предубеждениям одних наций относительно других. Появились даже кое-какие методики, пытавшиеся обобщить эти знания для дальнейшего применения. Естественно, они не были идеальными и далеко не всегда давали желаемый результат. Часто возникали досадные недоразумения. Раскатавший губу на дармовую выпивку и закуску визитёр оставался в лучшем случае с носом, в худшем — без головы.
Но что есть, то есть. Различия существуют и есть множество подходов к их оценке и путям использования знаний о них. И всё же, как и раньше, универсальной методики не существует.
Уже известные читателю попытки классификации по чистоте отхожих мест чересчур категоричны, дают однобокие оценки и недостаточно достоверны. Далеко ехать не надо. Сравните туалет вашей квартиры с ближайшим общественным и после этого постарайтесь сделать какие-либо выводы. И дело тут не в форме собственности. Отойдите всего на сто метров от оборудованного мраморными сортирами «Интуриста» в городской парк и попробуйте продолжить обобщения.
Внешнее гостеприимство хозяев тоже не всегда даёт реальное представление о происходящем вокруг. Подкупающие сладкими речами и пышным приёмом восточные народы очень любят резать страдающих излишней доверчивостью чужаков по ночам. У кочующих северян, за известным обычаем уложить гостя спать с хозяйкой очага, тоже не столько радушия, сколько меркантильного расчёта. Кроме стремления омолодить фамильную кровь, явно просматривается желание испортить Вам вечер и запастись поводом дабы лишний раз набить морду супружнице.
Ещё большую неразбериху вносят попытки классификации рас, наций и народностей по признаку культуры пития. Хотя, казалось бы, всё ясно. На эту тему выработано стереотипов не менее числа топчущих землю вариаций человеческой породы.
Американец Фрэнк чередует поглощение напёрсточных доз виски с раздачей зуботычин всем, кто ниже его ростом. При этом он думает какие номера в национальной лотерее зачеркнуть, чтобы вырвать джек-пот и, чем чёрт не шутит, хоть частично погасить все эти кредиты, ссуды и рассрочки.
Француз Жан наслаждается бургундским дома с женой. Правда, не своей, а того мужчины в чьём доме он лежит и чьим бургундским наслаждается. Думает он, естественно, о том, чтобы хоть сегодня этот нахал и скандалист не заявился с работы раньше времени.
Японец Насимото пьёт саке в надежде, что это придаст ему должный боевой дух и он, наконец-то, сделает себе харакири.
Русский Ваня пьёт дома в одиночку и взаперти. Изгнание из головы последних мыслей он осуществляет под виртуозный балалаечный аккомпанемент.
Украинец Мыкола с кумом Васылём засиживаются допоздна возле трёхлитровой бутыли бурякового самогона. При этом они прорабатывают заманчивые перспективы посадки «у тюрьму» побрезговавшего их компанией отставного мента Петьки Иванова. Этот посланец вшивой Московии объявился в их местах недавно и, на свою беду, окопался на их улице. Несомненно, что в данный момент, объект их внимания сидит взаперти и хлещет водку, чокаясь со своим отвратительным изображением в давно не мытом зеркале. При этом счастливый в неведении Петюнчик прямо из ведра угощается кислой капустой и наяривает трёхструнную классику.
Всё ясно. Укажите поточнее точку на планете и получите исчерпывающую информацию. Что и как пьют, что при этом делают и даже о чём помышляют. Только не тыкайте, пожалуйста, в самый центр Европы. А то ещё попадёте куда-нибудь в Прагу, Плзень или Брно. И окажется, не все загадки разгаданы и не так уж всё ясно видавшему виды страннику.
Потому что в этих местах вы обязательно столкнётесь с феноменом, которого наш наблюдательный герой окрестил Одиноким Чехом Гордо Потягивающим Пиво. Известно Что, Когда и Сколько (Пиво, Всегда, Много) он пьёт, но совершенно неизвестно, что он при этом думает.
Зайдите в любое заведение, торгующее пивом на разлив и первый, кого Вы увидите, будет именно Он. Или Они. Они могут сидеть за соседними столиками и даже за одним столом, но линии своего поведения не изменят. Не только не познакомятся и не завяжут беседу, но даже не перекинуться словом. Самое большее — уходя, один феномен всё же что-то скажет другому. Тут Вы можете сильно удивиться. Оказывается, что эти, просидевшие несколько часов поодиночке люди не только знают друг друга, но передают привет общим знакомым и вообще, имеют какие-то общие делишки.
Одинокий Чех сидит за столом не просто спокойно, но с чувством высокой собственной правоты. А что ещё можно делать в этом мире, как не сидеть за кружечкой доброго Пардубицкого или Плзеньского? Тем более Ношовицкого «Радегаста». Тем более, Он не просто сидит. И уж не в том дело, что в данный момент Он о чём-то думает. Быть может, даже занимается умственным трудом. Суть в том, что в это время Он живёт своей натуральной, истинной и полной жизнью. Внимательно взгляните на него и Ваш язык не повернётся сказать что это не так. Стоит ли вся оставшаяся за порогом суета секунды испытываемого Им блаженства? Посмотрите на него ещё раз и ваши последние сомнения улетучатся — не стоит.
Перед ним чистый стол и чаша, к которой он изредка прикладывается. Официант, единственный человек, с которым Он общается, зорко следит за обстановкой. Едва очередная кружка подходит к концу, следует быстрый обмен взглядами. Не успеет клиент сделать последний глоток, как перед ним будет стоять новая посудина с янтарной, абсолютно прозрачной жидкостью, призывно густой пеной и запотевшими боками. На маленькой бумажке, на которой официант отмечает потреблённые количества, появится еще одна палочка и клиент вновь будет оставлен наедине со своими думами. Принято, чтобы эта бумажка лежала исписанной стороной вниз. Скорее всего, это элементарная охрана права на личную жизнь. Никому нет дела до того, кто и сколько выпил и давно ли тут сидит.
Так кто Он? Алкоголик? Побойтесь бога! Взгляните на него! Переверните бумажку! Разве алкоголик столько осилит?
Мыслитель? Безусловно! Хотя вряд ли сильно великий. Потому что вокруг таких в каждом ресторанчике — пруд пруди.
А женат ли он? Есть ли у него семья? Может быть разгадка здесь? Неужели за чрезмерное пристрастие к пиву он заплатил всем остальным? Тогда откуда это обручальное кольцо и отутюженный накрахмаленный вид? Невольно хочется стать на колени перед хозяйкой очага, сквозь пальцы поглядывающей на пивные шалости супруга. Образ сей благодетельной женщины заслуживает быть запечатлённым в гипсе или даже бронзе. Высокому берегу прекрасной Влтавы явно недостаёт чего-то вроде наших многометровых баб. Их баба тоже будет спасительницей, но вместо меча высоко держать бокал, символизируя семейное понимание и согласие, не менее важные для здоровья нации, чем ратные подвиги.
В день отлёта из Праги оставалось несколько свободных часов. Серёга зашёл в небольшой ресторанчик, в котором дотоле никогда не бывал. Ресторан не пустовал. Несколько шумных компаний наполняли его характерным «пивным» гулом.
Он был здесь. Одинокий Чех, сразу в двух экземплярах, величественно потягивал пиво. Сейчас он восседал одновременно ещё в сотне других мест и, всё же, это был Он. Вернее, они. Один прямо у входа возле окна, другой посреди зала. Решив не привлекать общего внимания, Серёга сел за стол к ближнему. Выдержав тактичную четвертьчасовую паузу, наконец, решился.
— Vazeny pane, se omlouvam, ale ne povedete-li mne na co jste myslite vedle poharu?*
— Слышь, мужик, ты извини, но я по вашему ни бум-бум, — окающий акцент выдавал в чехе уроженца Нечерноземья. — У нас таперича пиво тоже хорошее, но у вас пивко — просто отменное! Во!
И, чтобы быть уверенным, что его поняли, проиллюстрировал свою мысль торчащим из кулака большим пальцем. Серёга кивнул головой в знак того, что понял.
Пришлось переключиться на второго. Тот явно был настоящий. По степени достигнутого им самосозерцания, можно было предположить, что сидит он здесь давно. Возможно, ещё с тех времён, когда Серёги и на свете не было.
Наконец, подозвав официанта, подал ему листик с отмеченными “ходками” и расплатился. Значит, пошла последняя. Самое время попытаться залезть в его необычную душу и узнать о жизни что-нибудь новое, ранее ускользавшее в суете.
Дождавшись, когда в его бокале осталось на дне, Серёга направился к стойке бара, но возле стола наблюдаемого резко повернул и подсел. Даже у профессионально невозмутимого официанта необычный манёвр посетителя вызвал недоумение: «Чего только эти русаки не выкидывают!» Но Одинокий Философ не проявил к происходящему вокруг него ни малейшего интереса. До тех пор пока Серёга не повторил вопрос. Печать блаженства и умиротворения вмиг слетела с лица интервьюируемого.
— Pod’te do pice, “Vazeny pane”! — передразнил он Серёгин акцент. И, выбираясь из-за стола, продолжал недовольно бурчать себе под нос. — Co ni cizinec to hlupak! Kdy clovek ne ma sveho zivota, vzdy chce otravit’ ho jinym. Mel bych ty moi starosti, blbe!**
Серёга не только не обиделся, но даже остался доволен результатами опроса. Он показался ему достойным завершением всего проекта. В том, что на обратной стороне ночного светила не оказалось ничего нового, явно просматривался божий знак. Прочь все сомнения и вперёд!
Однако, феномен оказался не только критиканом, но и недюжинным пророком. Неожиданно возникшие заботы оказались из тех, которым не позавидуешь.
По возвращении на своё место, Серёга не обнаружил не только соотечественника, но и кейса с документами, деньгами и билетами. Глянул на часы. Посольство уже закрыто, до самолёта четыре часа. Идти некуда и не с чем. Из гостиницы он выбыл, чемоданы отправлены в аэропорт. Судорожная проверка карманов обнаружила лишь немного мелочи. Её не хватало даже на оплату выпитого пива.
Голова неприятно пошла кругом. Работавшее в последние дни с перебоями сердце заколотилось в бешеном темпе и, подкатив к горлу, начало душить. Первым делом необходимо придти в себя, осмыслить происшедшее и наметить ближайшие действия. Успокоиться кое-как удалось, но для полного сосредоточения не хватало парочки кружек.
Серёга вспомнил Лёву и заказал пива на всех.

___________________________________________________________

*Извините, уважаемый, не расскажете ли о чем думаете за пивом?

**Идите-ка вы подальше «уважаемый». Что ни иностранец, то дурак! Когда у человека нет своей жизни, он всегда хочет испортить ее другим. Тебе бы мои заботы, кретин!
___________________________________________________________

Fontainebleau — West Scryne — Кривой Рог, 1998 — 1999