День Ангела или Ночь Истины
“Мы встретимся в других мирах…”
Слон лежал на холодном октябрьском газоне, в двух шагах от проезжей части улицы одного из “спальных” районов Москвы. Если бы не залитая запекшейся кровью правая сторона лица, и странно-белый, как буд-то вытекший правый глаз, могло показаться, что Слон просто отдыхает. Поза его была расслабленно спокойна, лицо не выражало ни ужаса, ни боли пережитого. Правая нога немного согнута в колене, а положение рук выражало расслабленность и свободу. Черная кожаная куртка была расстегнута, а задравшаяся вверх футболка оголяла белый круглый живот. Слон был мертв. Шел второй час его небытия.
Таким увидела его Елена, которую какие-то незнакомые люди привез-ли на место происшествия. Она подошла к сыну, наклонилась и, видимо еще на что-то надеясь, тихо позвала: “ Алеш, Алеша…”. Постояв в каком-то оцепенении несколько минут и не услышав ответа, Елена вдруг отчетливо поняла, что это — ВСЕ. Мир рухнул в ее сознании в считанные секунды. Жизнь, с неумолимой беспощадностью внезапной смерти, разбило надвое: сейчас и тогда, и она не знала, как все это уместить в сознании, там этому “сейчас” не было места. Елене вдруг ужасно захотелось пить, но воды нигде не было, как не было и слез. Ее сын, ее кровиночка, Алёшенька, Слоник лежал такой одинокий, маленький, брошенный, забытый, никому не нужный. “ Ему, на-верное, холодно”, — вдруг подумала она. “ Почему его никто не заберет и не увезет отсюда? Где “Скорая помощь”?”. Мысли с какой-то сумасшедшей скоростью путались в голове. “Нет, это просто кошмарный сон. Надо проснуться. Этого просто не может быть…” Елена вдруг резко развернулась и стала быстрыми шагами мерить обочину дороги: туда и обратно. Туда – это где разбитая вдребезги иномарка, обратно — развернутая перпендикулярно проезжей части – “Газель”. Туда и обратно… Невдалеке стояла толпа зевак, на дороге сигналили маячками 3 или 4 милицейские машины. Шел второй час страшной ночи. “Боже мой, как же хочется пить”, — говорила Елена сама себе, мечась по дороге. Но никто не подошел к ней и ничего не предложил. Тогда она сама, уже забыв про жажду, начала бегать то к одному, то к дру-гому милиционеру и спрашивать: когда ее сына заберут отсюда? Все почему – то молча отворачивались от Елены, не удостаивая ее вообще каким-либо ответом.
Душа Слона не “отлетала”. Она медленно и неуклюже выбиралась из своей тяжелой оболочки, так называемого тела, которое верой и правдой служило Слону ровно 28 лет и 2 месяца, боролось с болезнями и травмами, давало ему ощущение боли или покоя, в зависимости от обстоятельств его недолгой жизни и, вот теперь, ставшее лишним и неудобным для дальнейшего существования в нем Души. Поднявшись с сырой травы, Слон огляделся. Ему одновременно стало как-то и легко и страшно. Легко оттого, что он не почувствовал ни тяжести, ни дискомфорта, вызываемого обычно длительным запоем или похмельем. Страшно стало от увиденного им.
“Я, кажется, уснул”, то ли утвердительно, то ли вопросительно констатировал Слон . Разбитая “Ауди” на газоне, милицейские машины, сирены, суета… Какой-то долговязый и суетливый мужчина с фотоаппаратом бежал прямо на Слона. Тот быстро шагнул вперед, не желая мешать фотографу “ Ну, я, кажется, попал! А где же Серега?” Эти мысли бились теперь уже в его Душе и не находили ответа. Обернувшись назад на долговязого, Слон вдруг заметил лежавшего на траве парня в черной кожаной куртке, не подававшего никаких признаков жизни. “ Кажется, еще и парнишку сбили? Господи, что же делать? Теперь – тюрьма, “ менты “ замотают — мало не покажется”. Вгля-девшись попристальней в лицо лежавшего, Слон чуть не присел от удивления и ужаса одновременно. “Боже правый, ведь это же я! Этого не может быть? Пить — пора завязывать. Это уже “глюки”…”
“Да. Это ты, Алеша, можешь не сомневаться”, — сказал сзади него спокойный и уверенный голос. Слон вздрогнул и “остолбенел”. Боясь пошевелиться, он молча слушал и ждал, что Голос скажет дальше. “ Я твой Ангел-хранитель, всегда был рядом с тобой, оберегал, подсказывал, когда надо — подавал Знаки, но в последнее время ты перестал меня слышать и шагнул на путь саморазрушения. Вспомни, как сегодня вечером мать умоляла тебя не выходить на улицу, ты не послушал, обидел, оттолкнул ее. У тебя ведь, Алексей, сегодня именины — День твоего Ангела, а ты даже не вспомнил об этом ”,- с легким упреком произнес Голос,- Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Я пришел за тобой, чтобы забрать тебя навсегда в Вечность. Уже поздно и у нас осталось не так много времени”. Слон похолодел и в ужасе оглянулся. Перед ним стоял мужчина средних лет, одетый очень странно, совсем не по сезону в белую одежду. Если уж говорить о моде 21 века, то это напоминало спектакль, маскарад и выглядело как-то театраль-но на ночной улице Москвы: перед взором Слона стоял русский витязь сред-невековья. Впрочем, когда они были эти средние века, он себе плохо представлял, потому, как учился в школе плохо, а читал мало. Его страстью были видеофильмы. Слон мог смотреть их часами и днем, и ночью, знал большое количество зарубежных кинозвезд и кинорежиссеров, особенно любил боевики и фантастику… От всего облика Ангела веяло таким теплом и спокойствием, а главное – надежностью, которой Слону всю его бестолковую и неуверенную жизнь не хватало. С таким Хранителем хотелось быть всегда рядом, слушать его и рассказывать о своих проблемах…Слон напря-гал свою память, стараясь вспомнить: где он видел или слышал Ангела раньше и вспомнил сон, который приснился ему примерно полгода назад. Снилось ему, что стоит он на кладбище над могилой, видит памятник и свою фотографию на ней, а вот надписи нет и даты смерти – тоже. Голос же, послышавшийся неизвестно откуда говорит ему: ” Тебе еще рано…” Теперь Слон узнал этот Голос, который между тем продолжал рассказывать: “ А друг твой, Сергей, жив и практически здоров, как здесь говорят: в рубашке родился. Это его день. Кстати, сейчас сидит и пишет объяснение, что в мо-мент столкновения вашей машины с “Газелью”, он спал на заднем сиденье и ничего не помнит, а ты был за рулем. “. “Этого не может быть”, — отчаянно заявил вдруг Слон, — зачем Сереге врать и клепать на меня, я ведь его с дет-ства знаю, он мой самый близкий друг!” “Ты плохо разбираешься в психологии, мой милый, — возразил Ангел, — В настоящее время поступком твоего, так называемого, друга детства руководит чувство отнюдь невысокое. Это чувст-во самосохранения, вызванное страхом перед наказанием. Сергей уже понял, что ты мертв и, потому, помешать не сможешь, а ему надо как-то жить дальше. А дальше, сынок, по логике закона Вашей земной жизни ему грозит тюрьма. Такая правда его совсем не устраивает, ему жаль своей молодой жизни, жаль дочь, жену, престарелых родителей…” “ А как же я? Так и ос-танусь виновником всего того, что здесь произошло и сам, выходит, виновен в своей смерти? — подумал Слон, — Да, я, конечно, тоже виноват, ведь это я уговорил Серегу ехать на машине”, — вслух добавил он. “Теперь ты, кажется, понял, добрая душа, и уже готов простить своего друга, не смотря на то, что по его вине лишился самого дорогого, что было у тебя на земле — своей жизни. Но Ваше общество, с укоренившимися в нем законами не столь гуманно как твоя душа. Сергея непременно лишат свободы, если он напишет правду. Так общество думает, что оно наказывает Зло. О том, что, разобравшись и простив, можно принести больше пользы Мировому разуму, люди просто не задумываются. Ату! Так проще, чтоб и другим не повадно было”, — закончил свой вдохновенный монолог Ангел. Тут Слон обернулся на шум подъехавшей машины. Из машины вышла мать и быстро направилась на-встречу сыну. Слон забыв, что мать не видит его, хотел окликнуть ее, но вовремя осекся. Он слышал слова матери, обращенные к нему тому, что неподвижно лежал на земле, все — таки не выдержав, сдавленно крикнул: ” Мам, я здесь!” — пытаясь обратить на себя внимание, но мать его не услышала и не обернулась. Она как-то сразу побелела лицом, сгорбилась и качнулась, и Слон испугался, что мама сейчас упадет и произойдет самое страшное, на-много страшнее, чем его смерть, а рядом с мамой никого не было. Надо отметить, что в свете новой жизни начала и середины 90-х, которые пришлись на юность и становление Слона, мать казалась ему существом незащищенным, слишком добрым, чтобы самостоятельно выжить в эту эпоху перемен. Ему постоянно хотелось драться за мать с видимыми и невидимы-ми врагами, готовыми обидеть ее в любую минуту, защитить ее и, тем са-мым, подсознательно оправдать данное ему родителями и Богом имя — Алексей, что означает — защитник.
И тогда, уткнувшись в плечо Ангела, Слон вдруг заплакал от отчаяния так безудержно и горько как в детстве. Он плакал от любви, бессилия, невозможности что-либо исправить в этой ночи, от жалости к матери, вдруг ставшей по настоящему самой родной и близкой, от раскаяния за свои по-следние полтора года какого то чудовищного и безудержного пьянства. Он вдруг припомнил все обиды, нанесенные им матери и ему стало стыдно за себя сейчас как никогда раньше в жизни. Все это время Ангел молчал, при-жав к себе крестника, и тихо гладил его по голове, слегка покачивая, как будто убаюкивая и успокаивая маленького ребенка…
Немного успокоившись и отстранившись от плеча Ангела, Слон увидел на противоположной стороне дороги Сергея, стоявшего в окружении собравшихся родственников и свою мать, идущую в этом направлении. В последнем порыве надежды обрести истину, услышав правду от друга, Слон побежал вслед за матерью. Он понимал, что уже ничего не может изменить в своей, теперь уже закончившейся, земной жизни, но эта правда была для не-го последним глотком умирающего и верой в непоколебимость мужской дружбы. И Слон услышал слишком быстрое и какое-то суетливое как будто заранее заготовленное объяснение друга, обращенное к Елене о том, что он, Сергей, (такой дурак!) отдал Лехе ключи от машины, а сам уснул на заднем сидении и ничегошеньки не помнит, очнулся, все разбито и Леха мертв. Мать слушала речь молча, а потом, как-то странно посмотрев на Сергея, повернулась и быстро ушла, ссутулившись, мерить шагами метры и километры дороги от “Газели” до разбитой “Ауди”, туда и обратно.
Вытирая тыльной стороной ладони еще невысохшие слезы, Слон сказал сначала тихим и просительным голосом: ” Слышь, Серёнь, ну, там — я все понимаю, а матери, матери-то – зачем? Теперь ведь эта твоя ложь ей на всю жизнь”, и, прибавляя “металла” в голосе, прокричал прямо в лицо, -Выходит, я один такой м…….к : себя убил, тебя подставил да еще и машину твою угробил ! Может, прикажешь моей матери всю свою жизнь за твою иномарку расплачиваться?!”. Затем, резко развернувшись, побежал обратно к Ангелу. Сергей остался стоять, опустив голову, по телу его пробежал озноб как от холодного, неизвестно откуда прилетевшего ветра. Сергей только поежился и передернул на куртке молнию, застегнув ее до самой шеи.
Когда были убраны почти все “декорации” на месте происшествия и на газоне остался чернеть лишь кузов разбитой “Ауди”, как последнее напоминание о ночной трагедии, Ангел промолвил: ” Ну вот, кажется, и все. Нам пора в путь. Скоро будет светать, у нас осталось мало времени”. Слон тоск-ливо огляделся. Было еще темно, накрапывал дождь. Посмотрев в сумрачное небо, Слон подумал: “Как поздно… Что ждет меня впереди в другом мире? Я так и не смог ничего исправить здесь, даже с матерью не попрощался”.
“ Все будет хорошо, Алексей”, — поймав его мысль, ответил Ангел, — но вижу, что душу твою еще не покинули земные мысли и желания. А ведь последнее желание это закон везде и во Вселенной — тоже. Пойдем, попрощаешься с матерью. Да поможет тебе, мой милый, Бог!”.
В свою квартиру Слон вошел почти одновременно с Сергеем. Дверь была не заперта. Мать сидела за столом на так и не отремонтированной серой кухне и что-то быстро говорила или рассказывала своей сестре Ирине, приехавшей ввиду трагических обстоятельств ночью. Голос матери очень изме-нился, он стал сдавленным, чужим и монотонным как будто мать боялась остановиться и замолчать. Это молчание означало бы для нее переход в другое состояние, более ужасное по своей сути и совершенно непредсказуемое по последствию.
Немного помолчав, Сергей вдруг сказал слова, которые начинались одним прекрасным земным “Простите ”, а далее все то, о чем так хотел услышать Слон: и про заведомую ложь и оправдание про страх и стыд, про то, как случилось все на самом деле. И Слон простил. Теперь уже окончательно. Он обнял мать, Сергея и тетю Иру и вышел за порог. Его последней, земной мыслью была эта: “ Что же теперь с матерью будет? Кто поможет ей, защитит ее?”.
“ Теперь мы будем помогать ей вместе ”,- ответил на вопрос стоявший за дверью Ангел.
… Ты живи…(Продолжение рассказа «День Ангела или Ночь Истины)
«Сны, Вами прописанные — все хороши. Но к чему они даны? В утешение и укрепление духа, да не малодушествуйте, и на утверждение мысли об ином мире, не далече от нас сущем, и в удостоверение об общении с ним. Это милость Божия!» Святитель Феофан Затворник (3 февраля 1891 г.)
Мир в сознании Елены раскололся надвое и перевернулся. В начале она вообще не ощущала своего физического присутствия во вновь открывшемся пространстве, а существовала как бы вовне его. Она была вне своего тела, вне событий и людей, её окружавших, как безликая душа, оголённый нерв, не воспринимающий ничего, кроме уже причинённой ему невыносимой боли. Елена, оказавшись в зазеркалье, опровергая все законы действительности, продолжала надеяться, что всё пройдет, сын вернётся домой, надо только немного подождать. Даже увиденное в морге безжизненное тело Алеши, с почерневшей от бесчисленных гематом головой, не помогло её сознанию вернуться к реальности происшедшего. “Нет, нет. С ним должно быть всё в порядке. Это её проблемы. Со мной что-то случилось. Наверно, сердце не выдержало. Сын ищет меня там, дома, — думала Елена, — надо как-то возвращаться, ему “там” плохо без матери”. Новый мир Елены был призрачным, щемящим и добрым. В нём было много людей, знакомых и незнакомых. Они все любили Елену и её сына, раздвоившись в её сознании и существуя параллельно и независимо в двух мирах — её и сына. Никогда ранее ей не приходилось ощущать вот так, сразу большой поток любви и сострадания. Она не помнила когда спала и что ела. На седьмую ночь потерянный мир вернулся на свою орбиту. Проснувшись от невыносимой тоски и боли, Елену внезапно, молнией обожгла мысль :” Алеши нет. Он погиб и никогда не вернётся”. И тогда она завыла по-звериному, по-волчьи. Душу пополам, страшнее, чем тело, резали невидимые миру остро отточенные ножи. Эта боль была невыносима, хотелось умереть и от этой боли, и от невозможности продолжать жить дальше, одной — без сына. “Господи, за что мне ТАКАЯ МУКА?- спрашивала она, обращаясь в пустоту ночи, — Я не хочу жить, забери меня к нему, а если — нет, то верни сына обратно. Зачем ты это сделал, для чего? Ты, такой сильный и всемогущий, отобрал самое дорогое, что было в моей жизни. Какую цель ты преследовал? Для чего тебе его смерть и моя жизнь?” Елена вопрошала, умоляла, торговалась, но не слышала ответа. Вечные риторические вопросы: за что, зачем и почему не давали ей дальше жить и здраво мыслить. Она находилась в том отчаянном состоянии, при котором было не страшно перешагнуть черту небытия, Елена была к этому готова, но только не путём самоуничтожения — это табу было сильнее перехода, в её душе это означало — пойти войной против Бога и закона Вселенной, с ужасающим приговором: никогда не увидеть сына. А так — ещё оставалась надежда. «Она, (пока), должна жить, раз её не принимали в Тот мир добровольно, и помочь сыну “жить” Там, Там, куда он попал не по своей воле, неожиданно, скоропостижно , не раскаявшись, не попрощавшись…А потом, когда-нибудь, Бог смилуется и даст ей такую возможность — быть рядом с сыном». Кажется, это была первая здравая мысль, которая немного успокоила и придала смысл дальнейшим действиям Елены. Она стала усердно молиться, вкладывая в своё обращение к Всевышнему ту часть души, которая осталась в ней. С рассветом Елена решила поехать в церковь, это было необходимо сделать именно сейчас, сегодня. Ноги совсем не держали её измученное тело и она, теперь уже испугавшись, что не сумеет совершить задуманное дело, доехала до церкви на частной машине. День был будничный и, видимо поэтому, в храме почти не было народа. Елена по какому-то наитию выбрала большую икону Богоматери Иерусалимской и опустилась перед ней на колени. Ранее, за всю свою жизнь, она никогда так не поступала, где-то в глубине души считая такое положение в храме позёрством. “ Не надо выделяться. Тут все верующие. Бог видит всё”. Таковы были её мысли по этому вопросу до сегодняшнего дня, но наступивший час был особенным, он решал многое, если не сказать самое главное в жизни Елены, он устами и глазами Бога подводил итог всей прожитой ею жизни и должен был дать простой ответ: а как жить дальше? И ещё, у неё была просьба. Она хотела увидеть сына. Матерь Божия — вот на чьё посредничество и милосердие она втайне уповала. Выплакавшись навзрыд и раскаявшись за свою полувековую, нескладно прожитую жизнь, Елена выложила всю душу и благие мысли, непрестанно повторяя одну и ту же фразу :” Господи Милосердный и Матерь Божия, простите меня, грешную за всю мою жизнь, но дайте возможность в последний раз увидеть сына ”…Домой Елена вернулась совершенно разбитая и обессиленная и тут же уснула. Сначала в её сознании отчетливо, как слайды, мелькали незнакомые образы и лица, а затем она увидела себя, идущей с группой людей по двору между домами, очень напоминающими то место, где она жила. На лавочках у подъездов сидели мужчины и женщины. Они были пьяны, громко разговаривали, пели песни под гармонь. Тут же в перебранке развязалась драка, и кто-то закричал: “Зарезали! Зарезали!” Переходя из одного двора в другой, Елена наблюдала одну и ту картину: песни, пьянство, убийства. Она наблюдала за происходящим как бы со стороны, не вмешиваясь и не принимая участия в действиях. Затем, Елена подошла к трёхэтажному зданию, которое мысленно определила для себя как “санаторий”. В холле развлекалась молодёжь. На широком экране телевизора, расположенного здесь же, менялись кадры, поп — звёзды, кривляясь и подтанцовывая, исполняли популярные песни. Кругом слышался дикий пьяный хохот, всем было весело. Вдруг за спиной она услышала фразу: ”Не смейтесь. У неё сын умер”. Смех сразу стих, но эту тишину Елена восприняла как сочувствие к её непонятной печали и только. Слёз не было, существовала какая-то невыразимая, неопределённая тоска по чему-то утраченному. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Елена с группой людей оказались в замкнутом стеклянном переходе, откуда был отчётливо виден длинный просторный коридор, устланный голубой дорожкой и виражом уходящий наклонно ввысь. Дверь в коридор была заперта. Кто-то предложил разбить стекло и открыть дверь, чтобы продолжить движение дальше. Елена подняла руку вверх ладонью и на неё упала связка ключей. “Вот, — сказала Елена, — сейчас откроем”. Она не успела передать ключи впереди стоящим, так как из глубины коридора, навстречу группе, быстрыми шагами вышел мужчина в чёрном костюме с аккуратной бородкой, на ходу жестикулируя руками и голосом предупреждая собравшихся : “Вам сюда нельзя”. В группе послышался ропот недовольства: ”Надо уезжать. Мы здесь не останемся. Здесь невозможно жить”. “Ключи отдать надо, это не мои, будет стыдно, как будто бы украла”, — подумала Елена, но отдать их было не кому, люди куда-то исчезли. Падали жёлтые осенние листья, ковром устилая дорожку за “санаторием”. Как эта картина была похожа на тропинку за родным домом! Те же деревья, те же дома! Елена шла медленно, уже безо всякой цели, словно в гипнотическом сне. Вдруг сзади, на правом плече, она ощутила тяжесть руки, она не давала Елене возможности обернуться и увидеть стоящего сзади незнакомца, а впрочем, она и не сделала бы этого, так как сразу услышала родной голос Алеши, обращённый к ней. Так можно говорить, когда отпущено мало времени, а сказать надо о многом: ”Мам, ты живи и дальше как жила. Обо мне не плачь, успокойся. Праздник… Ну, в общем — стол мне собери. А я тут буду”. После услышанных слов “мам” и “праздник”, Елену будто бы вырвало на поверхность из глубокого омута сновидения. Она запомнила каждое заветное слово, сказанное Алёшей и ещё долго ощущала у себя на плече тепло родной ладони. Что это было: сон, откровение, последнее земное свидание с сыном, хождение в загробный мир? На этот вопрос Елена ответит себе гораздо позже, спустя какое-то время. А сейчас она мысленно поблагодарила Бога и Божью Матерь, уверившись в том, что нет такой просьбы, которую не услышал бы Господь Бог, если идет она к нему через душу и сердце матери.
