…Одесса, мой солнечный город. Об Одессе поют те, кто в ней жил, и те, кто когда-то, в незабвенные годы посетил ее, пусть даже совсем ненадолго. Удивительно, что маленькие, совсем незначительные происшествия, случившиеся там, почему-то хранятся в памяти долго. Такая вот аура у этого города, а почему, кто знает…
В Одессе можно не только жить, или посещать ее с туристической целью, в Одессе еще можно поступать в институт. Вернее, пытаться поступить. В незапамятные времена жаждущая высшего образования молодежь повадилась мотаться по Союзу – по крупным городам, конечно, и отчаянно штурмовала приемные комиссии, то ли стремясь убраться подальше от родительских очей, то ли потому, что другой город всегда кажется краше и лучше собственного. Все куда-то рвались – ехать, ехать! Ну и Вика – чем она хуже, подалась из родных пенат, и подалась далеко – сначала поездом до Батуми, потом из Батуми теплоходом по морю до Одессы. Нешуточное путешествие и недешевенькое. Мама в долги влезла, но ребенка отправила. Чадо неглупое, аттестат приличный, даст Бог, справится. А что чадо не справилось, так то ж море виновато. Черное, чудное море. Хотя Вика и до своей поездки в Одессу море видела, и неоднократно. Куда поехать в мамин отпуск – на море! Куда отправить ребенка летом – в пионерлагерь на море! До моря езды – ночь в поезде, и утром, в шесть часов высунешься из вагона поверх оконной рамы, и трепет пронизывает от макушки до тапочек – вот оно, голубенькое, зелененькое, к горизонту темно-темно- синее море! Тихое, почти гладкое, колышется совсем рядом, в трех шагах от шпал, мелкие прозрачные волны набегают на мокрую гальку, и не терпится пробежаться по ней босиком, а поезд уносит, сворачивает в сторону, но все равно уже скоро море будет пред тобой, а ты перед ним, на целый месяц! Вика море любила до безумия. Но она тогда не знала, что море морю рознь. Теперь, волею судьбы, живя на побережье Средиземного, она никак не может понять, почему это море, будто тоже красивое и тоже сине-зеленое, но не такое, совсем не такое, как Черное! И вода другого вкуса, и совсем не пахнет оно морем, и гальки нет… или это всего лишь щемит ностальгическое воображение.
А в Одессе… Запах, этот неописуемый запах, потому что его трудно описать словами, но его чувствуешь издалека, еще и моря самого не видно, оно где-то там, за домами и улицами и, чем ближе подходишь, запах острее, свежее, хочется бежать, лететь, чтобы увидеть скорей эту сверкающую синь и упасть в нее. Близость моря кладет отпечаток на всё и на всех, житель ты, или временный гость. Вика была временным гостем, гостем радостным и не обремененным заботами, напичканная романтическими мечтами от самого, еще по-детски гладкого лобика до новеньких дешевеньких босоножек. Она приехала из боржомо-мандариновой высокомерной республики поступать в метеорологический институт. Ну не в «пед» же – это добро и дома есть, а денег на взятку хоть в «пед», хоть в «мед» – нет, да и стыдное это дело – взятки давать. Аэрозонды, метеорологические станции за Полярным кругом и, разумеется – удивительные исследования (интересно, чего – утренней и вечерней температуры воздуха?), и прочая и прочая романтическая дурь плавала в голове, пока Вика вместе с новой подружкой, приехавшей из Севастополя, плавала в море. Подружка Галя избытком романтики не мучалась, просто ее старший брат был метеорологом, и ей вздумалось основать династию. Морем она была сыта в своем Севастополе, но охотно присоединялась к Вике. Иногда Вику одолевали сомнения – люди-то, запоем зубрят, из палаток не вылезают. А! – отмахивалась Галя, — что выучено, то выучено, больше не влезет. Поступим, не бойся! Но пасаран!
К счастью, Вика не поступила. А то болталась бы до самой пенсии неведомо в каких краях и условиях, хотя, может быть, приткнулась бы со временем в контору какого-нибудь северного райцентра, составляла бы аккуратно погодные сводки и перевоспитывала мужа-алкоголика (нашла ли бы в этом райцентре приличного мужика?). Да и как было поступить – такие безумные конкурсы в те годы! Повальное стремление к образованию. Зубрить, зубрить, конечно, следовало, но как тут зубрить, когда море рядом, на самом берегу жили, в палаточном городке для абитуриентов, с утра грелись на черных горячих камнях, купались до синих пупырышек на коже, а вечером в палатках песни, сухое дешевое вино, обсуждение шепотом чужих скороспелых романчиков, тайная, щекочущая еще не испорченное воображение, зависть к парочкам, бредущим по берегу под тихий шелест волн… Но, кто сумел отмежеваться от соблазнов, и головой в учебник, те сдавали на четверки-пятерки. Но не Вика с подружкой Галей. И вот они, разнесчастные и убитые полученными тройками (но с тайной надеждой – вдруг случится недобор, и они таки увидят себя в списках), шатаются по Дерибасовской, по Карла-Маркса, пялятся то на великолепие Оперного, то с почтением на Дюка, спускаются по славной лестнице, и мечтают… вот экзамены во всех группах закончатся и вывесят списки, а вдруг их фамилии тоже там, в конце, несмотря на тройки, какой почет и уважение они получат дома! – и эта не высказываемая вслух надежда витает – не в голове даже, не в мыслях, а в неизвестно каких местах глупого и самонадеянного организма.
Но пока еще списки не вывешены, и подружки гуляют по Одессе с невеселыми лицами — зубрить надо было, а не на пляжах валяться!
Но в Одессе грустить долго неприлично, и по улицам ходят такие – все абсолютно! – веселые люди, и на загорелых физиях девчонок сами собой распускаются улыбки. Они слоняются по городу, подсчитывая на ходу скудные грошики в своих тощих кошельках. Начитавшись ранее о разгульной одесской жизни и наслушавшись в палатке хулиганских песенок, Вика с Галей твердо решили вкусить разврата. Разврат – это пьянка и сигары. Начали со второго. Купили по толстой темнокоричневой «гаванской» сигаре с золотым ободком – запах потрясающий! В поиках уединенности влезли на зеленый холм над лагерем и торжественно приступили, щурясь в клубах едкого дыма на сверкающее в солнечных лучах пресинее море, которое почему-то постепенно заволакивалось странным туманом… Галя мужественно одолела половину сигары, а Вика и того меньше – её уже подташнивало… Вдруг Галя со стоном повалилась в траву и закрыла глаза. Вика кинулась ее спасать, трясла, хлопала по щекам, Галя открыла глаза, криво улыбнулась и села. С отвращением отбросив подальше недокуренную сигару, она сказала: «Зато попробовали! Дома во дворе расскажу девчонкам – обзавидуются! Но скажи – какой кайф!» Но еще одно мероприятие было у них в запасе – пьянка. Настоящая, чтоб больше тридцати градусов, и чтобы вкусно было. На другой день, пересчитав деньги, купили фарфоровые бутылочки с ликером и отправились на то же место. Любуясь на море – теперь оно не туманилось, а синело всё ярче и ярче, тянули по глоточку сладкую, приятно пахнущую густую жидкость, а потом улеглись на траву и уснули. Проснулись, когда уже стало смеркаться. Спустились с холма, с головной болью, но чрезвычайно довольные собой и совершенно забыв про недавние переживания по поводу полученных троек.
В лагере царило веселье, из задернутых палаток слышны были звон стаканов и хулиганские песни про «Карлу-Мару». По лагерю разнесся клич: «На танцы!». Вике на танцы не очень хотелось, точнее, не хотелось вовсе – она танцевала так себе, но Галя настояла – там же курсанты будут!
Обе презирали танцы «шерочка-с-машерочкой», то есть, друг с дружкой, и ждали объявления «белого танца», заранее присматривая себе подходящий объект. Наконец, объявили. Галя тут же рванула, и через секунду уже танцевала с курсантом. Вика не очень решительно, но все же двинулась, через всю площадку… Тот, которого она приметила, уже исчез, увели, а на его месте стоял высокий худой матросик, тоже ничего… Вика тихо пролепетала свое приглашение… Матросик посмотрел на нее со своей высоты и процедил: «Я с такими маленькими не танцую». Вика отступила, ошеломленная и красная, наверное, до самых пяток. В жизни не бывало такого унижения. И не такая уж она маленькая, на физкультуре еще две девочки после нее стояли. Вика вернулась на свое место, и щеки еще долго пылали. Галя только мельком глянула на нее и снова унеслась в танце. Вику тоже пригласил один, но она резко отказала, даже не подняв глаз. Только так и надо, мстить им всем. Отказывать, отказывать и отказывать. Но больше не пришлось – никто не приглашал.
— Пойдем на танцы в Морской клуб, — предложила на следующий день Галя, — там одни офицеры!
— Отстань! Я же говорила тебе, что не люблю танцевать. Лучше пойдем гулять…
С горячими чебуреками в руках свернули с Ришельевской и зашли в скверик. Сидели, молчали, доедая последние кусочки и облизывая жирные пальцы.
— Я не наелась, — заявила Галя и добавила мечтательно: — Сейчас бы в
ресторанчик, и севрюжки, и картошечки фри, и вином белым запивать…Ты была когда-нибудь в ресторане?
Вика хотела ответить «А как же!», но честно призналась: — Нет, не была.
— А я ходила дома в Морской клуб, и меня с подругой после танцев
пригласили в ресторан… Два мичмана! Вку-у-сно было…
— А потом? — Вика спросила, не глядя на Галю, прокручивая в голове
«веселенькие картинки».
— Ничего потом. Убежали. Ну мы и драпанули! — Галя расхохоталась. —
Смотри, смотри, кажется, к нам мылятся… курсантик-то ничего…
Двое парней, один высокий, штатский, а другой, пониже, в синей форме, стояли напротив и шепотом переговаривались.
— Нас делят, — хихикнула Галя. Парни подошли, курсант, явно смущаясь, встал напротив Вики, а штатский, не тушуясь, смело обратился к Гале. «Скучаете?» — спросил он.
— А что? — Галя косила глазами вбок, на курсанта. Но тот смотрел только на Вику. Распределение ролей Галю явно не устроило.
— Меня зовут Толик, — сказал зарозовевший курсант, обращаясь к Вике, и сел возле нее.
— Ну, ладно… — Галя встала со скамейки. — Вы тут почирикайте, а я пройдусь…- Обогнув штатского, как явно ненужный предмет, она пошла по аллейке, ступая «очень» прямыми ногами и «усиленно» покачивая узкими бедрами, тесно обтянутыми короткой белой юбкой. Штатский растерянно смотрел ей вслед, видимо, догадываясь, что девушки с такими киношными походками не снисходят до случайных знакомств. Он потоптался, отошел в сторону и встал там, подпирая дерево, возможно, навсегда потеряв свой бойкий кураж.
Вот так убивают мужчин, одной походкой. Вика была восхищена и растеряна. Встать и пойти за Галей? Ну, «так» идти у нее никогда не получится. А если остаться, не будет ли это предательством?
— Давайте, все-таки, познакомимся… Бросьте переживать, ваша подруга большая шутница.
Хорошо ему рассуждать. Галя очень гордая и обидчивая. А глаза у этого Толика красивые, синие… и форма ему очень идет. Хотя, в форме все красавцы. Ну, что он всё спрашивает и спрашивает… А что отвечать?.. Да, приежая. Да, издалека. Поступала в институт. Да, поступила, конечно. Что? Умная? Ха-ха… Смеюсь, потому что настроение хорошее. В кино?.. Нет, сейчас не могу, надо подругу найти, дела у них. Вечером? У Дюка? Ну ладно. Да, приду, к шести. Нет, не обману, я никогда не обманываю… Курсант смотрел ей в глаза, высматривая в них предательский обман, Вика отвечала безмятежным взором, точно уверенная, что не придет, но он ей так нравился… Про свое намерение мстить мужчинам Вика уже позабыла, но ведь Галя… Как она ей скажет – я иду на свидание с курсантом, который тебе понравился. Так, что ли? Ну, постоит он возле Дюка, зато ей будет приятно думать, что ее ждут. О, она становится коварной женщиной – давно пора!
Вика улыбнулась курсанту «обворожительной» улыбкой и отправилась на поиски Гали. А штатский давно исчез, видно, устал подпирать дерево и пошел искать девушку с обычной походкой. Вика нашла Галю за кустами, на скамейке.
— Ну, что, начирикались? Что-то скоро…
— Да зачем он мне, и не понравился совсем… Завтра наша судьба решается, а мы тут… ерундой занимаемся.
— Действительно… — Галя рассмеялась. — Пойдем, купим еще чебуреков, так есть хочется…
После того, как вывесили списки и с надеждами стало совсем покончено, очень трудно вынести великодушно-жалеющие взгляды поступивших счастливчиков. Надо было возвращаться по домам, но – стыдно как! Галя бодрилась, но призналась, что ей очень неудобно перед братом, а он ведь и финансами помог. Она всё что-то обдумывала, и вдруг предложила:
— Пойдем к ректору, поговорим.
— К ректору? — испугалась Вика. — А что мы ему скажем?
— Что-нибудь… придумаем.
Ректор представлялся Вике очень важной и неприступной персоной, он и не взглянет на жалких неудачниц, недостойных учиться в его прекрасном институте. Почти так и оказалось. Черноволосый, с квадратными плечами мужчина в строгом темносинем костюме и с холодным взглядом серых глаз, молча, с каменным лицом выслушал несвязную Галину речь и спросил густым басом, от которого у Вики по коже побежали мурашки:
— Что же вы хотите, не пойму. Не поступили в этом году, приезжайте в следующем.
— Мы… мы… — выдавливала Галя, куда девались ее обычная решительность и бесстрашие. — Мы согласны на всё!
— На что – на все? — черные густые брови вздыбились, и серые глаза укололи по очереди два несчастных лица. И вдруг он громко рассмеялся. Вика и Галя тоже неуверенно улыбнулись.
— Мы, — осмелела Галя, — не хотим ехать домой. Может быть… можно пожить в общежитии, мы бы могли устроиться на работу, на год… Ректор покачал головой: — Нет, я не могу поселить вас в общежитии. -Но, видно, жалкий и потерянный вид девчонок внушил ему толику сочувствия. — Я могу вам предложить… работать в институте уборщицами. А жить… в подвале есть маленькая комнатка. А в следующем году будете поступать, пожалуйста!
Вика и Галя переглянулись. Одни и те же и мысли отразились в их возмущенных взорах. Уборщицами!! Жить в подвале!!! Эти, которые с ними вместе поступали, будут расхаживать по коридорам с книжками в руках, задрав носы, а они, где-то внизу, у их ног – со швабрами, со швабрами! «Нет!» — сказали они одновременно.
— Ну что ж… как хотите. Я предложил вам выход… — Он смотрел на них отеческим и снисходительным взглядом. Конечно, он пожалел их. Но не понял. В их глазах уборщицы – это пожилые, бедно одетые тетеньки, а они – они молодые девушки, с аттестатом зрелости! – как можно их приравнять! Возмущенные и униженные, они ушли. И на следующее утро прощально махали руками Одесскому порту. Перед тем, как Гале сходить в Севастополе на берег, они поклялись писать письма.
А что Одесса? Одессу Вике больше не пришлось увидеть. Сколько еще случалось в жизни разного, а одесские маленькие приключения почему-то помнятся. А что там было? – да ничего особенного. Но вот помнится всё. Такая уж аура у этого города. Жаль, что со средиземного берега его совсем не видно. Жаль, что море Средиземное не похоже на Черное. Совсем другое море.
