«Катяпикчерз представляет — «Страх и ненависть в городе Т.» В главной роли – буквы Кирилла и Мифодия. Исполнительный директор – руки. Звукооператор – отсутствует. Режиссер по декорациям – Microsofet Word, Times New Roman. Задумка – Господа Бога. Продюсер – Время и Мозг. Итак, страница открывается…
А ты, сошел с ума?
«Этой зимой я не сошел с ума». Кажется, так начинается стихотворение великого Иосифа Бродского. Ать…Рука тянется на верхнюю полку, туда, где между Кастанедой и Палаником зажат зеленый прямоугольник «Остановки в пустыни». Так-с, посмотрим. Где же было это стихотворение? Тс, тс, тс, тс, тс…-тсыкают желтые листы бумаги. Ага, вот оно! «Стихи в апреле». Жаль, что сейчас только март. Итак, «В эту зиму я опять не сошел с ума. А зима, глядь, и кончилась…» Да, это правда. Зима кончилась. Слохла 9 дней назад, и я не собираюсь устраивать по ней поминки. Только что вспомнила строчку из другой книги — Ирвина Уэлша «Экстези». «Никогда не знаешь, когда начнется твоя шизофрения»… Эх, друзья мои, писатели, как вы, черт возьми, все правы!..
Моя шизофрения родилась вместе со мной под конец зимы 89, однако пик ее пришелся на зиму 2005-2006 года. Обостренный эскапизм, доведенный до полной потери ощущения реальности мира, сопровождаемый приступами истерик, частичных апатий и желаниями испустить дух.
-Скажите, доктор, а это можно вылечить?
-Ну… Вы только не волнуйтесь. Вы слишком поздно обратились, честно говоря… Но мы попытаемся… Ведь медицина Двадцать первого века сделала огромный шаг! Это вам не шуточки! Однако я ничего не обещаю.
-То есть… это конец?
-А может быть только начало?
-Чего?
Доктор улыбается. Широкая улыбка во все лицо. Его голова превращается в огромный шар, связанный с туловищем тоненькой веревочкой. Голова отрывается и летит. Круглая геометрическая фигура, бывший центр управления тела доктора, летает по комнате, отскакивая от стен, потолка, пола, опять от стен, потолка и пола, и опять отстен, потолка и пола… Стоп! «Стоять, инспектор шизофрении Белогорячкин, предъявите ваш желтый билет или идите и получите его». И я дышу. Мне легко. Спокойно. Тихо. Тихо. Я сижу в коробке из-под обуви, обклеенной сиреневой бумагой. На столе валяется кипа бумаг, обрывки журнальных статей, календарик с картиной Яна Брейгеля, в бутылке стоят завядшие тюльпаны. Белая штора раздувается «парусом» от свежего кошМАРТовского ветра. Он целует меня в шею. А может это не..? Стоп. И я дышу. Продолжаю дышать. Нет, не могу. К телу подключили провод с зарядом на 1000 В. Мурашки устроили забеги по спине. Я вся дрожу. Немеют руки. «Ток!» А!!!!!! Судороги сводят ноги. А!!!! «Ток!» Гигантские слономурашки протоптались по всему позвоночнику. Слабость. Боль. Но что это? Я чувствую…Сейчас начнется. Вот-вот. Уже. И…Ну! А!!!!!!!!!!!! Слезы… «Мы ведем репортаж с места событий, где только что, на ее глазах, появились слезы. Пока ничего не ясно. Причины слез еще не установлены. Татьяна? », — нагло комментирует мое состояние ужасный репортер. Слезы…На висках проступили голубые ленты труб, по которым к глазам поступает соль и вода. Стоп, стоп, стоп!!! С.Т.О.П.
-Почему ты плачешь? – спросил тетрадный лист.
-Мне..мне..одиноко!!! А еще грустно!!!
-Но у тебя есть я! – сказала ручка. -Скажи нам, что тебя беспокоит?
-Сейчас…минутку…сейчас!
Но время идет, минутка за минуткой, а сказать правду — совестно, страшно. Может когда-нибудь…Может когда-нибудь она напишет: «Черно-белое кино. Черно-белые карточки, развешанные по стенам ее сиреневой комнаты. Белые дни в объятиях черной жизни. Полоска черного, полоска серого. Дождь и слезы смыли яркие краски с картины ее существования. Бесцветное, бесчувственное, безрадостное, безликое, бессмысленное, безысходное существование. Приставка — Без. Него — корень. Корень всех проблем. Молчаливое горе и одинокая печаль вылезали полотно ее недолгой жизни шершавыми языками боли и обиды. «Вкус едкой соли!» Черными чернилами скупых на радости дней рисовала она на белом полупустом листе свою жизнь. Красные, синие, зеленые, оранжевые тюбики украл у нее злой художник — Одиночество. И теперь одна. Она. Она одна. В черно-белом кино…»
Нет решений.
Воздух. Свежий поток холодного кислорода сквозь покрытое декабрьским узором окно.
-Эй, холодно! Закрой! – задаешь команду впереди сидящему объекту. Информация ударяется об черный затылок, отскакивает и раздается громким тембром на другом ряду.
-Закрой! Че, не понял?
-Ага… Рука обладателя черного затылка тянется к белому шпингалету. — Закрыл! О, Спрайт. Я попью? Из самого угла оконной рамы черная голова берет зеленый пластмассовый сосуд, потрепанный, с оторванной этикеткой, наполненный вкусной сладкой жидкостью.
-Бери… Хех…
Синяя шапочка зеленного туловища попадает в лапы черноголового впередисидящего. Мокрыми ладошками он ее обвивает, впивается в нее своими длинными пальцами. Она сопротивляется. Он прижимает ее к себе, к груди. Она страдает, шипит… Шапочка побеждена. Рука его опускается ниже, ложится на тонкую талию зеленой Богини. Быстрым, порывистым движением он опрокидывает ее, подносит к губам, всасывается, опустошает… Резкий запах алкоголя.
-Дайте закусить!..
-Опупеть! На Егэ по русскому дети шоколад с ликером кушают, а на алгебре жестко бухают…- комментарий с последней парты, с моей парты, с моего места.
Черный, черный, черный… Черный за, впереди, кругом, везде…Все черное. Черное за, черное ты… И только впереди — ОН. Впереди, впереди. Белый, светлый ты! За тобой я. Пьяный? Пьяный и веселый. На уроке алгебры. Разделенные мы: куском дерева, прямоугольником парты, черным затылком, разными людьми, разными кабинетами, разными интересами, разными улицами… Разные мы.
Сквозь пелену мыслей:
-Красивое решение! Красивое!
Смех аудитории. Я смеюсь. Широко улыбаюсь. Чем шире улыбка, тем больнее на сердце. Болит, сволочь, изнывает.
-Да вы просто не понимаете всей этой красоты! – оправдывается алгебройд. Он без ума от логарифмов, а я – от тебя. Слышишь? Эй, на второй парте? Как бы я хотела тихо подойти к тебе, прислониться, почувствовать запах твоего одеколона, поцеловать.
Смех. Я смеюсь. Чтобы ТЫ услышал.
-Девчонки, а вы че смеетесь?
-Смешно…просто.
Наиграно. А что делать?
Но ты не смотришь на меня. Не замечаешь. И я не знаю, что с тобой происходит, что в в твоей душе происходит, что в твоей голове происходит. Оказывается, я совсем не знаю тебя. Но почему тогда я тебя люблю?
Это уравнение с одной неизвестной величиной — Y. X нам известен. Выразить Y через Х нельзя. Ведь Х не всегда знает, чему равен Y, а так можно и просчитаться. А если вести замену? Некое Т, причем Т принадлежит промежутку от Х до Y? А вдруг придется выводить из-под знака корня? А это всегда затруднительно потому, что Т может как отрицательным, так и положительным. Что же делать? График не построишь – слишком мало данных. Остается подбором. Но тут так много вариантов! Может тогда напрямую спросить у Y чему он равен? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Остается одно: нет решений. Запишем в ответе то, в чем уверены на сто процентов: Y не принадлежит Х.
Я не знаю, что мне делать с моим сердцем. Оно живет. Оно болит. Оно любит. Почему? Потому что он живет. Он не любит меня. Что мне делать? Быть с ним. Спросите: как? В мыслях. Быть с ним в своих снах.
Бежать к нему босиком по зеленой траве, чтобы сказать, как я люблю его.
Бежать к нему по раскаленному городским солнцем асфальту, чтобы сказать, как я люблю его.
Бежать к нему. Лететь. Плыть. Карабкаться. Тащиться. Падать. Вставать. Задыхаться. Ползти. Во сне. В мечтах…
Пока! Бай! Ариведерчи! Адьес! Прощай! — говорила она своим друзьям, знакомым и уходила, уходил…, уходи…, ухо…,у… Она всегда уходила. Куда? Иногда в другую комнату, чаще — в себя. Но сейчас – она ушла от вас. Конец страницы.