«А-а! Ну-ну!..»

Телефонный звонок раздался в одиннадцатом часу вечера, когда, после насыщенного трудового дня, трудно было заподозрить какое-либо желание, кроме одного: лечь спать. И в ответ на ухайдоканное «Алло!», после паузы послышалось осторожное и точное, как змеиный укус: «Говорите, больной!»
-…Ах ты, господи… — и, отпустив перехваченное горло старательным вы-дохом, выпалила легко и весело. — Говорит и показывает… больной!
(Большая удача, что никого не оказалось на кухне, потому что никакими силами не удалось бы скрыть перемену в голосе, столь же разительную, сколь и не поддающуюся дрессировке).
— Я сейчас здесь, в десяти минутах — езды от тебя. Ты сможешь как-нибудь выйти? — говорит заговорщицки, но так, как будто бы наш разговор прервался тому назад 8 минут, а не месяцев.
— Ну, ты даёшь!.. М…м… даже и не знаю. Попробуй перезвонить через четверть часа, я прозондирую почву.
— Хорошо.
Бросив трубку, помоталась в смятении минуты две по кухне, как муха в поисках окна, после чего метнулась в ванную и влезла под горячий душ. Со-мнения одолевали, даже, несмотря на долгий изнурительный пост.
С почвой-то как раз всё было в полном порядке: домочадцы мирно спа-ли, а муж отправлен был на вольные хлеба ещё тогда, в пору последнего сви-дания с моим дорогим абонентом.
Но рассекречиваться не хотелось, так как к накалу радости наших встреч всегда подмешивался ручеёк яда, безжалостно разъедающий иллюзии о со-вместном счастье. И спастись от этого под предлогом бегства к ревнивому мужу было как нельзя более кстати.
Хлеща себя по бокам упругими струями, вспоминала, как истово в по-следний раз он просил остаться, уверяя: уже забыл, что бывает так хорошо.
И действительно, невозможно поверить, что столько лет снова и снова может быть так умопомрачительно сладко, до полного освобождения, заки-пания, испарения, улёта куда-то в бесконечность, до растворения без остат-ка…
И, наверное, вовсе невозможно было бы оторваться друг от друга, если бы не его настырные расспросы о том, когда, сколько и как было у меня с другими. И не его навязчивая идея продемонстрировать всю эту нашу фее-рию кому-нибудь ещё, отчего полёт сменялся резким заземлением и поташ-ниванием, как бы падением в затяжные воздушные ямы.
В тот раз, спасаясь от нарастающего тошнотворного чувства, вешая ему на уши какую-то лапшу про ревнивого мужа, умудрилась даже забыть пер-вый в жизни букет, который он вдруг подарил, позабыв свою патологиче-скую жадность.
И хотя это были, конечно же, не розы, а даже наоборот — васильки, но жалко было до смерти и их, и себя, когда, проснувшись среди ночи, рыдала всласть безутешно и долго.
Снова раздался звонок. Прямо из душа бросилась к телефону, оставляя на полу, стекающие струями, лужи. В ухо — осторожно, ощупью:
— Алло! Это ты?
— Я за неё!
— Ну, и?..
— Подъезжай, чего уж там. Шут с тобою, золотой рыб.
— Ты куда выйдешь — подальше, или…
— Давай, к подъезду. Прохладновато в такую позднотищу.
— Понятно, машину — к подъезду!
— Минут, эдак… через 20.
— Ясно. Через 20.
— Ну, давай!
И побежала утирать себя и разливанные кругом реки, весело намурлы-кивая: «…след кро-ва-вый сте-е-лется по сы-рой тра-а-ве…». Слегка приче-сать и приукрасить себя, душистую и розовую после душа: «…Э-э-эх, по сы-рой тра-а-ве… Да! Удалась!». А кстати, ещё и накинуть на себя хоть что-нибудь недурно бы, ночной прохлады и приличия ради.
И подождать ещё минуток хотя бы 5. Сердце утихомирить слегка. Да и он пущай потомится хоть немного… нефига!
Ветер успел распотрошить меня всю с ног до головы, пока промелькнула из подъезда в машину. Впрыгнула. Захлопнула. Пауза. До чего же родная морда. Сегодня страшно похож на себя, того, которого так долго любила и ревновала до нечеловеческой боли, и столько раз готова была убить, испепе-лить, стереть с лица земного.
И, чтобы не помереть, не взорваться, как ядрёная бомба, писала жаркие, гудящие неистово, стихи. Разрушила свою семью, А потом, в борьбе за жизнь, выдралась от него, любимого, хотя держал до последнего, ушёл от жены, кричал, что разводится, всё равно сбежала замуж, родила дочку, не-сколько лет к себе не подпускала. Считала, что освободилась…
Посмотрел протяжно, потом тронулся с места.
— Ну, куда едем?
— Не знаю. Куда хочешь.
— У тебя сколько времени?
— М… м… где-то… час.
— Да? Жалко. Тогда ко мне не успеем, а то могли бы.
— Значит, не успеем. Вези куда поближе. Нам не привыкать.
Крутанул рулём куда-то в заросли между гаражами. Дальше, глубже, круче. По кочкам, по кочкам…
— Правильно! Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству…
— Побалагурь, побалагурь — говорит, выкручивая руль в аккурат над ка-кой-то канавой так, что мотаемся вприпрыжку, сгрудившись в кучку.
— Над пропастью — не ржи!
— Ну вот, — и припал поцелуем долгим и проникающим, как пулевое ра-нение…
И узнавание каждой клеточки всем естеством… запаха, вкуса, форм… и всё так точно прилажено друг к другу… не выдумать гениальней и точнее… сцепляется, вливается, перемешивается, и, прорываясь, несётся вдруг неве-домо куда, с яростной радостью, выпутываясь из одежд… туда…
Вдруг — стоп! Свет в глаза… Фары. Лай… Кажется, отъехало куда-то вниз сидение… Рванулся к рулю: «Тише, не поднимайся! Подожди, мужик какой-то, с собакой…»
Снова какие-то горы и пригорки, лужайка среди зарослей. И горячие всезнающие руки, и объятия во всю длину, всеми поверхностями и глубина-ми… Ва-а-ауа-уа-а!..о-о…………нет ничего полнее… и благодарнее. .. и ярче… нет… нет… нет… не бывает.
Странно, что он молчит. Обычно столько успевает сказать хорошего, аж жжётся всё внутри… и плохого тоже… А сегодня — почти ничего. И всё равно, всё тело, обернувшись душой, поёт и парит беспечно.
Потянувшись ногами кверху, прошлась по ветровому стеклу босиком, напевая: «…На пыль-ных тропинках да-лё-ких пла-нет… ос-та-нутся на-ши следы…»
— Перестань, ты что делаешь?
— Я тебе следы свои оставляю. Слушай, а ты что же меня с днём рожде-ния не поздравил?
— Поздравляю! Считай, что это — мой тебе подарок!
— Фигушки! ЭТО — МОЙ тебе подарок.
— А чего ты хочешь?
— Хочу букет роз, самых лучших. У меня с позавчера дома целая оранже-рея. Есть такие огромные – ноги метрового роста, а сами – с небольшую ка-пусту величиной. И всяких разных других цветов – страшное количество.
— Так я не понял всё-таки: у тебя их много или мало?
— Много! Но мне – мало! Чего тут не понять-то?
— Ну, тогда говори, где их тут можно купить?
Когда подъехали к метро, прямо на углу был магазинчик с многообе-щающей вывеской «Цветы», а ниже табличка «Открыто».
— Ура! Открыто! – запрыгала я радостно.
— Как же, как же. Закрыто, — резюмировал он ехидно, разворачивая руль от не подающих признаков жизни магазинчиков. — Но ты не расстраивайся, к следующему разу с меня букет.
— При таких интервалах, к следующему разу с тебя будет уже, как мини-мум, два букета.
— Хорошо, с меня два букета.
На развороте у моста у светофора сошлись неловко, перегородив дорогу, ГАИшник с какой-то машиной. Он вдруг разозлился ни с того, ни с сего, раз-нервничался. Когда подъехали к дому, остановился, сделал паузу и сказал небрежно: «Да, можешь меня поздравить. Я развёлся».
— Здрассьте! Так ты уж лет сто, как развёлся.
— Нет, я уже теперь официально! Осталось только бумаги получить.
— Ну, поздравляю.
— Но я их уже точно получу.
— Молодец.
— И сразу же женюсь!
— ???!!!
— Да, собственно, мы уже давно вместе живём. А ты что, не знала? Да! Давненько мы с тобой не виделись!
— Давненько.
— Да она у меня уже где-то с полгода живёт.
— Ну, и как?
— Хорошо.
— Что именно?
— Всё.
— Да?… — по моей скрюченной рожице он заподозрил некоторое недове-рие.
— А что?
— В свете последних событий тезис «Хорошо» вызывает большие сомне-ния. А кстати, если бы мы поехали к тебе, как бы она к этому отнеслась?
— Ну… она отнеслась бы плохо. Но её сейчас нет. Уехала к родителям. Уже два дня назад. Это меня извиняет?
— Да как-то не очень. Надо же! А я вот, наоборот, разводиться затеялась.
— Да-а-а?! ! А где же муж?
— Да муж – всё там же, только сил моих больше нет. В баню! А по поводу дальнейшего замужества пока нахожусь в стадии выбора. Предложения есть, но что-то ни одно из них не радует. Тебе проще: среди женщин – не фиг де-лать найти такую, чтобы было всё хорошо, а вот среди мужиков – поди по-пробуй! Так что я пока, видимо, повременю. Ну, ладно, я тебя поздравляю! Как женишься, тащи парочку букетов. А можешь и до того.
Наблюдать себя со стороны было почему-то до щекотки смешно. Кайф! С мужем развожусь, любимый женится. Вот будет прикол, если я к тому же умудрилась забеременеть. А что? Возьму и рожу ребёночка. Обхохочемся!
Но ощущение праздника упорно не желало проходить. На эту нашу со-вместную вечность почему-то больше уже ничего не влияло. И сродни стано-вилась кошачья наглость булгаковского Бегемота, отхлёбывающего керосин из примуса, а на известие, что «…это нас арестовывать идут», безмятежно бросающего: «А-а! Ну-ну!..»