Всю музыку мира
в себя я вобрать захотел,
был весел и смел я,
смеялся и пел;
тюльпанами губ
я вцеловывал имя своe
в узорный портал бытия,
и вера моя
не знала сомнений.
Узнала.
На крае обрыва
я поднял коня на дыбы
и вывел свой сорванный голос
из общего хора судьбы.
Согласные в беге
я видел,
как падали в пропасть
забвенья глухого
и скорбное эхо над ними цвело,
умирая,
увядшей листвой упадая,
и тихая смерть светло улыбалась слепая.
И стало мне душно
от этого тленья
в котором послушно
их души искали забвенья.
Мужайся — себе я сказал —
одиночество трудно,
пускай же свершится оно:
отныне
пускай не обманет тебя по весне суета
пробуждения жизни,
и роскошному лету доверчивой лени своей
не вручай,
перед осенью этой, соблазняющей нежностью смерти,
сумей устоять,
а томительный холод зимы не прими слишком близко
к ранимому сердцу.
Ибо может случиться,
что надежда окажется тщетной,
друзей не дождёшься,
и кроме тебя
никто не заплатит по счёту,
когда время придёт уходить,
а оно ведь придет,
даже, если, об этом не думать совсем,
неизбежно.
И поэтому надо спешить
становиться.
&
