И отойдя немного, пал на лицо Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует меня чаша сия, впрочем не как Я хочу, но как Ты.
От Матфея 26:39.
В девятом часу возопил Иисус громким голосом: «Элои! Элои! лама савах фани!», что значит: «Боже Мой! Боже Мой! для чего ты меня оставил?».
От Марка 15:34.
— Ты мне вот что скажи, — делает ли Бог ошибки? – видно было, что все, что он сейчас скажет, не единожды уже было сказано им внутри себя и только ждало собеседника, чтобы полностью излиться на его бедную голову.
— Хочешь сказать, создав Адама и Еву, Бог сделал большую ошибку? – пытаясь отшутиться и не имея настроения вести серьезный разговор, ответил Х.[икс]
— Совершенно и ясное дело, нет, — негодуя воскликнул У [игрек], не принимая легкого тона собеседника. – Я тебе и так скажу, что сделал, когда Иисус его волей появился на наш белый свет. Кто есть Иисус? – не бог, не человек, но и бог, и человек, так? Ты молодой, образованный, о первых вселенских соборах поболее меня слыхал, — все же с чувством тайной гордости заметил У, — и знаешь, что Иисус есть богочеловек. Но это все не важно, это все не то. Все, что есть у Бога в голове, скажем так, все это есть и вокруг нас, и мы тоже. Знает ли он людей? Да, он их создал. Знает ли он Иисуса? Да, как отец знает сына. Да какого же тогда хрена (Х поморщился) он заставил его таки испить свою чашу?
— Ты представь только – появился Он – Мессия, Пророк, Сын Божий. Народец-то всегда был ушлый, охочий до невиданного — неслыханного. А тут представь: кого-то, по слухам, из гроба подняли, воскресили, тысячи одним куском хлеба накормили, одним кубком вина напоили. По воде, опять-таки, ходит. Что тогда человек думает, находясь в одном городе, что и этот пророк, слыша все это? Чего он хочет? – требовательно спросил он, заглядывая в глаза собеседнику.
— Что хочет? – не ожидая вопроса и не улавливая мысли, переспросил Х.
— Известно, чего! Посмотреть, прикоснуться. Получить благодати! Да так, чтобы на всю жизнь хватило, и детям — внукам еще осталось. Уж там служба охраны была у него, как пить дать. Апостолы – не апостолы, но кто-то его охранял от толпы. Не кривись ты, пойми, так и только так могло было быть. Ты думаешь, народ дисциплинированней был, спокойней или идею понимал? Они одно понимали: халява – коснись — и всю жизнь счастлив будешь. Да там же толпа в несколько тысяч была! Сколько там народу передавили, растоптали, скольким в морду насовали, у скольких кошельки срезали. И это только при земном, так сказать, существовании Христа!
А что сталось, когда план бога воплотился? Когда крест символом стал, а жизнь и смерть Иисуса идеей? Молчи, молчи, ты сейчас мне скажешь, что это уже все говорено, что это такое-то учение, направление философско-богословской мысли, или как там это все называется, сообщишь мне, малограмотному, что тот и тот так говорили и сведешь это все к обычной болтологии. А я этого не знаю и знать не хочу!
— Ты мне скажи – за что Он мучился, за что смерть принимал? Он думал, хрипя и плюясь кровью – за них, что только что орали – распни его! А Бог думал – чтоб стал идеей, чтоб и после смерти учил их.
Стал идеей. И что? Сколько его именем людей пожгли, четвертовали, колесовали, зарезали? Ухитрялись, механизмы мудреные придумывали. Не все, но часть – искренне, истово – ради Христа, ради него, Господа нашего, сына Божьего.
И что – подвиг он сделал или злодеяние? Да во второй мировой миллионы этих Исусиков в окопах за других помирали.
— Ты уж хватил, — наконец сумел вставить слово Х, — у тех понятнее было: вот враги, они впереди, позади – родная земля, жены и дети.
— «Жены и дети»! Ты думаешь, у Иисуса и людей, сердцу близких, за тридцать-то три года не появилось? Но это все не то, не то, а главное – вот оно что: Бог – знал или не знал все это? Ошибся он или не ошибся? Я подчас думаю, что злодей он, наш Бог. Черный он, как тьма египетская. И людей выставил — вот мол, свиньи вы какие и твари: сына вам единственного послал и того вы казни предали. И сына своего мучаться заставил. И не то важно, что физически он мучался, а что людей-то он видать, успел полюбить и страдал, на их злобные рожи глядя.
— Ты, право, очень по — средневековому, хоть и ругаешь инквизицию, понимаешь суть христианства. Суть не в этом.
— В чем же? – громко спросил У.
— Известно в чем: возлюби ближнего своего, как самого себя, — спокойно и уверенно, как дело давно для себя решенное, произнес Х.
— Послушай, — задумчиво протянул У, — мне кажется, что музыка, живопись, книги, опять-таки, телевидение…
— Искусство, ты хочешь сказать? – осторожно заметил Х, явно не понимая, куда клонит У.
— Да, да, именно – искусство и религия …
— Наука? – внезапно спросил Х, впрочем не чувствуя по-прежнему мысли собеседника.
— Наука? Нет… не знаю… Впрочем, да, и наука тоже. Они все ковыряются вот в этом, в окружающем, в нас, в конце концов, т.е. в реальности нашей, а создают реальность другую, не нашу. Я не говорю – которой нет, напротив, раз ее создают, значит, наверное, она есть. – тон У несколько изменился. Видно было, что то, что он сейчас говорит, не было столь решенным и очевидным для него. – Я к чему это все говорю. Ты пойми! Не бывает такого: возлюби ближнего своего как самого себя. Не бывает! Нет в природе знака равенства. Ты влюблялся когда-нибудь? Что я спрашиваю… Представь: ты влюблен. Ты любишь ее больше себя или меньше себя?
— Я еще влюблен или у нас уже прочные отношения? – сам не зная зачем, уточнил Х.
— Какая разница, — нетерпеливо воскликнул У.- Отвечай!
— Хорошо. Я не ощущаю себя, я думаю о ней, я забываю себя. Да, конечно, я люблю ее больше себя, — не желая лукавить (несмотря на то, что он начал понимать, куда клонит У), ответил Х.
— А если у тебя интрижка небольшая, отпускной роман, скажем. Вы встречаетесь, но до определенного срока. Каждый понимает, что это так, для тонуса.
— Стараюсь избегать подобных отношений, — сухо заметил Х.
— Хм… Кто бы мог… Интересно. Но не всегда же получается блюсти … придерживаться этого правила?
— Не всегда.
— И при таких отношениях ты любишь эту женщину больше себя, меньше себя? Или ты можешь сказать, что ты любишь ее как себя?
— Понимаю. Чувствую, что ты неправ, но не могу словами… В такой ситуации я больше думаю о себе, больше ощущаю себя, и воспринимаю ее через себя. Я так говорю, потому что не очень люблю слова «любить себя». Но если все мною сказанное принимать именно так, то я люблю себя больше, чем эту женщину.
— Я тебе больше того скажу, я думаю, что когда Иисус мучился, извиваясь на кресте, он гораздо больше любил… – специально сделав паузу, выжидал У.
— Себя? – и не думая так, но, стараясь верно закончить мысль собеседника, сказал Х.
— Ближних. И только сейчас я подумал, что только безразличие ко всему: к себе, к окружающим, апатия, одним словом и будет равенством между любовью к ближнему и к себе. Будь я буддистом, обрадовался бы, ей-богу. Жизнь есть страдание, прервать бесконечную цепь перерождений можно только нирваной – достигнув полного безразличия. Но я не думаю, что Христос призывал нас быть безразличными.
— Хоть в чем-то мы с тобой согласны, — улыбнулся Х.
— Я еще вот что думаю, — медленно помешивая давно остывший чай, продолжил У. – Библия – книга книг, самая читаемая на Земле, так? Ее ведь не читают. У нас сейчас первое поветрие моды прошло, но традиция восстановилась. В России глупые традиции вообще быстро восстанавливаются. Помнишь, раньше император мог быть царем Малыя, Белыя и Великыя Руси, только если он исповедовал православие. И сейчас любой уважающий себя политик – от президента до чиновника в Мухосранске – верующий. Традиция восстановилась.
— Так вот, кого ни спроси – я христианин! Начинаешь спрашивать, интересоваться, и выясняется, что главного – заветов своего Бога он и не знает. Не знает почему? Потому что Библия устарела.
— Библия устарела?! – Х все не мог привыкнуть к парадоксальности рассуждений У и к неожиданным поворотам его мыслей. – Две тысячи лет не устаревала, а тут нате – устарела. Ты в ревизионисты записался? Ты мне только что сам втолковывал, что народ всегда оставался народом. И человек всегда был человеком. И две тысячи лет назад он был человеком. Что написано тогда, актуально и сегодня.
— Человек-то человеком, может и остался, — нимало не смущаясь, ответил У. – Но только вот условия больно круто изменились. Сейчас самый животрепещущий вопрос для молодежи, а, значит, для современности, — какой?
— И какой же?
— Продолжение рода, отношение полов, секса. Спасибо Фрейду. И нечего смущаться, секса в Библии нет, но вопрос затронут. Мне интересно стало, я специально начал пролистывать… Что такое прелюбодеяние?
— Связь с женщиной.
— Вот! И все так думают, и я так думал. А то, что прелюбодеяние – грех, так это из самого слова понятно. Только мы ведь и русского языка не знаем. Прелюбодеяние – нарушение супружеской верности, измена по-нашему. Значит, не всякая связь с женщиной греховна?
— Слишком ты вольно относишься к первоисточнику. Поверь, я не ханжа, но в Библии … – как человек, сразу бесповоротно несогласный с тем, что услышал, Х стал искать в словах собеседника ошибку. – Хотя, ладно, даже если и так. Значит, устарела не Библия, а мы потеряли истинный смысл. А это, извини, не то, о чем ты говорил раньше.
— Нет, я говорю как раз то. Потому что в Библии есть биоритм. Библия – вся в вопросах секса инстинктивна. Все, что препятствует, извращает Божий замысел – грех. А Бог создал мужчину и женщину для того, чтобы они плодились и размножались. И Содом с Гоморрой разрушил Он не потому, что там педерасты жили. Там и женщины были, которые только так сексом и занимались. Пастуха бедного Онана ославили в веках, заклеймили. Наши попы генеральную линию кобчиком чувствуют, потому и твердят: аборт – грех. В Библии – биоритм, дух, наказ четко прослеживается: не трать семя понапрасну. Потому и Онан – грешник, и женщины Содома вместе с мужиками в пепел обратились.
— А у меня вот Машка котят родила. Что делать с ними? Известно, что. Как и всегда – в мешок, камень – и в залив. Чтоб всю жизнь не мучились. Понимаешь, к чему я это все?
— Понимаю. Демография, невозможность завести ребенка и прочий букет, — довольно язвительно произнес Х. – Но если ты все решил, нашел новую библию, возьми и растолкуй всем, что да как.
— Я?! Мне что, заняться нечем? У меня машина сломалась. Хочу движок перебрать, думаю, он барахлит.