Бесконечные очереди, как вереницы муравьев, покрывали гигантские холмы. Эти холмы, совершенно одинаковые, почему-то напомнили Тарасу груди римской волчицы. На всякий случай он посчитал их: грудей, то есть холмов, оказалось ровно семь. Снежные шапки венчали возвышенности, довершая сходство. В очередях не было ни одной женщины. Ромулы и ремы всех возрастов молча ждали, когда наступит их черед. В рваных ватниках, макинтошах и бушлатах, небритые и очень грязные, они напомнили Тарасу пленных французов, которых он бил в двенадцатом году. Он не стал раздумывать над поразительными совпадениями и занял очередь.
– Скажи-ка, дядя, – он похлопал по плечу человека впереди в плаще и ушанке, – здесь проводится конкурс рок-певцов?
Человек обернулся, Тарас увидел пышную бороду и суровые глаза под разлетом дремучих бровей. Старик был такой важный и величественный, что Тарасу стало стыдно за свой вопрос.
– Извините, Лев Николаевич, – сказал он и потупился.
У кого бы узнать, – думал Тарас, разглядывая оборванцев. Он хотел спросить одного толстого мужичка, но тот, судя по выражению лица, говорил только по-французски. Другой, сердитый юноша, едва Тарас приблизился, немедленно потребовал удовлетворения.
– Нет уж, мсье, – ответил Тарас, – удовлетворяйте себя сами.
От этих слов молодой человек пришел в страшное возмущение и достал пистолет. Тарас убежал, но потерял свое место в очереди. Пришлось занимать заново. Теперь перед ним стоял длинный и тощий парень-переросток. Несовместимым с жизнью телосложением он напомнил Тарасу щеколду и брата Степана. Тарас решил рискнуть.
– Господин, – начал он, – разрешите…
– Здравствуй, Тарас! – это и был Степан. – Попеть пришел?
– И ты, Степан? – в ответ спросил пораженный очередным совпадением Тарас.
Вообще-то он знал, что Степан поет, но не подозревал, что до такой степени. Он представил, как в скором будущем проигывает конкурс брату, и ужаснулся. Степан, разгадав его мысли, рассмеялся.
– Вон там прослушивание, – он махнул рукой куда-то на запад.
Тарас посмотрел в заданном направлении: уже стемнело, холмы окрасились в багровые краски заката. Из ворот, образованных наполовину скрытым солнцем, выносили черные гробы с трупами конкурсантов.
– Послушай, Степан, – начал удивленный Тарас и тут же закончил, потому что Степан пропал.
Очереди рассыпались, все беспорядочно бежали по семи грудям, то есть холмам, как будто великан наступил на муравейник. Тарас тоже побежал, наугад, во тьму. Вскоре он оказался на большой дороге. Пришла жара, тропические заросли выползали на асфальт и там, задохнувшись, умирали. Где-то пела сойка, напоминая Тарасу о конкурсе, козодой трещал вовсю, как трещотка. Под навесом пальмовых листьев расположился старый ржавый автобус. Тарас, чувствуя погоню, ворвался в салон.
– Гони! – решительно скомандовал он водителю.
– Долго же мы вас ждали! – сказала полная женщина, поднимаясь с места кондуктора. – Долго!
Она печально вздохнула и отвернулась к окну. Тарас сразу понял, что это гримерша. В заднем проходе между сидениями возник красивый молодой человек. Глядя на Тараса, он трогательно хлопал ресницами – как бабочка крыльями. Не ясно, что именно, но что-то напоминало в нем продюсера.
– Пришел, наконец! – обрадовался продюсер. – Шофер, трогай.
– Сейчас потрогаю, подлец, – ответил из кабины невидимый водитель.
Продюсер развел руками, как бы говоря – ничего не могу поделать, и сел. Автобус не трогался, а в любой момент могли подоспеть соперники во главе со Степаном.
– Что же мы не едем? – спросил Тарас гримершу.
Женщина снова печально вздохнула и оттянула пальцем ворот свитера. Тарас увидел на её шее безобразный шрам.
– Что это? – он спросил продюсера шепотом.
– Каренина! – многозначительно ответил тот и подмигнул.
Тарас открыл рот от удивления. Первое, что пришло ему в голову – была мысль об автографе. Но, услышав топот тысяч крепких ног, он вспомнил о своем деле.
– Так что же мы не едем?
Гримерша опять вздохнула, но промолчала.
– Дура какая! Надо же! – разозлился Тарас. – Эй, водитель!
Водитель не ответил. Продюсер хлопнул ресницами и снова развел руки в стороны, как бы извиняясь.
– Ну сделай что-нибудь! – наорал на него Тарас.
– Ох! – продюсер закатил глаза. – Ладно, попробую.
Он приблизился к кабине водителя и неуверенно, тихо произнес:
– Шофер, трогай!
Какая-то невидимая сила втащила молодого человека внутрь и спустя секунду выбросила в салон. Налицо был открытый перелом голени. Он страшно кричал, временами переходя на древне-арамейский, и хотя Тарас знал древне-арамейский неважно, ему показалось, что речь идет о шофере. Он переступил через рыдающего калеку и решительным шагом направился в кабину.
– Тысяча чертей, – сказал он, – неужели так трудно это сделать! Трогайте, в конце концов!
Никакого ответа. Водитель сидел, закинув ноги на руль, и мрачно пил коньяк. Когда он икал, бренчали шпоры на лакированных сапогах. Золотые эполеты на его плечах вновь напомнили Тарасу события двенадцатого года. Он подумал, что это хороший повод подольститься.
– Да, было время! – доверительно прошептал он водителю в ухо. – Били мы француза!
Краем глаза он заметил продюсера, который на цыпочках, поддерживая руками перебитую ногу, подкрадывался к кабине. Тарас предельно понизил голос:
– Интересная мадам у вас в салоне. Имеет смысл заняться – Каренина! Что скажете?
Позади будто взлетели бабочки: подошедший продюсер быстро хлопал ресницами, швыряясь точками и тире в шофера. Тарас знал азбуку Морзе чуть хуже древне-арамейского, однако даже он понял, что это явный перебор. Поэтому он не удивился, когда шофер схватил продюсера за грудки и с легкостью бросил в лобовое стекло. Стекло разбилось, осколки застучали по асфальту частыми точками и тире. В открытом проеме Тарас увидел черную тропическую ночь, рельсы, пересекающие шоссе, и стоящую на них пожарную машину. Это конец, – решил он, намереваясь отказаться от участия в конкурсе. Шум приближающейся электрички подал ему новую надежду. Пыдыжь-дыжь-дыжь, пыдыжь-дыжь-дыжь, пыдыжь-дыжь-дыжь – все громче и громче стучали колеса, напоминая гитарную игру боем. Через несколько секунд вспыхнули огни фар, и ведущий вагон смял пожарную машину. Тарас увидел, что поезд до отказа забит людьми. Высунувшись в окно, какой-то полуголый человек махал автобусу.
– Степан!!! – воскликнул Тарас.
– Тара-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ас!!! – ответил, проносясь мимо, Степан.
– Куда едет этот поезд? – спросил Тарас гримершу.
– На конкурс… – сказала она и застонала.
Тарас сжал кулаки, ощущая, что готов на братоубийство.
– Тогда едем! Трогай, шофер, иначе я за себя не ручаюсь.
Водитель втопил газ и автобус тронулся. Продюсер, вползая по ступенькам, благодарно мигал уцелевшими веками. Большой Город встречал гостей ослепительным блеском стекла и стальных каркасов. К облакам медленно всплывали воздушные шары, во всех направлениях неслись летающие машины в клеточку, как листы школьной тетради. Автобус остановился у маленького деревянного домика.
– Приехали! – продюсер невероятно ловко для своих переломов спрыгнул на дорогу. – Пошли, пора на сцену.
За ним последовала гримерша. Тарас тоже вышел и приблизился к стене домика, за которой исчезли его спутники. Двери не было, окон тоже. Он обошел вокруг здания, но и там, со всех пяти сторон, не нашел никаких отверстий. Все это напомнило ему дурной утренний сон. Опасаясь, что может опоздать, Тарас принялся ощупывать стены в поисках потайного входа.
– Ну же, быстрее! – послышался голос продюсера.
Тараса вязли за руку и втянули внутрь. Он очутился в темном подвале с разбитой старой мебелью и треснувшим зеркалом. У зеркала стояла печальная гримерша, ужасно напоминая Тарасу пленных французов.
– Надо побриться, – сказала она, глядя в сторону из-под дремучих бровей.
– Не надо! – продюсер возбужденно метался в подвале, очень похожий на Степана и брата щеколду. – Не надо! Некогда!
– Надо! – отрезала гримерша, вынимая из передника какую-то банку.
Она зачерпнула из банки большую порцию крема и стала размазывать по лицу Тараса. Посмотрев в зеркало, он обнаружил, что густо покрыт гуталином. Продюсер подскочил к нему козодоем, и, торопливо орудуя безопасной бритвой, в считанные секунды сбрил бороду, усы и баки. Где-то за стеной бухали ударники и трещотка, напоминая Тарасу конкурс. Бритое лицо в зеркале странным образом походило на продюсера. Тарас подумал, что реальность распадается, но вспомнил о дурном утреннем сне. Значит, распадается совсем не реальность, – размышлял он по дороге на сцену. Зал битком набился мужчинами в рваных ватниках, макинтошах и бушлатах. Притихшая с появлением певца толпа, открыв большой рот, напряженно ждала начала выступления. В переднем ряду Тарас заметил сердитого юношу с голым торсом брата и пистолетом. Юноша смеялся так, словно уже выиграл конкурс рок-певцов. Тарас понял, что опоздал, но отступать было поздно – за спиной Москва. Зажмурив глаза, он отчаянно запел:
– Скажи-ка, дя-я-я-я-я-я-дя, ведь неда-а-а-а-а-а-а-аром…

Тарас проснулся весь мокрый. Он резко принял сидячее положение и испуганно оглядел комнату. На полке у стены выстроилось потрепанное собрание сочинений Толстого. По телевизору шла какая-то передача о животных – на блеклом от солнца экране бабочка порхала с травинки на травинку, поражая мощным размахом крыльев. Тарас улыбнулся. Он встал и отправился на кухню. Раскорячившись на табуретке у окна, Степан стрелял из пневматического пистолета по бумажным самолетикам, в которые сворачивал клетчатые тетрадные листы. Он сидел в одних штанах, на правой лопатке красовалась татуировка, изображавшая собаку с двумя детьми. С улицы доносилось неумелое бренчание гитары, и козлиный голос пел что-то суицидальное.
– Доброе утро, – с благодарностью сказал Тарас.
– Добро пожаловать, коли не шутить, – загадочно, как всегда, ответил брат, и Тарас окончательно успокоился.
Он быстро сварил кофе, и закурил только после нескольких горячих глотков. Кофеиновый дурман пересилил тошноту от утренней сигареты, приведя Тараса в благостное опьянение.
– М-да… Да… Да уж… – снова и снова повторял он, припоминая утренний кошмар.
– Тебя переклинило? – Степан спустил курок и парящий в отдалении самолетик едва заметно дрогнул.
– Что? – Тарас задумчиво посмотрел на брата.
Над головой Степана открывался типично городской пейзаж: гигантские башни многоэтажных домов с блестящими крышами, испещренные бесконечными вереницами окон… Тарас поперхнулся и выплюнул кофе на пол. Он откашлялся и снова посмотрел на пейзаж. Домов было семь. Они явно напоминали заснеженные холмы, покрытые очередями муравьев.