Руфочка

Вы не знаете Руфочку? Не может быть! Это такая маленькая, щупленькая старушечка, вся седая, личико в морщинках, и каждая морщинка словно улыбается, отчего кажется, будто Руфочка вся светится. Она всегда аккуратно причесана, все на ней чистенькое, отглаженное, на голове непременная шляпка, в руках саквояжик, ходит она мелкими шажками, но очень быстро. И, несмотря на свои 85, очень бодра.
Летом она уезжает за город собирать травы, а затем делает из них вкуснейшие настойки. Не пробовали? Напрасно. Загляните к ней как-нибудь в воскресенье, Руфочка гостям всегда рада. Она непременно достанет голубую скатерть, на которой еще ее дед гостей потчевал, поставит сервиз «с вензелями» (Руфочка утверждает, что сам император с императрицей, правда непонятно какие, из этих тарелок кушать изволили), выложит на стол все содержимое холодильника, нальет рюмочку своей замечательной настойки и угостит порцией увлекательных историй, по большей частью ею же выдуманных, но, поверьте, удивительно захватывающих.
На Новый Год Руфочка обожает делать всем подарки, и не просто сунет вам в руки какую-нибудь чашку или игрушку, а все обернет красивой бумагой, бантик пришпилит, еловую веточку вставит, так что если с утра настроение у вас было неважное, то к вечеру обязательно поднимется. Вот только про Руфочку отчего-то все забывают, и она частенько остается без подарков. Но она не обижается. Честное слово, не обижается.
У Руфочки несметное количество знакомых, тут тебе и композитор, автор страшно известных шлягеров, и художник, он все время выставляется на Крымском Валу, и мастерица по бисероплетению, ее вечно приглашают на телевидение, но у нее нет времени, и какой-то журналист, и чудный ортопэд, и … В общем, кого только нет.
Да, дел у Руфочки невпроворот. Так что напрасно злые языки клевещут, будто делать ей нечего, ни семьи, ни детей, живи в свое удовольствие, пей по воскресеньям настойки, ходи в кино, приглашай гостей. Нет, это не так. Дело в том, что Руфочка все делает для других. У нее есть мечта, чтобы все люди дружили, любили друг друга и ценили. А она, Руфочка, будет в этом деле посредником.
Я никогда не могла понять, почему тетя Рая, а именно так и звали Руфочку, называла себя этим дурацким именем. В моем представлении Руфочка должна быть непременно толстой, черноволосой, с красными вульгарными губами, а тетя Рая легкая, как перышко, почти прозрачная, а если и подводит губы, то только бледно-розовой помадой. Но сама Руфочка называть себя по-другому категорически запрещала, даже не позволяла прибавить к имени «тетя», или «баба», Руфочка и все тут. «Все молодится», — злобно язвила Полина, соседка Руфочки по коммуналке.
Тетя Рая была лучшей подругой моей бабушки. Они были знакомы с юности, вместе жили в Казахстане, затем в эвакуации в Сибири, потом переехали в Москву. Была у них и третья закадычная подруга, Клавдия Ивановна, но она жила в Ленинграде, нынешнем Санкт-Петербурге, и потому виделись они крайне редко, хотя связь не обрывали. Бабушка всегда жалела Руфочку, и говорила, что все это ее дурацкое поведение, а именно так она и выражалась, надуманное, а на самом деле она совсем другая. При этом бабушка вздыхала и уходила на кухню. Когда бабушка умерла, Руфочка «досталась мне по наследству». Надо сказать, наследство это меня несколько утомляло, но все же время от времени я к ней забегала. К тому же отвязаться от Руфочки было очень сложно. Она как конек-горбунок возникала перед глазами именно в тот момент, когда я намеривалась тихонько прошмыгнуть мимо ее двери и убежать. Руфочка радостно распахивала дверь и всплескивала руками: «Оленька, детка, как же ты выросла!» Расти к тому времени я уже давно перестала, но Руфочка, видимо, имела на этот счет собственное мнение. «Совсем забыла старуху, — продолжала она, сокрушенно качая головой, и хитро добавляла, — сегодня я открыла мятную». И как-то так вышло, что забегать к Руфочке вошло в привычный график моей жизни, и я даже стала получать от этого удовольствие. Мне нравилась ее голубая скатерть, сервиз с вензелями, который они вместе с моей бабушкой когда-то купили в местном универмаге, нравились ее рассказы, нравилось то чувство удовлетворения и покоя, которое она вносила в мою жизнь. К тому же она знала историю моей семьи, была последним источником, из которого я могла узнать о жизни моей покойной бабушки.
У Руфочки был какой-то загадочный племянник, которого никто никогда не видел, даже вездесущая Полина. Но он существовал, это точно. Узнавали о его появлении мы по коробкам конфет, о которых Руфочка как-то устало говорила: «Племянник дал», именно дал, а не принес, не подарил. Где? Когда? При каких обстоятельствах? История об этом умалчивала. Надо сказать, что этот самый таинственный племянник имел вполне конкретные намерения: он был единственным Руфочкиным наследником и претендовал на ее площадь. Правда, с площадью не все было просто, дело в том, что наш дом (я жила этажом выше) представлял собой жуткую рухлядь и подлежал выселению. Длилось это не одно десятилетие, и хотя дом давно был признан аварийным, мы продолжали сидеть на чемоданах, в то время как приватизировать жилплощадь нам не позволяли, как и прописывать кого-либо. Таким образом, племянник получить Руфочкину комнату не мог, но он претендовал на ту квартиру, которую Руфочка получит взамен старой. Все мы, как люди выросшие в Центре, разумеется, уезжать никуда не хотели, но прав у нас не было никаких, и потому выбирали лучшее среди худшего. Для Руфочки выезд из Центра был смерти подобен, но, в конце концов, и она махнула рукой, доверив мистическому племяннику выбирать за нее. «Я все равно там долго не проживу», — вздыхала она. А вот племяннику было вовсе не все равно, и он страшно привередничал, отметая Бутово, Марьино, Митино и прочее. На что надеялся, непонятно. Но Руфочке это было только на руку, поскольку она продолжала сидеть в Центре. «Умереть спокойно не дают», — сокрушалась она. «Да ладно, — язвительно вставляла Полина, — ты всех нас переживешь».
Вообще, Полина была бабой бесцеремонной и наглой. Язык у нее был поганый во всех отношениях. И под предлогом правды-матки она резала в глаза такие гадости, что любой другой человек непременно бы обиделся, но только не Руфочка. Иногда мне казалось, что она просто жалела Полину. А Полина была вечно не в духе, беспрерывно кричала и сквернословила по поводу и без такового. «Тебе-то чего, — говорила она Руфочке, — сиди себе, бездельничай, ты детей, как умная, не завела. А у меня вот, все на моей шее, поглядите на них». И она хватала за ухо первого попавшегося внучка, которых у нее было четверо. «Жрать нечего, — продолжала Полина, — дочь без работы третий месяц, сын, тунеядец, все диссертации пишет! А у тебя баночки да скляночки, бантики на коробочках! Тьфу. Бездомным кошечкам сосиски покупает! Лучше бы мне купила!» При этом она упирала в жирные бока мощные кулаки и сверлила Руфочку ядовитым взглядом. «Ну что ты, Полиночка, мне тоже не просто», — тихонько возражала Руфочка. «Не просто ей! – скривившись, передразнивала Полина. — А ты чего здесь делаешь?» Последняя фраза предназначалась Полининому мужу Аркадию Ивановичу, который за спиной супруги виновато разводил руками, и скандал перемещался в их комнату. А Руфочка уходила к себе. И тогда другая соседка, Наташа, к которой Руфочка особенно благоволила, заглядывала к ней в комнату, чтобы успокоить оскорбленную Руфочку, но непременно заставала ту напевающую какой-нибудь мотивчик, словно бы ничего и не случилось.
Наташе было 30 лет. Она была недурна собой, но принад-лежала к тем типам женщин, которым отчего-то не везет с замужеством. Все ее мужчины рано или поздно отчаливали к другим, а она все продолжала ждать своего, не принца, нет, обычного мужика, который бы разделил с ней жизнь. А такового все не предвиделось. На что Полина неизменно говорила: «Ничего, квартиру дадут, тут же претендентик сыщется» И Руфочка шла успокаивать Наташу. И так изо дня в день.
Если вы познакомились с Руфочкой недавно, она вполне может показаться вам сумасшедшей. Вот представьте себе такую ситуацию: отлавливая вас по разным углам, Руфочка настоятельно предлагает заглянуть к ней на пироги и мятную настоечку. Исчерпав все разумные доводы, а именно: отсутствие времени, огромное количество работы, свидания, встречи, гости, дети в детском саду, родительское собрание в школе, театр, кино, цирк и прочее, вы, наконец, тяжело вздохнув, соглашаетесь, и сообщаете, что завтра в семь будете у нее. Ах, умиляется Руфочка и мчится в магазин готовиться к вашему визиту.
Опоздав минут на десять, вы стоите у ее двери, раздражаясь этой навязанной и как всегда не ко времени встрече, звоните положенные 2 звонка… Звоните, звоните, звоните. А дверь-то вам никто не открывает. Тут вы слышите, как разъяренная Полина что есть силы вопит: «Руфочка, черт возьми, ты что, оглохла на старости лет?» Дверь распахивается, и злобная Полина сверлит вас ненавидящим взглядом. Совершенно растерянный, вы идете к Руфочкиной комнате, киваете соседям, «Здрассьте», и ощущаете себя полным идиотом, потому как выясняется, что вас особенно-то и не ждали. Постучав в комнату, вы застаете Руфочку, увлеченно следящей за любовными перипетиями очередного мексиканского сериала. Увидев вас, она всплескивает руками, и удрученно произносит: «Склероз-батюшка!», и тут же мчится на кухню. Затем достает голубую скатерть, сервиз с вензелями и все, все, все, что только можно поставить на стол.
Вы уходите от Руфочки в сметенных чувствах. С одной стороны, вы страшно рады, что наконец-то от нее отвязались, а с другой, вам немного стыдно, за то, что так долго избегали эту милую и очень одинокую старушку. Но, в конце концов, радость побеждает, и вы думаете только о том, как бы не попасться ей на глаза в следующий раз. Хотя, поверьте, это совершенно невыполнимо.
А еще бывает так. Приходите вы к Руфочке в положенное время, а она, уже одетая, хватает вас за руку и куда-то тащит. Вы, конечно, упираетесь, не понимаете, чего от вас хотят, но все же поддаетесь и покорно следуете за Руфочкой, попутно пытаясь выяснить куда именно. «О! — восклицает она, — я познакомлю вас с изумительным человеком, Ниной Ивановной. Тонкая женщина! Врач! Необыкновенный человек!» «А она знает, что я тоже приду?» – неуверенно спрашиваете вы, подозревая неладное. Руфочка бросает на вас уничтожающий взгляд и торопливо шагает дальше. Дверь открывает сама женщина-врач. Увидев Руфочку, она тяжело вздыхает, и тут вы понимаете, в какую идиотскую ситуацию вас втянули. Но ничего не остается делать, и вы проходите в квартиру. «Раздевайтесь», — говорит женщина-врач и исчезает на кухне. Вскоре вас, как сироту, сажают на табуретку за крохотный кухонный столик и наливают жидкий чай. Руфочка вся сияет. Она без умолку щебечет, а женщина-врач привычным движением достает прибор для измерения давления, так же привычно нацепляет его на Руфочкину руку, затем, ничего не сказав, снимает. И вот тут воцаряется гнетущая тишина. Затем женщина-врач вскакивает, начинает что-то делать, постоянно убегать из кухни, давая всем видом понять, что она очень занята. Но Руфочка этого не замечает. Женщина-врач раздражается все больше и больше, скорость ее передвижения по квартире увеличивается с каждой минутой, она громко хлопает дверьми, беспрерывно заглядывает в холодильник, сиюминутно подбегает к окну, и, наконец, не выдерживает: «Сейчас дочь с внуком вернутся!» — говорит она сердитым и виноватым голосом одновременно. Вы понимаете, что это тонкий намек, вскакиваете, хватаете Руфочку за руку и скачками вылетаете из квартиры. При этом чувствуете себя прескверно, и вам хочется изо всей силы потрясти Руфочку и спросить, неужели она не понимает, что ее попросту никто не ждал, а незваный гость, как известно, хуже татарина. Вы мечете на Руфочку уничтожающие взгляды, так и осыпая ее иголками, но она ничего не замечает. Опершись на вашу руку, Руфочка семенит и приговаривает: «Какая женщина! Какая женщина! Просто чудо!» В этот момент вы ненавидите Руфочку, женщину-врача, которая уж точно не при чем, а больше всех себя, потому что позволили Руфочке втянуть вас в эту дурацкую затею.
А дом наш тем временем расселяли, видимо нашелся инвестор, готовый его сломать, а на этом месте построить новый, коммерческий, с огромными балконами и дорогущими квартирами. В один прекрасный день Наташа вдруг согласилась уехать в Марьино. И уехала. Как же суетилась Руфочка! Она металась по квартире, как безумная, что-то складывала, связывала, проверяла, в общем, всячески путалась под ногами, обостряя и без того нервозную атмосферу. Конечно, на Руфочку все кричали, Полина кидалась, как цепная собака, Аркадий Иванович пытался Руфочку усмирить, но не смог, Наташа умоляла не мешаться. В конце концов, вещи были собраны, и, получив на прощание массу ненужных указаний, Наташа отбыла в Марьино. «А мы решили в Митино, — сказала Полина. — Дочь говорит, там неплохо. Так что, Руфочка, скоро одна останешься, будешь жить, как в отдельной квартире». «А что мне еще остается? — сокрушается Руфочка. — Племяннику все не нравится. Говорит, ждет. Чего ждет?» Руфочка разводит руками, и уходит в свою комнату.
Эх, довыбирался! Не получил племянник квартиру, только напрасно потратился; конфеты давал, давал, а толку – ноль, дырка от бублика, а не квартира ему досталась. Так ему и надо! Померла Руфочка. Да так неожиданно. Еще с вечера была бодра и весела, а ночью умерла. Тихо, мирно, без боли, без страданий, уснула и не проснулась — видимо, заслужила.
А накануне мы с ней в парке гуляли. И погода была такая хорошая: солнышко снега подтопило, в ручейках зазвенело, заискрилось, понеслось по весенней улице, покатилось с крыш бриллиантовой капелью. Руфочка, как обычно, без умолку щебетала. Точь-в-точь, как птички, что кругом летали, — делилась впечатлениями о Наташином отъезде. И вдруг говорит: «Я тоже скоро перееду: вчера племянник звонил, сказал, что вариант подобрал, осталось какие-то бумаги подписать, завтра утром приедет. Обещал на новую квартиру холодильник купить, а то моему-то уж лет 40. Так что разлетимся по разным концам Москвы». Она тяжело вздохнула, прикрывшись сухонькой ручкой, посмотрела на солнце и тихо-тихо спросила: «А ты-то хоть ко мне приезжать будешь?» «Ну конечно буду, — нарочито веселым голосом отвечаю я. — И я, и мама, и Наташа, и Полина. Только успевай гостей встречать!» Ой, не верит Руфочка, и я не верю. Но я к тебе, Руфочка, обязательно приеду, честное слово, клянусь. И впервые в жизни я вижу в Руфочкиных глазах слезы.
Утром пришел племянник, а документы подписывать уже некому. Грустно. Смерть свою она, безусловно, почуяла заранее. Как-то за неделю передала мне коробку, а там старые фотографии, кое-какие украшения, книги и сервиз с вензелями. Я отказалась, а Руфочка ни в какую, бери и все, а то обидишь. Все-таки впихнула. Так и раздала Руфочка все более или менее ценные вещи. Племянник кинулся, а ничего уже нет, и спросить не с кого, да и чего спрашивать, он же у нее не был, вещей не видел, чего искать не знает. Рвет племянник на голове жиденькие волосенки, зря опись не составил, опростоволосился, Ваньку свалял, вот и обдурили. Все пропало, все. И похоронные деньги пропали, они у Руфочки в верхнем ящике комода лежали. Об этом все знали. Открыли ящик, а денег нет. Наташа пристально смотрит на Полину. Я знаю, о чем она думает. Я думаю о том же. Но доказательств у нас нет, а на нет, как говорится, и суда нет. А Полина глаза не отводит, мол, смотрите, сколько хотите, все равно дырку не просверлите. Так и пришлось скидываться. Мы с Наташей больше всех дали. Племянник ничего не дал, и так напрасно потратился. И на похороны не пришел. Жалкий он какой-то. Уже не молодой человек, а… Впрочем, мое ли это дело. Зато приехала Клавдия Ивановна со старшей дочерью. Вошли две старушки рука об руку, одна старенькая, другая совсем старенькая. Клавдия Ивановна ко мне подсела. «Ты, — говорит, — очень на Машеньку похожа. Просто удивительно» И смотрит на меня светлыми голубыми глазами. То, что я похожа на бабушку, я знаю, но только странно слышать «Машенька». Бабушку при жизни все Манькой звали, а тут «Машенька». Даже как-то неправдоподобно. А Руфочку Клавдия Ивановна называет Раечкой. «Теперь и мне пора», — говорит она и улыбается. «Мама», — возмущается дочь, но Клавдия Ивановна только рукой машет.
Остановились старушки у нас, и вечером Клавдия Ивановна достала из старенького чемодана коробку фотографий и передала мне. «Все как-то случая не было, — сказала она, — да вот представился». Весь вечер мы их смотрели, а Клавдия Ивановна все рассказывала, рассказывала, рассказывала: вот твоя бабушка, это в Казахстане, а это в Москве, сразу после войны, а это в Ленинграде, мы здесь все вместе, втроем, 62 год. А это кто? Господи, Руфочка, с какими-то детишками? Клавдия Ивановна вздыхает. Не с какими-то, это ее дети. Да-да, не удивляйся. Она никому не разрешала об этом рассказывать, запретила. Теперь уж чего. Двое у нее было. Девочка, 8 лет, Наташенька, и мальчик, 3 годика, Сашенька, такой хороший, такой живой мальчик. Все бегал, тетя Клав, тетя Клав, пойдем прятаться. Очень любил в прятки играть. Мы тогда в эвакуацию, в Сибирь ехали. Раечка как раз неделю назад похоронку получила, муж на войне погиб. Не помню, на какой станции, кажется… нет, не помню. В общем, Раечка за хлебом пошла, а тут бомбежка, как раз в этот вагон… Страшно. Клавдия Ивановна отворачивается, достает платок и вытирает слезы. Она не помнит, как называется станция, но хорошо помнит Раечкины глаза, помнит, как кричит Раечка, как бросается в огонь, как ее хватают, почти уносят. А она все кричит: пустите, там мои деточки. Врете, врете, живы они, живы. Я же слышу, как они плачут, слышу, не трогайте, уйдите, дайте мне их вытащить, они же там, в огне.
Она потом долго молчала, продолжает Клавдия Ивановна, а в глазах – ничего, понимаешь, ничего. Это невозможно передать, это надо видеть. Сядет у окна, руки стиснет, аж до белизны, и сидит, не ест, не пьет, все смотрит, смотрит, а потом вдруг запоет, тихо так, словно Сашеньку спать укладывает. С нами не разговаривала. Ни с кем не разговаривала. Мне кажется, она умереть хотела. Да Бог не дал. Клавдия Ивановна снова плачет. А потом как-то утром ворвалась в комнату, вся сияет и говорит: «Руфочка есть хочет. Дайте пирожок». Мы думали, она сошла с ума. Может, так и было. Но только после этого она прозвала себя Руфочкой, нам о детках своих говорить запретила категорически, говорит, нет деток, нет Раи, а есть Руфочка. Какое ей дело до чужих детей. И долго так ничего о них не говорила. Году, наверное, так в 70-м только и заговорила. Как-то сказала мне, что Наташенька ей часто снится, а Сашенька ни разу не приснился. А Наташенька все плачет, говорит, мамочка, жарко мне, полей водички. Наверное, плохо ей там, а Сашенька в Раю. Она за Наташеньку по две свечки всегда ставила. В Церковь? Конечно, ходила, а ты не знала? Вот видишь, ничего ты о ней не знала.
Это правда, оказывается, я действительно ничего о ней не знала. Но теперь перед моими глазами стоит совсем другая Руфочка, не та, которую знали все, а та, которой она была на самом деле. Человек, тихо и незаметно пронесший через всю жизнь огромное горе, не позволив себе и капли уронить на нас. Теперь я понимаю, какими мелочными казались ей оскорбления Полины, какими бессмысленными…
Мне безумно стыдно за то, что я была так слепа и не увидела в ее глазах той боли, которая лежала на поверхности; мне безумно жаль, что я уже ничего не смогу исправить и даже не смогу вымолить у нее прощение; мне безумно больно от того, что слишком много не успела ей сказать, и слишком много не успела спросить. Но я благодарна судьбе, за то, что встретила ее на своем жизненном пути, и она так долго шла со мною рядом, укрывая теплом своей души. Спасибо тебе, Руфочка, за то, что ты была в моей жизни.